Мой век

Смерть Сталина

Сталин умер 5 марта 1953 года. Еще накануне редакция получила по телетайпу правительственное сообщение о его болезни и бюллетень о состоянии здоровья на 2 часа 4 марта. Эти материалы были предназначены для опубликования 5 марта, что, разумеется, было сделано. Судя по их содержанию, нетрудно было понять, что положение критическое и вот-вот должна быть развязка. Мы морально были готовы к ней, и поступившее в ночь на 6 марта сообщение о смерти Сталина встретили без растерянности. Сразу принялись за дело — стали готовить траурный номер. Всю первую страницу заключили в жирную черную рамку. Старенькая ротация никак не могла совладать с увеличившейся нагрузкой и мяла, разрывала рамку. Мы с директором типографии Эльзой Николаевной Кузнецовой, с печатниками до самого позднего утра бились над приправкой в машине первой полосы. Наконец газета «пошла».

Разумеется, смерть Сталина явилась таким событием, к которому вряд ли кто мог отнестись равнодушно. Ушел человек, почти полных тридцать лет правивший государством, причем единолично и безраздельно. У людей, естественно, возникали вопросы: «Кто его заменит?» «Как будем жить?» «Куда пойдем?»

Помню, как на второй или на третий день после смерти Сталина, проходя мимо гостиницы «Северная», я увидел женщину, стоявшую на коленях перед портретом умершего. Она плакала и причитала: «На кого ты нас покинул?» Я знал эту женщину много лет. Когда-то она была активной пионеркой, потом еще более активной комсомолкой, образцовым, примерным во всех отношениях партийцем. И вот пришла на людное место, чтобы поплакать публично. Искренни ли были ее слезы? Наверное, искренни. И не только у нее. Кто же тогда не верил Сталину и в Сталина! В то время ведь мало кто знал, что как раз этот человек и есть главный зачинщик чудовищных злодеяний.

У Сталина были предшественники — древние и средневековые властелины, опьяневшие от всевластия сатрапы, диктаторы позднего и позднейшего времени. Участь у них одна — все стали или мишенью народного проклятия, или посмешищем. Сталин, конечно, знал историю, но какое дело было ему до своих неудачливых предшественников? Он им не чета. Он всё. Государство — это он. Народ — это он. Партия? Он всегда клялся в верности партии Ленина. Но почему партия только одного Ленина? Правильно будет сказать: партия Ленина-Сталина. Это новое название впервые прозвучало в его собственном публичном выступлении.

Народ понимал: что-то неладно наверху. Но молчал, ждал перемен. И вот развязка.

Первым секретарем компартии Карело-Финской ССР был тогда Александр Николаевич Егоров, избранный на эту должность в сентябре 1950 года. Он заменил на посту А. А. Кондакова, который пришел на место освобожденного от работы Г. Н. Куприянова. Безнадежно больной Кондаков был секретарем всего 8 месяцев.

Егорова пригласили в Москву на похороны. Перед отъездом он собрал членов бюро, чтобы посоветоваться, как увековечить память Сталина. Кто-то, нетерпеливый, желающий быть первым, немедленно предложил переименовать Петрозаводск в Сталинск. Вслед за этим были другие, более умеренные, заслуживающие внимания предложения. А. Н. Егоров увез их в Москву, где они навсегда и исчезли. Не иначе как кто-то, безусловно, на высоком уровне, тихо отложил их в сторонку. Любопытно, что Петрозаводск относится к числу тех редчайших советских городов, в которых нет ни улицы, ни завода — ничего, что носило бы имя Сталина.

Вся страна жила похоронами целую неделю.

Теперь известно, что в Москве не обошлось без чудовищной давки, которая принесла многочисленные человеческие жертвы.

Но вот траур кончился. Жизнь постепенно стала входить в обычную колею. Один номер газеты следовал за другим, как всегда. И вдруг сюрприз: 26 марта «Правда» напечатала заметку из последней почты под заголовком «Короткая память». В заметке говорилось, что карело-финская республиканская газета «Ленинское знамя» справедливо подвергла критике республиканское радио за неудачную передачу о трелевке леса: диктор бесстрастно прочитал никому не нужную скучную инструкцию. Но «Кто же создал эту инструкцию? Оказывается, сама же республиканская газета „Ленинское знамя“». Раскритикованная радиопередача есть не что иное, как прочитанная по радио статья из 39-го номера республиканской газеты. И следовал вывод, не лишенный остроумия: «Видимо, у редактора „Ленинского знамени“ т. Трофимова слух острее зрения. Подписывая газету, он не обнаружил существенных недостатков в статье о трелевке леса. Но, услышав ее по радио, он чутким ухом сразу же уловил в ней недопустимые канцеляризмы, сухие цифры».

Мои чуткие уши горели тогда от стыда — от бесспорного факта никуда не уйдешь. Но в этой истории меня занимало и другое. Как потом выяснилось, «Правда» получила заметку «Короткая память» от своего корреспондента по Карелии еще в конце февраля. Сразу не напечатала ее. А тут пятое марта. Корреспондент был уверен: заметка погибла, откровенно признался: «Тебе повезло». Но нет! 26 марта, спустя месяц, «Правда» заметку напечатала — не захотела упустить редкий по несуразности случай. Это была находка, да такая, что не затерялась даже в хлопотах по-особому значительных, исторических дней. Это удивительно, что оказались косвенно связанными друг с другом случай — мизерная капелька из жизни — и масштабное историческое событие. Диалектика! По диалектике же: маленький случай и большое событие схожи в том, что стали прошлым тотчас же после того, как завершились. Но если капелька блеснула и навсегда исчезла (мы перенесли критику, пообещали исправиться и приступили, как говорится, к очередным будничным делам), то за смертью Сталина последовали крупные перемены, определяющие развитие общества на годы.

Газета получала из Москвы для опубликования пропагандистские статьи по теоретическим вопросам. Эти статьи, как правило, страдали обилием цитат. Можно было только удивляться, как авторы по любому вопросу находили подтверждение в трудах вождя. Люди с учеными степенями и званиями шагу не смели ступить, чтобы не сослаться на него. И вот цитатомания начала постепенно спадать. Пропагандистские статьи оставались по-прежнему сухими, слабо аргументированными, состоящими из прямолинейных категоричных утверждений. Но цитат стало меньше, а случалось, в статьи пробивалась и живая авторская мысль. Забегая вперед, скажу, что впоследствии цитаты как из рога изобилия полились из других источников.

В последние годы жизни Сталина, как я уже говорил, весь государственный аппарат работал по ночам. Нам, газетчикам, приходилось кочегарить в редакции иногда сутки напролет. Почти каждый вечер ТАСС обрушивал на наши головы молнию приблизительно такого содержания: «Приготовьтесь к приему важного правительственного материала». Очень часто мы готовились, а проще говоря, томились ожиданием до 2-3 часов утра. Наконец телетайп отстукивал «важный правительственный материал». Как правило, это было письмо Сталину от передовика или коллектива передовиков о своих непомерно высоких обязательствах или рапорт о досрочном выполнении непомерно высоких обязательств и ответ Сталина. Причем ТАСС строго-настрого предупреждал лично редактора, что этот материал должен быть набран корпусом, а то и широким корпусом, и помещен в верхнем правом углу второй полосы. Вторая полоса давно отлита, приправлена в ротационной машине. Начинается переделка. Газета опаздывает. Беспощадно критикуем ТАСС за его бессмысленные выходки. А почтенное агентство спокойно сообщает: «Мы ни при чем. Распоряжение инстанции». Что это за инстанция? Где находится? Куда обращаться? К кому? На эти вопросы никто ответить не может. Всё, что касается инстанции, покрыто мраком неизвестности, и нам остается только ждать ночных распоряжений.

Но уже в конце марта после смерти Сталина ТАСС почти совсем перестал метать в нас молнии.

Конечно, происходили и другие, куда более крупные перемены.

В конце апреля 1953 года, возможно в мае, ЦК КПСС созвал в Москве Всесоюзное совещание редакторов центральных, республиканских, краевых и областных газет. Совещание продолжалось недолго. Мне было предложено рассказать на совещании о работе газеты с авторами. Рассказывать было о чем, но ни в первый, ни во второй, ни в третий день совещания слова мне так и не дали. Конечно, это деталь, о которой можно было бы и не упоминать, но очень уж часто приходилось сталкиваться с подобными деталями. А причина их была одна — неуважение к человеку, особенно, если он не принадлежит к высшей номенклатуре.

Совещание было не совсем обычное. На нем, вопреки сложившейся за многие годы традиции, мало говорили об освещении в газетах вопросов производства. В основном речь шла о недостатках в обслуживании людей, их нравственном воспитании, хвалили «Комсомольскую правду» за то, что она смело разоблачает уродливые явления в быту, остро критикует руководителей, которые не заботятся о людях, не знают их нужд, по-бюрократически относятся к запросам трудящихся.

Совещание продолжалось почти неделю. В субботу утром мы собрались на заключительное занятие. Но его перенесли на четыре часа дня. К этому времени на Старой площади набилось столько людей, что негде было упасть яблоку.

Перед собравшимися выступил Н. С. Хрущев. Он говорил не менее четырех часов. Слушали его с жадным интересом. Всё его выступление звучало свежо, ново, призывно. Речь в нем шла о положении страны, о жгучих проблемах, которые надо было решать неотложно, о снабжении населения продуктами, которые необходимо улучшать, о сельском хозяйстве, которое нуждается во всесторонней заботе, о примитивном бытовом обслуживании, за которое стыдно и которого нельзя терпеть. Говорилось и о многом другом, от чего следует освободиться, и чем быстрее это будет сделано, тем лучше. Хрущев не раз возвращался к мысли, что засиделись мы, застоялись, встряхнуться надо, пойти вперед.

Прошло много лет, а я хорошо помню и тот день, и основное содержание хрущевской речи. Припоминаю ее детали и каждый раз говорю себе: «Многообещающее было начало».

В первой половине сентября 1953 года состоялся Пленум ЦК КПСС. Он обсудил, как сказано было в повестке дня, «Состояние и меры дальнейшего развития сельского хозяйства СССР». Понятно, почему именно этот вопрос стал предметом обсуждения на первом после смерти Сталина Пленуме ЦК КПСС. Всё более давало о себе знать отставание сельского хозяйства, что отрицательно сказывалось на благосостоянии народа.

В постановлении Пленума и докладе Н. С. Хрущева много внимания было уделено руководству сельским хозяйством. Хрущев говорил, что во многих местах деревней перестали заниматься, забывают о ней. Даже некоторые секретари компартий союзных республик, крайкомов и обкомов партии, говорил он, не знают сельского хозяйства, не интересуются им, занимаются селом поверхностно и некомпетентно. В заключительном слове докладчик продолжил эту тему и говорил уже не вообще, а предметно, подверг конкретной критике конкретных лиц. Одним из них оказался А. Н. Егоров — первый секретарь компартии нашей республики. Он выступил на Пленуме. Речь его была гладкой, не о главном, не о том. Хрущев оценил ее как яркую иллюстрацию некомпетентности партийного руководителя, который порхает по верхам.

Егоров долго переживал потом эту резкую и, возможно, не совсем заслуженную критику, но рук не опустил, еще яростнее взялся за работу. На посту первого секретаря компартии республики после памятного Пленума он находился еще более двух лет. И никто не может сказать, что не старался. Он был честен в работе, не терпел безответственности, не давал спуска бездельникам, был требователен во всём. Легкой жизни не было никому. Но с некоторых пор стал явно перебарщивать. Требовательность порой стала оборачиваться просто грубостью. Жесткий и сухой по натуре, он всё больше вступал в разлад даже с ближайшим своим окружением, в конце концов оторвался даже от аппарата ЦК компартии, и дело кончилось тем, что в августе 1955 года за негодный, бюрократический стиль работы был освобожден от обязанностей первого секретаря.

Накануне нас, членов бюро, вызвали в Москву на заседание секретариата ЦК. Его вел М. А. Суслов. Тоненьким, несильным своим голоском он сообщил, что обсуждается вопрос о работе первого секретаря ЦК компартии Карело-Финской ССР товарища Егорова.

— Мы сочли необходимым пригласить на заседание членов бюро ЦК компартии. Важно выслушать их мнение. Пожалуйста, товарищи.

И Суслов стал по очереди обращаться к каждому из нас.

Второй секретарь ЦК компартии Н. П. Вторушин и председатель Совета Министров П. С. Прокконен говорили резко, остальные выступали сдержанно, но тоже критиковали Егорова. Он присутствовал на заседании. Суслов предоставил ему слово. Егоров никому из нас не возражал и не оправдывался. Меня это удивило. Ему было что возразить, было в чём оправдываться. Впрочем, к чему это? Егоров — старый, опытный партийный работник — понимал, что возражать и оправдываться в этой обстановке бессмысленно. Дело-то уже сделано. А это обсуждение — лишь дань формальности. Сидевший за столом поблизости к Суслову солидный, одетый в костюм с иголочки Шепилов сказал, что ему всё ясно, попросил у председательствующего разрешения удалиться и удалился. Секретарь ЦК Аверкий Аристов согласился с Шепиловым. Вопрос был решен.