Мой век

Нераспаханная земля

Вскоре после сентябрьского Пленума ЦК КПСС в 1954 году в стране проводились зональные совещания, на которых обсуждались конкретные задачи, вытекающие из установок Пленума. Представители Карелии были приглашены на такое совещание в Ленинград. В состав делегации были включены и редакторы республиканских газет. И вот мы в историческом зале Таврического дворца.

Совещанием руководил Н. С. Хрущев. Выступали представители с мест.

Слово предоставляется председателю колхоза имени Тельмана Сортавальского района А. О. Дубровскому. Он от волнения заикается больше, чем обычно, но то, что говорит, понятно и впечатляет — в колхозе рекордные урожаи пшеницы, картофеля, овощей. Хрущев подает реплику:

— Вот чего можно добиться, если с умом вести дело! Но много ли в Карелии таких колхозов? Единицы, — Хрущев поворачивается к сидящим позади него членам президиума, находит взглядом нашего первого секретаря Егорова, говорит ему:

— У вас сельское хозяйство запущено. Беритесь за дело, иначе придется прибегнуть к «хирургической операции».

Что Хрущев подразумевал под хирургической операцией, понятно: по меньшей мере, снятие первого секретаря с работы.

Дубровский же на протяжении многих лет действительно с умом продолжал вести свое дело. Впоследствии колхоз имени Тельмана был преобразован в совхоз «Сортавальский». Дубровский стал его директором. Совхоз всегда был высокопродуктивным, прибыльным хозяйством. Урожай картофеля в нем превышал 300 центнеров с гектара, а годовые надои — 5000 килограммов на корову. Дубровскому было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Но, пожалуй, прежде всего он был героем долгой и тяжелой борьбы с административно-командной системой…

Весна на дворе. Пригрело первое солнышко. Из горисполкома, а чаще всего из горкома партии приказ:

— Начать сев.

— Не могу. Не наступил срок.

Его вызывают на бюро и за неподчинение объявляют выговор. Дубровский продолжает медлить. Его снова вызывают на бюро горкома и исключают из партии.

Дубровский всё же не торопится, выдерживает срок и начинает сев тогда, когда действительно наступает его пора. Осенью подтверждается, что он был прав: вовремя посеянные культуры дали более высокий урожай.

Директора вызывают в обком и восстанавливают в партии. Надо отдать обкому должное — он не один раз отводил карающую руку местных партийных властей, занесенную над головой талантливого руководителя. Но я не помню случая, чтобы тот же обком хоть раз пожурил зарвавшихся администраторов. Почему? Потому, что кругом были подобные администраторы. Да и сам обком нередко впадал в такой административный раж, что тошно становилось тем, кто попадал под его горячую руку.

Дубровский, приезжая в Петрозаводск, всегда заходил в редакцию, к литературному сотруднику сельхозотдела Н. М. Горшкову, которого уважал за безоглядную любовь к селу, называл его истинно крестьянским сыном, «парнем от сохи», любил с ним спорить.

Понятно, заглядывал и к редактору. Намеренно встретишь его стандартным вопросом:

— Ну, как дела, Алексей Орестович?

Слышишь тоже стандартный ответ:

— Наше дело мужицкое — мало дают, много спрашивают.

Не всё у него было гладко. Угрюмый от природы, иногда он был излишне сух в отношениях с людьми. Ему явно не хватало человеческого тепла. Но никто не мог обвинить его в необъективном, несправедливом отношении к людям, он умел ценить их не по словам, а по делам. Сам вёл себя безукоризненно и не терпел рядом с собой нечестных, круто обходился с ними. Годами Дубровский воевал с бракоделами-строителями. Привыкшие работать кое-как, они не гнушались сдавать постройки с многочисленными недоделками. Он не принимал их. Строители жаловались начальству. Оно, как правило, занимало сторону строителей, давило на директора как могло. Тот не сдавался. Кончилось тем, что строительные организации отказались работать в совхозе. Пришлось вести строительство своими силами.

