Мой век

Пожар

Осенью 1957 года нас постигла большая беда — сгорело здание редакции и типографии.

Пожар начался глубокой ночью.

Мне, будто в предчувствии чего-то, не спалось, что-то беспокоило. Никак не мог уснуть. Лежал, закрыв глаза, в голову без конца лезли мелкие незначительные воспоминания, одно за другим, неотступно. Никак не мог вырваться из плена. В конце концов не выдержал, встал и по привычке выглянул в окно, а там — ужас! За соседним жилым домом бушевал огненный смерч. Судорожно забилось сердце: горит редакция. За соседним домом никаких строений, кроме здания редакции и типографии, нет — мы горим! Не помню, как оделся, бежал, наверное, не более пяти минут, хотя на обычную ходьбу уходило минут десять, застал уже догорающий третий этаж, в котором размещалась наша редакция. Пожарные пытались сбить пламя струями воды, но оно продолжало бушевать с неослабевающей силой. А тут еще кончилась вода, привезенная в пожарных цистернах. Кинулись к ближайшим колодцам — они сухие. Пока искали воду, огонь продолжал разрушительное дело — здание погибало.

Приехал Лубенников. Резко выговорил начальнику пожарного отдела министерства внутренних дел республики за бестолковщину и нераспорядительность в подведомственной ему службе. И поделом. Но это было махание кулаками после драки, уже ничего нельзя было сделать.

На пожар прибежала вся редакция. Пришел даже едва передвигавшийся заместитель секретаря редакции Дима Афанасьев. Он стоял ближе всех нас к жаркому огню, больше всех сокрушался, спрашивал, неужели же ничего не спасли.

Здание догорало.

Н. П. Авдеев — заместитель редактора, ответственный секретарь И. М. Бацер, литсотрудники Н. М. Горшков. А. Е. Ганин, старший корректор С. А. Воронин, другие вместе со мной беспомощно топтались в черной грязи рядом с жалкой кучкой спасенного скарба. Кажется, две или три газетных подшивки, пишущая машинка, стопка писчей бумаги, чернильный прибор, настольная лампа с белым абажуром, канцелярские счеты — вот всё, что осталось от редакции. Позже к этому прибавилась еще пачка мокрых рукописей, которую вынес из сохранившейся части наборного цеха секретарь редакции И. М. Бацер. Энергичный подвижный человек, он раньше других прибежал на пожар, сумел проникнуть в цех, собрал на залитых линотипах подмоченные, но еще пригодные оригиналы материалов, предназначенных для следующего номера газеты, вынес их, можно сказать, из огня.

Но когда выйдет этот следующий номер? Стояли тесной кучкой, молча смотрели на догорающее здание, каждый мысленно спрашивал себя, что же дальше. И никто не находил ответа на мучительный вопрос. Даже если один человек остался без крыши над головой, и то беда. А если то же самое случилось с целым коллективом, если от газеты, от редакции, от типографии не осталось ничего, кроме черного пожарища, — это уже беда, возведенная в степень.

Все ожидали, что скажу я. А что я мог сказать, кроме того, что придется разойтись до утра, утром в обкоме партии скажут, как быть дальше. Да и сами подумаем.

Стали расходиться, но тут будто из затухающего огня выскочил наш быстрый и вездесущий верстальщик и выпускающий Костя Ковальчук.

— Федор Алексеевич! — еще издали крикнул он мне. — В запарке я сейчас только вспомнил: сохранились шесть стереотипов трех первых полос, а последняя — в матрице, отлить не успели.

— Да где же они? — нетерпеливо спросил я.

— В печатном цехе.

— Стой, ребята! Будем делать газету, — радостно воскликнули, кажется, все сразу.

— Но где?

— Понятно, в военной типографии.

Все без лишних разговоров занялись каждый своим делом. Бацер, Воронин, Горшков, Ганин, Ковальчук направились в уцелевший цех собирать всё, что может понадобиться в военной типографии, и, главное, за стереотипами и матрицей. Авдеев побежал добывать грузовую машину. Я стал искать ближайший телефон, чтобы позвонить редактору окружной газеты полковнику Чижову. В то время в Петрозаводске располагался штаб Северного военного округа, у нас выходила ежедневная окружная газета. Типография округа была по-современному оборудована: линотипный набор, ротационная печать.

Чижов не спал. Он уже знал о нашей трагедии, сказал, что готов помочь всем, чем может.

— Пока что у нас единственная просьба — напечатать в вашей типографии сегодняшний номер «Ленинской правды».

— Всё сделаем.

Спустя час, самое большое полтора, мы были уже в окружной типографии, располагавшейся в одноэтажном непрезентабельном строении на улице Гоголя. Приехали на милицейском грузовике. Нас встретил начальник типографии со стереотиперами, не успевшими еще уйти домой после смены, и печатниками. Они сразу же вместе с анохинскими мастерами и с печатником Степаном Тупицыным во главе принялись за дело. Изготовили недостающие стереотипы в дополнение к привезенным из нашей типографии, установили их в машине, занялись приправкой отливов. Работали точно и споро. Опытные рабочие отлично знали свое дело и, разумеется, не нуждались ни в нашей помощи, ни в нашем совете. Но никто из редакционных работников не отошел от ротации до тех пор, пока она не заработала. Всем хотелось увидеть живую, спасенную от пожара газету своими глазами, подержать ее — еще сыроватую, пахнущую свежей типографской краской — в своих руках, убедиться, что она есть на самом деле, это не обман. С какой радостью хватали мы первые экземпляры прямо из-под машины, с любопытством и любовью разглядывая каждую страницу. Да это наша газета! Пошла, идет! И вот уже связки ее поплыли по транспортеру в экспедицию.

