Мой век

Редакция

Поезд в Петрозаводск пришел рано утром. Я с волнением вышел из вагона — все-таки два года не был тут. Огляделся по сторонам, стоя на платформе. Всё было как и прежде: маленькое деревянное зданьице вокзала, деревянные заборы по обе его стороны, деревянные тротуары от вокзала к городу, коновязь в сторонке, ломовые извозчики на телегах, легковые — на колясках. Всё как было. И только погода стояла другая. Тогда, голубой осенью 1930 года, когда мы уезжали с Александром Яковлевым в Ругозеро, было сыро, холодно, хмуро. Теперь, несмотря на ранний час, уже пригревало солнце, было тепло и светло. Август в Карелии — добрый месяц.

Никто меня не встречал. Собрался было поехать на извозчике, но как на грех всех извозчиков до меня расхватали приехавшие с северным поездом пассажиры. Направился домой пешком. По дороге заметил: у хлебных магазинов застыли в ожидании открытия длинные очереди. В городе не хватало хлеба. Раньше в доме, купленном родителями в 1931 году, я не бывал и знал о нем только то, что он под номером пятьдесят восемь находится на улице Куйбышева. Нашел его без особого труда, так как знал город прилично.

В доме было пять комнат, в которых жили четыре семьи — отец приобрел его вместе с постояльцами — семейным ветврачом Питиным, семейным ветфельдшером Моисеевым и медсестрой Харитоновой. Наша семья, состоявшая в то время из восьми человек, занимала одну, правда, самую просторную комнату. Нечего было и думать о каких-либо даже минимальных удобствах. Теснота невообразимая. На кроватях спали только больная бабушка, мать и сестра. Остальные ложились вповалку на пол.

Меня успокаивало то, что я не долго буду стеснять семью, вскоре надо было уезжать обратно в леспромхоз. Но случилось непредвиденное. Мой товарищ по техникуму Иван Кутасов, работавший в редакции «Красной Карелии», сказал мне при первой встрече, что я вместе с ним должен сходить к редактору газеты И. М. Стерлину. Я спросил:

— Зачем?

— Ну, ясно же зачем, — ушел он от ответа.

Впрочем, я и сам догадался, почему редактор хочет встретиться со мной. После того как в «Красной Карелии» был напечатан мой очерк, присланный на конкурс, Кутасов посоветовал Стерлину, недавно назначенному в газету и спешно обновлявшему редакцию, взять меня на работу. Стерлин с готовностью согласился.

И вот мы идем в редакцию. В маленькой задымленной табачным дымом комнатке, именуемой кабинетом редактора, нас встретил высокий человек с красивой шевелюрой слегка вьющихся волос и большими серо-голубыми глазами. Сразу заговорил о деле:

— Мне понравился ваш очерк. Товарищ Кутасов утверждает, что вы и раньше писали в газету, любите писать. А что, если поработаете в штате? Согласны?

Я сказал, что, конечно, согласен, но только через год. Стерлин захохотал:

— Выдумщик! Товарищ Кутасов, вы только полюбуйтесь, какой выдумщик ваш друг. Да через год вы, может, и не понадобитесь редакции. Но почему через год?

Я ответил, что дал обещание вернуться в леспромхоз.

Стерлину опять стало весело:

— Мало ли кто кому что обещал!

Мне не понравился такой неприкрытый цинизм редактора. Сухо сказал ему:

— Нет, товарищ Стерлин, от своего обещания я не откажусь!

Стерлин посмотрел на смутившегося Кутасова:

— Да что мы будем его уговаривать! Передадим дело в обком — и разговору конец. Вы ведь коммунист? Кандидат? Ничего — партийная дисциплина распространяется и на кандидатов.

Через несколько дней меня пригласили в обком и сообщили, что принято решение о переводе меня из Ругозерского леспромхоза в редакцию газеты «Красная Карелия». Хотел возразить, но промолчал, не воспротивился, не хватило духу.

Так я не сдержал своего слова. Что подумал тогда обо мне Пейппо — крутой директор, — иногда и перегибал, но честнейший человек. А Канто?

До сих пор мучает совесть, не могу себе простить, почему уступил тогда, проявил нерешительность.

Две даты: 29 сентября 1932 года и 16 июня 1984 года. Между ними солидный пласт времени — пятьдесят один год и восемь с половиной месяцев.

29 сентября 1932 года я первый раз переступил порог редакции газеты «Красная Карелия» как ее штатный сотрудник. Редакция размещалась тогда в одноэтажном каменном домике на Пушкинской улице. Когда-то в нем была свечная фабрика. В помещении пахло воском и типографской краской. Мне отвели место за небольшим замызганным столом. Мое место оказалось прямо под форточкой. В нее врывался свежий онежский ветер. Было холодно. Я захлопнул форточку. Сидевший за соседним столом солидный Матвей Покровский — заведующий промышленно-транспортным отделом — мягко заметил:

— Лучше бы не закрывать. Все курим. Задохнемся.

Я извинился и открыл форточку…

А 16 июня 1984 года я последний раз переступил порог трехэтажного каменного здания по улице Германа Титова, распрощавшись с газетой, которой посвятил почти всю свою сознательную жизнь, и направился на ту же Пушкинскую улицу, но уже в Союз писателей Карелии, где накануне меня избрали председателем правления Союза.

…Первую командировку в газете я получил на Деревянский лесопункт. Начальник его Зинков, ровесник мне — молодой еще, шумливый человек, зачем-то отрастивший широкую рыжую бороду (тогда бород не носили), встретил меня снисходительно.

— Что, молодой человек, леском интересуешься?

— Интересуюсь.

— Пожалуйста, — Зинков, стоя на крыльце, махнул рукой, — у нас всё на виду. Показать или сам разберешься?

Я сказал, что постараюсь разобраться сам.

И без особого труда разобрался: лесопункт далеко еще не был готов к осенне-зимним лесозаготовкам, хотя сезон уже наступил. Когда сказал это Зинкову, он изумился:

— Да ты, милый, что? Откуда ты такой?

Мне было странно, что человек, безусловно понимавший свое дело и ясно видевший недоделки, никак не желает признавать ничего, всё начисто отметает. Сказал Зинкову:

— Меня удивляет это.

Он отмахнулся:

— Удивляйся сколько душа желает.

Я сказал, что напишу об этом. Ответ был категоричный:

— Пиши сколько влезет.

Я написал заметку «Попробуйте не удивиться».

Прошло два или три дня. Однажды утром приоткрылась дверь в комнату, где работали все четыре сотрудника нашего отдела, и в нее просунулась рыжая борода, спустя секунду встал на пороге и ее хозяин — Зинков. Он поздоровался со всеми сразу, прошел к моему столу. Я предложил ему сесть. Отказался. Стоя произнес такой приблизительно монолог:

— Что же это, милый человек, обидел своего брата — такого же начальника лесопункта, каким был сам. Правда, был да весь сплыл — сбежал — в конторе-то тепло и не опасно. Но все же нашего сухого хлеба попробовал. Приехал и ни гу-гу. Ходил, улыбался, а в кармане — кукиш. Нехорошо, товарищ. Да если бы ты сказал, я бы тебе выкричал все свои боли. Аж поплакали бы вместе. А ты: «Попробуйте не удивиться». Ишь мудрец! В леспромхозе не очень-то будут пробовать. Возьмут да выкинут к чертовой матери — вот и всё удивление.

— Вас не за что выкидывать, — сказал я, — пойдемте вместе в леспромхоз.

Зинков сердито отказался.

— Не нужно, не трудись. Сам за себя постою. Прощай.

Зинков ушел.

Он остался начальником лесопункта. Потом работал в леспромхозе, в тресте. Стал писать в газету. Свои материалы — нешаблонные, нестандартные, точные — присылал только лично на мое имя. Я всегда сам посылал их в набор.

Мы никогда больше не виделись. Иногда разговаривали по телефону. Зинков не раз обещал зайти в редакцию, но так и не собрался. Давно уже нет его в живых.

Вскоре после деревянской поездки была другая — на Кемскую запань. Тема ее возникла внезапно. Этому предшествовала целая история. Летом 1932 года в Кемь приезжала английская журналистка. Она нашла здесь словоохотливого соловецкого монаха, которому, признаться, было что рассказать. На основе рассказа выходца из Соловков и собственных наблюдений журналистка написала очерк, который был опубликован в газете «Таймс» под заголовком «Город, в котором не смеются». Конечно, очерк не был лишен правды, но была в нем и откровенная ложь, и издевка над нашими людьми, и безмерное английское высокомерие. «Красная Карелия» решила дать публичный ответ достопочтенному «Таймсу». Подготовить его взялся один из лучших наших журналистов, заведующий партийным отделом редакции Илья Гроссман. Он выехал в Кемь, собрал материал, подготовил его для печати и на месте, в Кеми, даже смакетировал газетную полосу под шапкой «Большой Лондон и маленькая Кемь». С этой полосой пошел в Кемскую запань, чтобы проверить ее на сплавщиках. Сплавщики не возражали против того, что написано: надо буржуям поддать, раз обижают, но и о запани забывать нельзя — плохо с пищей, спецодежды не дают, да и вся работа срывается. Не будет перемен, Кемский лесозавод останется без сырья.

Гроссман и сам заметил: дела в запани идут ни шатко ни валко. Пообещал сплавщикам написать об этом в «Красной Карелии» и слово свое сдержал. В газете появилась его острейшая корреспонденция о том, что Кемский лесосплав находится под прямой угрозой срыва. Редакция решила взять запань под ежедневный контроль. На прорыв послали меня. Я должен был в духе выступления Гроссмана каждый день бомбить все, что мешало работе сплавщиков. И я бомбил. Руководители запани избегали встреч со мной. Я писал о том, что видел своими глазами, и, как правило, попадал в точку.

Я понимал: на запани есть люди, которые любовью ко мне не пылают. Поэтому серьезно отнесся к предупреждению уполномоченного «Кареллеса» — старика Емельяныча, с которым жили в одной комнате леспромхозовского дома приезжих.

Однажды я возвратился домой позже обычного. Емельяныч встревоженно спросил:

— Прямо с запани?

— Прямо.

— Так ведь тьма кромешная.

— Кромешная.

В городе не горел ни один фонарь. Не было света и в окнах домов — люди жили со свечами. Приходилось ходить ощупью, с опаской. Но особенно неприятно и опасно было переезжать в темноте через бурную Кемь — из запани в город можно было попасть только на лодке.

Емельяныч строго наказал переезжать реку только на свету. В темноте-то, что ни случится, концы в воду. Тут всякое бывало!

Я прислушался к совету опытного человека, стал осторожнее. Обошлось.

Запань выполнила план. Перед отъездом из Кеми зашел в райком партии, чтобы поделиться радостью. Секретарь райкома М. В. Денисов не захотел со мной разговаривать. Никак не мог побороть в себе обиду на газету, хотя именно ее критика разбудила, расшевелила райком, и он в сложной обстановке сумел показать себя как организатор с лучшей стороны. Не успели закончить сплав, началась труднейшая лесная зима 1933 года. В следующем году было еще тяжелее. Вся Карелия жила лесозаготовками. Газета, разумеется, тоже. В редакции создали лесной отдел. Меня назначили заведующим. Отдел каждый день выдавал целую страницу, посвященную лесозаготовкам. Вскрывали недостатки, критиковали отстающих, славили героев. Сами были героями. Литературный сотрудник отдела Алексей Иванович Терентьев за один день успевал побывать в Матросах, что в сорока километрах от Петрозаводска. Рано утром уходил из города, в полдень его видели уже на делянках лесопункта, где работали канадские финны — отличные лесорубы, поздно вечером он возвращался домой. Через день в газете появлялся материал об умелой работе канадцев.

Трудно было порой. Хозяин положения — кубометр, голое администрирование, граничащее нередко с произволом, позорные черные доски, рогожные знамена, присуждаемые тем коллективам, лесопунктам, леспромхозам, районам, которые не справлялись с планом. Отстающие лишались полагающегося снабжения, даже соли не давали вдоволь. Это было неприкрытое грубое насилие. Кстати, скажу: именно в те первые тридцатые годы, в разгар индустриализации, лесозаготовки нанесли тяжелый удар карельской деревне. Колхозники неохотно шли на лесозаготовки. Их сманивали в лес рублем, а то и привлекали в принудительном порядке. Именно в это время была нарушена вековая традиция, состоящая в том, что женщин в Карелии строго оберегали от тяжелых лесных работ, которые были уделом только мужчин. Женщину в бор не брали. Она оставалась дома, хранила тепло семейного очага, растила детей, вела домашнее хозяйство. Теперь их оторвали от их прямых дел. Женщина стала исполнительницей, может быть, самой неженской работы — обрубки сучьев. Деревня опустела, осиротела, начала быстро хиреть.

Унылая действительность накладывала на газету мертвящую печать. И все-таки на ее страницы, несмотря на многочисленные препоны, выплескивалась подлинная жизнь. Это были письма читателей. «Красная Карелия» печатала их целыми страницами. Газета защищала лесорубов, отстаивала их интересы, добивалась создания на лесозаготовках, по крайней мере, сносных бытовых условий.