Алексей Орестович Дубровский — цельная натура, яркая личность. Я пишу эти строки и думаю: вот бы в чьи руки перестройку-то и последовавшие за ней реформы в стране.

Но совхоз «Сортавальский» был редким исключением. Сельское хозяйство республики находилось в глубоком упадке. В 1952 году урожай зерновых по Карелии составлял 4,1 центнера, картофеля 37 центнеров с гектара, годовой удой на корову в колхозах равнялся 718 литрам.

После сентябрьского Пленума ЦК КПСС, предусмотревшего серьезные меры подъема сельского хозяйства страны, в республике немало делалось для того, чтобы поднять на ноги колхозы. Они в полной мере получали льготы, определенные Пленумом ЦК. Улучшалось обеспечение сельского хозяйства техникой, стала более действенной помощь города селу. В деревню, по зову сердца, направились лучшие коммунисты, чтобы взять на свои плечи тяжелый груз сельских забот. Это были люди идейные, мужественные, не побоявшиеся трудностей, пожертвовавшие должностями, городскими удобствами, всем близким и привычным, что складывалось в жизни десятилетиями.

Я многих знал лично и всегда вспоминаю их с чувством уважения и признательности. П. П. Рожков — заведующий сельхозотделом ЦК компартии республики, Н. Е. Овчинников — директор республиканской партийной школы, В. С. Степанов — секретарь ЦК комсомола республики, ставший в 1984 году первым секретарем обкома партии и освобожденный от этой должности в 1989 году, С. В. Политухин — секретарь парткома Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината, комсомольские работники М. И. Захаров, А. М. Одинцов и многие другие. Они принесли в деревню энергию, энтузиазм, культуру, старались вдохнуть жизнь в едва влачившие свое существование колхозы. Обозначились первые просветы — стали появляться маяки, как называли тогда тех, на кого следовало равняться. Однако общее положение на селе оставалось по-прежнему неудовлетворительным.

Отправились на село и два посланца «Ленинской правды»: А. И. Жуков — заведующий отделом советской работы и Н. Я. Щипков — заведующий сельхозотделом редакции. Жуков поставил перед собой задачу — во что бы то ни стало поднять знакомый ему шелтозерский колхоз. Всерьез занялся кукурузой. Н. М. Горшков — наш певец царицы полей — сказал мне однажды, что ему нужно съездить к Жукову — у него отменная кукуруза. Я предложил поехать вместе — интересно было посмотреть, как развернулся на новом поприще наш воспитанник.

Жуков встретил нас с радостью, пригласил отведать крепкого шелтозерского чайку, который мог заварить только он. Сразу же после чаепития направились на кукурузное поле. Оно раскинулось перед нами изумрудным ковром, ярким, ровным, выделявшимся среди нашей грубоватой зелени какой-то особой нежностью. Красива царица полей — что и говорить. Но ростом не выдалась. Был уже конец июля, а растения не дотягивались и до пояса. Тоненькие листочки их трепетали даже на едва заметном ветру. Жуков срывал их, разминал пальцами, не скрывая тревоги.

— Боюсь, не выдержат первого же похолодания.

Долго бродили мы по кукурузному полю, благо можно было ходить, не наступая на редкие растения. Посидели на меже, собрались в обратную дорогу. Жуков дружески обнял Горшкова за плечи.

— Николай Максимович! Ты ничего пока не пиши. Подождем. Выйдет что, приглашу тебя специально.

Не вышло. Погибла жуковская кукуруза. Не удалась она и в других местах Карелии. Царица полей не захотела жить на севере. Южная гостья ничего, кроме зряшных хлопот и убытков, не принесла нашему северному сельскому хозяйству.

Н. Я. Щипков не хотел ехать в колхоз. Согласился, подчиняясь партийной дисциплине. Я считал, что Щипкова не следует посылать в колхоз уже по одному тому, что у него большая семья. Как она будет жить без кормильца? Говорил это в обкоме, с моим мнением не посчитались.