Я вернулся домой в половине девятого, а в половине десятого уже отправился на бюро обкома. Шел с мрачным настроением. И не потому, что боялся наказания, а оттого, что всё было так дико, несуразно, неотвратимо. Посветлело на душе, когда увидел в вестибюле стопки свежей газеты. Была она и у членов бюро. Мелькнула мысль — вот сейчас начнут расспрашивать, как удалось ее выпустить, — ведь многие были на пожаре и уверены, что газета не вышла. Никто ничего не спросил. Объясняю это двумя причинами: первая — все были поглощены главным — пожаром; вторая — привычка каждое утро получать газету: сегодня, как всегда, наступило утро и, как всегда, пришла газета. Что в этом необычного?

На бюро был нервный и резкий разговор. Умудрились спалить типографию… Подарок сорокалетию Октября… Кто его преподнес? Возможно, просто разгильдяй… Однако от этого не легче, надо тщательно разобраться. Прокурору поручается немедленно начать следствие. Но один виновник пожара известен без всякого следствия — это директор типографии И. А. Карачев, в первую очередь отвечающий за пожарную безопасность здания.

— Пожалуйста, вам слово, товарищ Карачев, — говорит Лубенников.

Растерянный Карачев невнятно объясняется, признает себя виновным. Бюро исключает его из партии. Я знаю Ивана Александровича Карачева давно, уважаю его — хороший человек, добросовестный работник, пытаюсь объяснить, что Карачев — не единственный хозяин здания, есть еще три редактора. Лубенников сердито обрывает меня:

— У вас есть свое дело, отвечайте за него.

Редакции временно предоставили помещение в здании по улице Куйбышева, занимаемое сейчас институтом усовершенствования учителей. Вряд ли в этом старинном каменном доме когда-либо на протяжении, возможно, ста лет был такой шум и такое оживление, которые начались буквально два часа спустя после заседания бюро. Я прямо из обкома сообщил Н. П. Авдееву, где будем работать, договорились, как быстрее собрать редакцию.

Уже в полдень в новом для нас помещении застучали позаимствованные в Совете Министров республики пишущие машинки. Кто-то диктовал текст машинисткам, кто-то звонил по единственному телефону, кто-то беседовал с приглашенным вчера автором. Кто-то ушел по делу в город. Все были заняты, все старались. Еще бы! Ведь очередной номер газеты надо было сделать на пустом месте. Нет, обком не требовал выпуска газеты на следующий же день. И читатели поняли бы, почему допущен пропуск. Но с этим не желал мириться коллектив редакции — профессиональная гордость не позволяла: всю войну газета выходила без единого пропуска, разве можно допустить его в спокойное мирное время.

Нет, очередной номер должен быть завтра! Как угодно, но завтра! Началась горячая работа. Как нельзя более кстати оказались спасенные вчера И. М. Бацером оригиналы. Подсушенные, разглаженные, они первыми пошли в армейскую типографию для набора. Сразу стало очевидно, что именно набор будет самым узким местом. Линотипы, рассчитанные на выпуск одной газеты, никак не справлялись с удвоенной нагрузкой. Целую ночь провозились в типографии. Газета пошла к читателю с опозданием. Но важно, что пошла. Впоследствии приспособились к новому режиму работы, однако всё равно тяжело было «кочегарить» ночи напролет.

Так продолжалось около трех месяцев, пока в небольшом двухэтажном доме, построенном Управлением связи у себя во дворе для служебных надобностей, не были размещены анохинская типография и наша редакция.

Директора типографии И. А. Карачева судили, он был приговорен к тюремному заключению. Его заменил И. С. Гольденберг — молодой энергичный инженер, хорошо знающий полиграфические машины. Он вместе с главным механиком типографии А. И. Лаптевым и мастером-линотипистом П. А. Тихоновым сумел быстро организовать в новом помещении монтаж оборудования, которое поступило без обычных длительных задержек — поставщики понимали нужду погорельцев. Типография размещалась на нижнем этаже. Редакции досталась часть второго этажа. Теснота была страшная. Редактору был отведен уголок, отгороженный от остального помещения дощатой перегородкой. Вся редакция размещалась в двух средней величины комнатах. Мирились. Главное, что это была своя крыша, не требовалось ждать второй смены, начинать работу по выпуску газеты только вечером. К тому же, «под руками» находилась типография, чтобы попасть в цех, достаточно было опуститься по крутой, как на корабле, лестнице на нижний этаж.

Прошли годы, прежде чем на углу Вытегорского шоссе и улицы Володарского, на песчаном берегу Лососинки, выросло пятиэтажное здание новой типографии имени П. Ф. Анохина. А коллективы «Ленинской правды», «Неувосто-Карьяла» и молодежной республиканской газеты разместились в трехэтажном кирпичном доме на улице космонавта Г. С. Титова, принадлежавшем в свое время одной из служб штаба Северного военного округа.

Много воды утекло с тех пор. Но память продолжает цепко хранить те трудные дни. Это были дни печалей и надежд, энтузиазма и терпения, взаимопомощи и понимания. Редакционный коллектив превратился в фронтовое товарищество. До сих пор вижу лица друзей — приветливые и строгие, веселые и хмурые, беспечные и озабоченные. Протягиваю руку товарищам, чтобы молча поблагодарить их. Они проходят, я жму им руки. Сколько их — верных друзей-товарищей. Но где они теперь? Удастся ли хоть с кем-либо встретиться? Вряд ли. От сознания неизбежности и неотвратимости вечного расставания становится грустно и хочется выразить то, что волнует, словами известного русского поэта Плещеева: