Мой удивительный мир

ВЛАСТЕЛИНЫ НЕБА

Читатель уже заметил, что я неравнодушен к образу парящей птицы. Да, это так. Почему, не знаю, но зрелище парящей в небе на неподвижных крыльях птицы всегда вызывало у меня величайшее, ни с чем не сравнимое благоговение; это одна из тех немногих картин природы, на которые я могу смотреть, не отрываясь, часами, тем более сейчас, когда численность крупных птиц (а парят больше крупные пернатые) за последние десятилетия резко сократилась. Справедливости ради нужно сказать, что с большим интересом наблюдаю за полетом и других созданий, которые могут хоть неподолгу скользить по воздуху, не взмахивая крыльями — бабочек-парусниц, крупных стрекоз. Ну и, конечно же, изделий рук человеческих — планеров.

Но я хотел рассказать здесь о пернатых парителях. Одно из первых воспоминаний, связанных с ними, такое. Нередко свою кровать я выставлял вечером во двор (ночи-то в Крыму летом очень теплые) и засыпал под сказочное мерцание звезд (не оттуда ли у меня неравнодушие к ночным дальним светилам?), а пробуждался от пения птиц и яркого света. Открыв глаза, первым долгом осматривал голубое высокое небо и в нем видел либо стайку звенящих быстрокрылых стрижей, уже вылетевших на первый утренний промысел (они ловят в вышине мошек), либо кружащего грифа или коршуна. Я не знал, что эти птицы парят над городом неспроста (об этом расскажу ниже), а просто наслаждался их плавным, волнующе-красивым полетом.

Кружит этакий великан в выси, ни разу не взмахнув крыльями, и делается все меньше и меньше — это нагретый уже жарким утренним солнцем воздух устремляется вверх, вознося с каждым витком спирали пернатого планериста к зениту. Какой же величественный силуэт у парящих крупных хищников с широкими, зубчатыми на концах крыльями! Совершенно не разбираясь тогда в орнитологии, науке о птицах, я замечал, что они были разными и по цвету, и по размерам. Были почти черные, большие; были снежно-белые (иногда они почему-то парами летали вместе — белая и черная птицы); были бурые и серые; были и пятнисто-рябые, небольшие. А изредка пролетал гигант с крыльями золотисто-коричневого цвета, отороченными сзади черной косой каемкой. У него была белая голова и загнутый вниз, тоже белый, клюв. Златокрылый великан парил большей частью очень высоко, и я разглядывал его в бинокль, который еще с вечера специально клал рядом с кроватью.

А днем, правда изредка, порой происходило необыкновенное событие. О приближении его оповещали громкие вопли с соседних дворов, хлопанье палками по доскам сараев… Это мои сверстники и ребята постарше, разводившие голубей (тогда многие держали большие их стаи), замечали в небе ястреба или сокола, уже занявшего над голубиной стаей выгодную воздушную позицию. Крик и стук доходили до исступления, но повелитель неба не обращал на это внимания и зоркими глазами выбирал себе жертву. Мгновение — и вот уже в небе, рассекая воздух тугим ракетным звуком, несется нечто продолговатое, форму которого и не разглядеть. Не уловить и момент удара: лишь перышки бедолаги вспыхнут облачком-взрывом и отлетят в сторону. Я ненавижу жестокость и насилие, но это зрелище, в отличие от моих ровесников-соседей, меня всегда почему-то восхищало — до чего точным и красивым был удар птицы, несколько секунд до этого бесшумно парившей в высоте на широко распластанных крыльях.

А однажды случилось такое. На улице, прямо к моим ногам, упала с неба… голубиная голова. Я посмотрел вверх, но там уже никого не было: событие совершилось, пике хищника было, видимо, почти удачным, лишь головка голубя от сильного толчка оторвалась (голубеводы знают, что она держится у птицы очень слабо) и упала вниз. О воздушной трагедии говорила лишь эта «деталь», шмякнувшаяся о камни, да облачко белых и рыжеватых перьев в синей вышине.

И получается: все то, что в природе взаимосвязано и отработано миллионолетней эволюции — высокоэстетично. Даже охота хищника. Ему нужно осмотреть как можно больше пространства, а для этого — подняться высоко над землей. Широкие крылья помогут это сделать даже без единого взмаха: нужно только поймать телом струю теплого ветра, дующего снизу вверх, который невидимо поднимается над прогретыми солнцем местами. И эта вертикальная теплая «тяга» возносит птиц порою так высоко, что их и не видно невооруженным глазом.

Впрочем, парят птицы не только из отряда хищных. Отлично и очень красиво планируют аисты. Их полетами мы с семьей наслаждались целое лето на Западной Украине (мне пришлось недолго поработать в Тернопольской сельскохозяйственной опытной станции). Аистиных гнезд в этих краях очень много — на деревьях, хатах, старых церквах, новых домах. Летит над тобою этакий могучий черно-белый великан, поводя длинным красным носом то налево, то направо: осматривает, что и как тут у нас на земле, и не шелохнет крыльями.

Наверное, так же вот летали когда-то над землей крупные крылатые ящеры птеродактили. Из живших в юрском и меловом периодах (схема на стр. 68) птеродактилей самым громадным был птеронадон: а в размахе крыльев этот живой планер достигал почти 8 метров![13] Паря над морями, он на лету выхватывал из них рыбу беззубым клювом, очень длинным — иначе ведь, слишком снизившись, можно было угодить в воду и больше не взлететь. И вообще птеронадон — загадка для ученых: с ровного места такое сверхдлиннокрылое, но коротконогое (смотри рисунок) существо не взлетит. Разве что при сильном встречном ветре?

Да что там птеронадон! Помнится, зайдя однажды в отцовскую мастерскую, где в тот день никого не было, я услышал какую-то громкую странную возню, что-то гремело, билось о железо и верещало. Оказалось: в отверстие жестяной выхлопной трубы движка, выведенной через потолок и чердак наружу, залетел… бедняга стриж, провалившийся до самого нижнего колена трубы почти к мотору. Разъединив трубу, отец извлек стрижа; он зло пищал и кусался. У птицы были удивительно длинные, узкие, острые на концах крылья. Отец вынес стрижа во двор и положил в метре от деревянного столба домашней радиоантенны (в те поры радиолюбители строили для них громадные мачты). Стриж выглядел совершенно беспомощным и даже не делал попытки взлететь: длиннющие крылья его волочились по земле. Осмотревшись, птица увидела столб. Доковыляла до него и довольно быстро стала карабкаться по столбу вверх. Мы с нетерпением ждали, что будет дальше. Стриж дополз где-то до двухметровой высоты, глянул по сторонам, примерился, оттолкнулся от столба короткими лапами, раскинул свои узкие крылья, упал вниз, но тут же, у самой земли, крутой параболой взмыл вверх; мелькнул там, как черный изящный полумесяц, — только мы его и видели.

Аистам же взлетать легче, чем птеродактилям и стрижам — у них длинные сильные ноги. Взлетая, они машут крыльями, но, если позволяет высота или встретится вертикальный теплый ветерок, с удовольствием раскидывают свои бело-черные широкие крылья и парят. Особенно запомнилась нам с сыном Сергеем одна картина. Тихий осенний день, высокие готические башни старинного костела в тернопольском селе Сухостав, а за ними, только на большой высоте, огромная, сотни в полторы, стая аистов, не шелохнув крыльями, медленно скользит на юг, наверное, в Африку…

И еще очень красиво парят пеликаны. Я видел это когда-то над берегом Азовского моря. Те в скользящем полете совсем похожи на древних носатых птеродактилей.

Я уже писал, что численность многих крупных птиц у нас местами резко сократилась; что касается орлов и грифов — то их стало меньше во всей стране. Орлам трудно теперь найти спокойное место для гнезда и обеспечить себя и своих детей добычей. Пойманные же птицей суслики и другие грызуны могут накапливать в своем теле многочисленные ядохимикаты, применяемые на полях. Сами грызуны как-то справляются с химией, «привыкли», что ли, а вот питающиеся ими смелые мощные птицы оказались существами гораздо более нежными. И пошел орлиный славный род на убыль: редко-редко встретишь теперь в средней полосе страны, в Западной Сибири, на Урале гордо парящего повелителя неба. Во всяком случае в окрестностях Исилькуля Омской области, да и Новосибирска, их теперь нет совершенно. А ведь всего лет двадцать-тридцать тому назад были!

Сейчас придется ненадолго отвлечься от основного предмета этой главы — но именно затем, чтобы вновь вернуться к парящим в небе.

Еще с раннего детства мне нравились картины художника Самокиша — крупного советского баталиста и анималиста[14], моего земляка, жившего в Симферополе (однажды отец на улице сказал мне: «Гляди — вон идет Самокиш!» — и я увидел усатого, чуть сутулого старичка, несшего свернутые в трубку холсты). Вздыбленные или скачущие во весь опор кони, пулеметные тачанки, рубящиеся в смертельных схватках всадники — картины этого художника так же неотделимы от моего детства, как неотделимы от него виртуозные, полные динамизма рисунки пером Самокиша, фронтового художника-документалиста первой мировой войны, которыми щедро были заполнены страницы дореволюционных журналов «Нива», хранившегося у нас толстыми кипами. И встречаясь теперь с картинами Самокиша, этого славного усатого красноармейца в буденовке, так здорово писавшего любимых им лихих коней, — а картины его есть во многих музеях страны — я как бы встречаюсь со старыми, испытанными и верными друзьями, оставшимися в живых. Ведь 27 октября 1941 года в керченском порту полностью сгорела экспозиция Симферопольской картинной галереи, во время страшной бомбежки фашистской авиацией.

В самом начале тридцатых годов, когда мне было года три-четыре, отец сводил меня на очередную выставку, где были и картины нашего Самокиша — с его конниками-буденовцами, битвами за Сиваш и за Красное знамя. Но была среди них одна, непохожая на остальные, как бы выпадающая из общей героической батальной темы. Опаленная знойным солнцем улица. Вдали, у хибар — худые, в лохмотьях, люди. А на первом плане — высохший на солнце лошадиный труп. На этикетке было написано: «Н. С. Самокиш. Голод в Крыму. 1923 год». Не знаю, цел ли этот большой холст сейчас, но уж очень запомнилась мне эта, казалось бы, странная картина[15].

Однако для меня тогда она вовсе не была странной — наоборот, очень правдивой и чем-то даже близкой. «Хмурое утро» молодой Советской республики, еще не успевшей встать на ноги, но уже истерзанной Врангелями и Деникиными, колчаками и антан-тами, совпало по времени с моим ранним детством. И в числе самых первых моих воспоминаний, кроме ярких и радостных картин, стук нищих под окном, и именно вот такие, как на том холсте у Самокиша, трупы лошадей.

Видел сам, да и не раз, смерть лошади на улице.

И я вовсе не догадывался, что именно поэтому парили над городом странные красивые птицы: они видели внизу свою исконную пищу — падаль. Это были не орлы, не соколы и не ястребы, которые питаются только свежим мясом, добытым в в открытом бою. Из книг я узнал, что среди отряда хищных птиц есть группа таких, которые питаются именно павшими животными. Ведь в природе все закономерно, и все ее звенья связаны в сложные цепи. Отживет тот или иной зверь отмеренный ему век и умирает. Но почему его останки должны доставаться только микробам и мухам? И природа давно предусмотрела это, «назначив» для ликвидации мертвых животных некоторых зверей и птиц — санитаров-«профессионалов».

И если отбросить предубеждения и лишнюю брезгливость, то оказывается, что они делали очень нужное и важное дело: когда в степях, лесах и горах было много разного зверья, птицы очищали природу от падали, за счет которой и существовали сами, и растили потомство. В этом был глубокий смысл: мертвое прямым образом превращалось в живое. И не просто в живое, а в своеобразное, особенное украшение неба. Вот этого уже у них не отнимешь: величественнее парящих грифов, на мой взгляд, нет в полете ни одной птицы.

Только спуститься на улицы они, конечно же, не решались и кружили, кружили над городом, отлично видя даже с огромной высоты «зря пропадающую» пищу. Кстати, среди пернатых именно у грифов наиболее острое зрение, намного острее человеческого.

И вот теперь я могу назвать всех этих птиц, что в детстве кружили над городом в светлом утреннем небе.

Белые (иногда розовато-белые) парители с темными концами крыльев. Очень красивые в полете птицы, только люди дали им совсем неблагозвучное название — стервятник. А молодые «стервенята» — темно-бурые, почти черные. Вот почему я видел иногда белую и черную птиц, летящих вместе: наверное, это были мать с сыном. Ну а насчет названия, так у красивейших и безвредных наших растений есть такие имена, как «волчье лыко», «бородавник», «вшивка», «икотник», «клоповник», «мокрица», «язвенник»…

Неофрон (латинское название стервятника) относится к подсемейству грифов семейства ястребиных отряда дневных хищных птиц. Кстати, неофрон — не просто падальщик, он весьма сообразителен. Вспомним кадры из телепередачи «В мире животных»: чтоб разбить толстую скорлупу страусиного яйца, он применяет самый настоящий инструмент — специально выбранный камень. Клюв у него, по сравнению с другими грифами, слабоват, так он берет в него камень, размахивается и швыряет в яйцо до тех пор, пока оно не треснет.

Громадный черный гриф из того же подсемейства и отряда. Ширококрылая лобастая крючконосая птица — но в парящем полете гриф замечателен своею особенной, не похожей на орлиную, мрачно-торжественной красотой. Мне посчастливилось более или менее отчетливо видеть черного грифа — жителя высоких гор — только пару раз. Сейчас они в Крыму — великая редкость.

Почти такой же по размеру (в размахе крыльев почти 2,5 метра) и форме, но не столь мрачно окрашенный белоголовый сип — тот самый золотисто-черно-белый великан, которого я упоминал в начале главы. Гнездится в скалах, небольшими колониями, да и летать предпочитает компаниями. Основная его окраска описывается как глинисто-бурая. Но на фоне синего неба, подсвеченный солнцем, сип выглядит почти золотым, что еще более подчеркивается темными концами крыльев, снежно-белой головой и шеей, окруженной пышным белым воротником.

Ну и некоторые падальщики помельче — например черный ворон.

А сейчас, понятная вещь, над городом всем им делать нечего: какая уж пожива степным и горным санитарам в счастливом изобильном краю, где, наверное, мало кто помнит картины, что остались в моей памяти, наподобие того потрясающе-печального полотна Самокиша?

Все это отлично. Только вот приезжая в отпуск на родину, я часами гляжу в безмятежно-чистые южные небеса в надежде найти хоть одну медленно скользящую там черточку — грифа, сипа или орла. Увы, ширококрылых планеристов не видно. И почему-то от этого немножко щемит сердце. Наверное, просто потому, что очень уж величественно и красиво парили тогда надо мною эти молчаливые властители неба.

Кстати: в сороковых годах я отчетливо видел трех белоголовых сипов в Исилькуле Омской области. Дело было к осени, и величавые ширококрылые птицы держали путь на юг. Ошибки быть не могло, это были точно они: я отчетливо разглядел их в бинокль. Не знаю, что бы сказали по этому поводу орнитологи: ведь сипы — жители южных горных мест. Впрочем, чего только не бывает в таинственном мире птиц: в Омскую область залетали даже южане — фламинго, и чучела их вы можете и сейчас увидеть в областном краеведческом музее!

Ну а что касается не падальщиков, а больших хищников-охотников, то увидеть беркута, степного орла, подорлика в Исилькуле было раньше не редкостью. Там же на перелетах я наблюдал не раз огромного красивейшего орлана-белохвоста. Теперь никаких орлов в исилькульских небесах не видно ни в какое время года. Разве что небольших хищников — канюка, сарыча, луней, кобчика. Величавые же хозяева небосвода, недвижно парившие над лесостепью на своих широких крыльях, куда-то делись.

А жаль.

То же и на родине: хотя бы издали, в бинокль, «засечь» величавого крымского гиганта сипа! Или кого-нибудь из его собратьев. Но кроме чаек, стрижей, грачей (и самолетов) никто в поле зрения моего бинокля не попадает. Неужто это еще один признак общего оскудения дикой природы, так сильно измененной человеком?