— Уже дал согласие. Пусть едет. Наберется практического опыта.

Для набора практического опыта Щипкову дали на его родине, в Заонежье, колхоз, в котором насчитывалось с десяток старушек-долгожительниц. Больше года мыкал он горе со своими землячками. За то, что я его не отстоял, затаил на меня обиду, не захотел встретиться, когда в 1954 году я приезжал на Заонежскую партийную конференцию, — появился в зале, увидел меня и исчез. В 1955 году колхоз старушек присоединили не то к другому колхозу, не то к совхозу. Щипков освободился. Но в редакцию не вернулся, пошел на Онегзавод. Объяснил это так:

— Совесть не позволяет учить других, раз сам ни черта не умею.

В то время колхозов, подобных щипковскому, было не так уж мало. Они отличались тем, что продуктивность их, в сущности, была равна нулю. Поэтому решено было объединить их в совхозы. Колхозники, разумеется, не имели ни малейших возражений против реорганизации. Они еще со времен Сталина были отчуждены от земли, от средств производства, от распределения созданных ими продуктов, от управления делами колхозов, и им было абсолютно всё равно, что станется с их хозяйствами. Единственное, в чем они были уверены: хуже того, что есть, не будет.

В 1955 году на базе 12 машинно-тракторных станций и 77 колхозов было создано 13 новых совхозов и 3 звероводческих фермы. 40 колхозов влились в уже существующие совхозы. На землях еще 40 колхозов были созданы подсобные хозяйства леспромхозов. В последующие три-четыре года реорганизация была доведена до конца — в Карелии не осталось ни одного сельскохозяйственного колхоза.

Овощеводческие, животноводческие, звероводческие совхозы стали давать реальную продукцию. Пушнина наших звероводческих совхозов неизменно получала высокую оценку на международных аукционах — это валюта, в которой мы всегда нуждаемся. Птицеводческие фабрики на протяжении ряда лет сполна обеспечивали население яйцами, давали значительное количество мяса.

Однако при реорганизации сельского хозяйства республики, на мой взгляд, с самого начала была допущена ошибка принципиального характера. Состояла она в том, что исключили из сельскохозяйственного оборота зерновые культуры. Решили не сеять ни ячменя, ни овса, ни ржи, хотя в Карелии испокон века выращивали их, получая неплохие урожаи. Конечно, своего хлеба карельскому крестьянину на год не хватало, но на полгода-то он себя обеспечивал, да к тому же выполнял немалый, по нашим масштабам, навязанный сверху план хлебозаготовок. Это немаловажный факт. Однако хрущевские реформаторы с этим не посчитались, сочли, что в Карелии нет никакой надобности возделывать зерновые.

«Ленинская правда» выступила в защиту зерновых, расценив отказ от них как явный перекос. Результат был нулевой. Только в восьмидесятые годы отдельные совхозы завели зерновой клин, главным образом, для получения комбикормов. Зерновое хозяйство в разумных размерах нам необходимо.

Немалый урон сельскому хозяйству Карелии нанесли сомнительные эксперименты, непродуманные, опрометчивые решения. Увлеклись кукурузой. Известно, что из этого вышло. Приблизительно в это же время — в 1954—1955 годах — ликвидировали в колхозах овец. Прошел слух: они, мол, заражены болезнью легких. На одной из запущенных ферм, где животные содержались в сырости, холоде и голоде, болезнь была действительно обнаружена. Вместо того чтобы позаботиться о наведении порядка на фермах, поспешно сделали вывод о том, что овцы на севере не приживаются, болеют, поэтому нет никакого резона держать их в колхозах. Это явно противоречило здравому смыслу. На севере всегда содержали и теперь содержат овец — на редкость полезных животных, которые не требуют много корма, но дают шерсть, отличное мясо. За овцами легко ухаживать. До сих пор не могу себе простить, что газета на выступила тогда в защиту овец. Впрочем, есть этому оправдание. ЦК компартии, точнее, его первый секретарь, запретил газете публиковать какие бы то ни было материалы об овцах. Помню, наш фотокорреспондент привез интересный снимок овец, пасущихся на островах Онежского озера. Уполномоченный Главлита не разрешил его напечатать.

Потом, ориентировочно в 1956 году, было выявлено, что, оказывается, невыгодно содержать в хозяйствах лошадей. Хорошо помню, как один ответственный работник республики, вернувшийся из командировки в Москву, сообщил на бюро об «открытии», что лошадям в колхозах и совхозах нечего делать, от них никакой пользы — лишь переводят корма. Это, мол, дармоеды. Нелепая антилошадиная кампания стала еще одним шагом к разорению деревни. Безрадостная, трудная жизнь сельских жителей еще более усложнилась. Теперь они вынуждены были становиться временами даже тягловой силой — таскали на себе сани, груженные дровами, а то и сеном, если имели козу или корову.

Конечно, ничего хорошего не могла дать и не дала ликвидация в деревне личных подсобных хозяйств. Меньше стало производителей, больше потребителей. Только и всего. Разглагольствования о том, что колхозник, рабочий совхоза может купить молоко, мясо, масло в магазине, было лишь пустой безответственной болтовней с тяжелыми последствиями.

Приблизительно в это же время союзное правительство приняло постановление, запрещающее содержать домашний скот в городах. Постановление оправданное, цель его благая — обеспечить нормальное санитарное состояние городов. Но оно еще больше сократило источники поступления на рынок животноводческой продукции. Тем более что на местах выполнялось с ненужной поспешностью, а иногда и прямо искажалось.

Припоминаю, какую невиданную оперативность проявили тогда петрозаводские власти. Скот в городе был ликвидирован в считанные дни. Причем в приливе избыточной старательности и спешке забыли сделать даже то элементарное, что напрашивалось само собой, — передать высокоудойных коров совхозам. Породистые животные пошли под нож.

В постановлении говорилось, что оно не касается городов, население которых не превышает 15 тысяч человек. Но где там! Ликвидацию скота провели и в малых городах.

Я тогда был депутатом Верховного Совета республики от Суоярвского избирательного округа. Получил известие, что в Суоярви отбирают коров. Конечно, понял, в чем дело, поспешил туда. Но было уже поздно — суоярвские чистоплюи успели очистить город от скота. Я спросил у первого секретаря райкома, зачем они это сделали. Крупный, самонадеянный человек покровительственно усмехнулся:

— Живете в столице и не знаете, что есть специальное постановление правительства.

Я сказал, что постановление мне известно, но я также знаю, что оно касается только тех городов, население которых превышает 15 тысяч человек. В Суоярви нет и 14 тысяч.

— В постановлении сказано, — разъяснил секретарь, — «по усмотрению местных органов». Вот мы и «усмотрели». А что? Не хотим быть хуже других. К тому же, горожане сдали коров добровольно.

Я не выдержал:

— Знаем мы эту добровольность! Оставили людей без молока, да еще оправдываетесь.

— Из совхоза «Суоярви» привезем.

— Да вы что, издеваетесь? До совхоза, небось, сто километров, дорога адская.

— Привезем.

Я подумал, как найти управу на этого человека? Но тут же спросил себя, а зачем, собственно, это, к чему? Дело сделано, коров не вернешь. Да и действовали суоярвские руководители, в общем-то, в духе правительственного постановления. Правда, «перегнули». Но у нас негласно принято ведь было считать, что лучше перегнуть, чем недогнуть.

Впоследствии, в семидесятых, да и в восьмидесятых годах, официальные органы не раз обращались с призывами, особенно к сельскому населению, к жителям рабочих поселков — заводить коров, разводить в личных хозяйствах свиней. Но призывы эти повисли в воздухе. Люди разуверились во всём. К тому же их притесняли всевозможными запретами. Прежде всего — не выделяли покосов. Директор совхоза гнал их даже с неудобий, которые никогда хозяйством не пользовались. Лесхоз не пускал даже на болота: сама лесная охрана, дескать, скосит на них траву, хотя она, как правило, не успевала делать это.

Осенью 1972 года я приехал по делам на Кяппесельгский лесопункт. Встретил в поселке знакомого тракториста. Он нес в руках веревку. Сильный, уверенный в своих силах человек, на этот раз был явно растерян и раздосадован. Я спросил, что случилось. Тракторист взмахнул веревкой:

— Вот всё, что осталось от моей коровы.

Я недоуменно пожал плечами. Тракторист объяснил:

— Отвел на убойный пункт.

— А ребята, что? Без молока остались?

— Без молока, — тракторист горько усмехнулся. — Брусничным рассолом поить буду.

Он помолчал. И вдруг грубо, матерно выругался. Как видно, и сам не ожидал такого взрыва, смутился, потом стал доказывать, почему отказался от коровы. Надоело ночами косить, ночами траву на хребте таскать. Как вор. Хватит!

На второй день я встретился с председателем Кондопожского райисполкома Н. И. Вайгановым, спросил у него, почему в Кяппесельге не выделяют владельцам личного скота покосов — есть же постановление райсовета. Бывший летчик, человек с твердым и крутым характером, Вайганов ответил:

— Потому что порядка у нас нет, дисциплины, но я им мозги вправлю.

Возможно, Вайганов и «вправил мозги» кому следует. Но кяппесельгскому трактористу это уже не помогло.

К чему же, в конце концов, привела, мягко говоря, близорукая политика, направленная против приусадебных участков, личных хозяйств? Я навел справки. Вот что выяснилось: если в 1969 году в личном пользовании работников совхозов, жителей рабочих поселков Карелии насчитывалось 22200 коров, то к 1988 году число их сократилось до 5500 голов.

После 1964 года, когда был свергнут Н. С. Хрущев, перекосы в руководстве сельским хозяйством приняли еще более уродливые формы. Чего стоит, например, гигантомания — увлечение огромными животноводческими комплексами. Эти «дворцы» строились долгими годами, требовали многомиллионных затрат, разоряли хозяйства. Нужной отдачи от них не было.

Начиная со второй половины шестидесятых годов всё заметнее стало проявляться так называемое списание земель. Причем, оно считалось неизбежным. Помню, как на бюро обкома отчитывался секретарь Олонецкого райкома партии. Говоря о трудностях в сельском хозяйстве района, он заявил, что одной из главных причин их являются запущенные земли. Они ничего не дают, а поставки сельхозпродукции на них распространяются. Выход один — списать запущенные земли. Менее искушенные в тонкостях тогдашней аграрной политики члены бюро выразили недоумение. Как это списать? Как можно объявить несуществующей землю, которая есть, существует? Она не застроена, не вывезена, не изуродована карьерами — просто запущена. Здравый смысл подсказывает: ее следует восстановить, вернуть к жизни, а неразумных, нерадивых ее хозяев — наказать. Считавшие себя более сведущими, а главное, обладавшие большей властью члены бюро решили, что привлекать к ответственности некого — виновных много, в том числе и мы, члены бюро, а заброшенную землю следует списать — у района нет сил для ее восстановления.

В Карелии не хватает своего картофеля. Приходится завозить из-за пределов республики. Давно идут разговоры о том, что у нас, хотя и небольшое сельское хозяйство, но может давать достаточное количество второго хлеба. Не дает. И давать не собирается, пятится назад: если в 1960 году посевные площади под картофелем составляли 8 тысяч гектаров, то в 1966-м — 6 тысяч, в 1970 году — 4,6 тысячи гектара. С 1984 года посевная площадь под эти культуры составляет в среднем 5 тысяч гектаров. Больше совхозы не могут обрабатывать — не хватает сил, мало людей и техники. Это причина объективная. А есть ли причины субъективного характера? Есть. Одна из них — надежда на то, что для нас вырастят картофель в других краях. С этим были согласны не все. Горячившимся на бюро сторонникам развития собственного картофелеводства тогдашний председатель Совмина Карелии А. А. Кочетов разъяснял, что они «не понимают конъюнктуры». Неужели же не ясно, говорил он, что легче и выгодней завезти дешевый картофель, к примеру, из Калининской области, чем возделывать свой, дорогой, возиться с ним при наших-то малых силах.

Кто-то вспомнил, что Калининская область не раз подводила — урожаи там неустойчивые, предрекали, что останемся опять без картофеля. И пророчество сбылось. Так случалось не раз. Вывод всегда был один: на бога надейся, а сам не плошай. А что следовало за ним? Ничего. Мы продолжаем плошать.

Тяжелый удар селу нанесла ничем не оправданная, преступная кампания по уничтожению так называемых бесперспективных деревень. Нашлись теоретики-экономисты, которые стали дотошно подсчитывать, какую выгоду получит наша экономика от ликвидации малых деревень. Но что такое даже самая маленькая деревушка? Живая жизнь на самых дальних окраинах. А разве государство, общество не заинтересованы в том, чтобы и самые далекие уголки страны были обжиты, не зарастали чертополохом, не дичали, не превращались в безлюдную пустошь? Земля только тогда служит человеку, когда он постоянно живет на ней. К тому же любая деревушка — крыша над головой, кров поколений, их история, традиции, надежды и чаяния.

Нет, никого насильно не сселяли, не принуждали. Просто закрывали школу, навешивали замок на магазин, и люди вынуждены были уходить. Деревня тихо умирала. Общественность на этот раз не промолчала. Газеты резко выступили против нелепой затеи. Запомнились, например, статьи коренного заонежанина кандидата философских наук Н. Е. Овчинникова в защиту заонежских деревень. Он без особых эмоций, хотя в таких случаях любые эмоции понятны, обстоятельно доказывал, что бесперспективных деревень нет, у каждой есть своя перспектива, потому что люди, где бы они ни находились, живут надеждами на лучшее будущее.

Против выступлений в печати никто не возражал, но я не знаю ни одного случая, когда бы кто-то даже пальцем пошевелил в ответ на сигналы.

Такая тогда была «гласность».

В Карелии, по явно заниженным данным, перестали существовать 400 деревень.

С началом перестройки, в ходе экономических реформ губительной затее пришел конец. Во всяком случае, насильственное уничтожение деревень прекращено. Но естественное умирание их продолжается. Принимаются меры, чтобы восстановить хотя бы некоторые из уничтоженных селений. Понадобится много сил и средств для этого! Очень важно, что осознана грубейшая ошибка, порожденная бездумьем и безответственностью.

Осознается и многое другое, в частности, истина о том, что земле нужен настоящий, постоянный хозяин. Именно постоянный — земля не терпит временщиков. Нет настоящего хозяина — вот земля по-настоящему и не распахана.

Когда-то давно, в году вроде тридцатом, рассказывали старые газетчики, в редакцию частенько приходил крестьянин из Заозерья по фамилии Курчин. Приходил, садился прямо на пол у порога, дымил махоркой и рассказывал, чем живет село. Человек он был умный, наблюдательный, приносил много новостей. Однажды сказал: «Всё бы ничего, да мужика вот сильно прижимать стали. Говорю своим начальничкам: „Не переусердствуйте, ребята, не перегните — мужик ведь не дуга, сломаться может. А что в деревне без мужика? Он и сеет, и пашет, и убирает, и устали не знает. А почему? А потому, что от земли человек, любит ее, матушку, и не боится никакой работы“».

Начальнички Курчина не послушали, сломали мужика. Что из этого вышло, мы теперь хорошо знаем.

Думаю, от курчинского мужика непременно должно быть что-то в современном хлебопашце — колхозник ли он, рабочий совхоза, кооператор, арендатор или хозяин индивидуального крестьянского хозяйства — фермер.