Мой век

Перестройка

Весна 1985 года. Всё как всегда: с каждым днем становится теплее и в наших северных краях, оживает природа, у людей весенние радости и весенние заботы. В жизни многое не ладится. На каждом шагу — недостатки, недохватки. На преодоление их уходят время и силы. Всё как всегда… Но однажды мы все почувствовали, будто повеяло свежим ветром.

Это апрельский пленум ЦК возвестил перестройку.

Я в те дни лежал в больнице. Новость всколыхнула и ее жизнь. Все, кто был на ногах, покинули свои палаты, с утра до вечера топтались в коридорах, разговаривали только о том, что наконец-то, кажется, придут перемены. Гадали: какие они? Лучше будет или хуже? Предположения были самые разноречивые.

Пленум так обосновал необходимость своего важного решения: мы переживаем застойные годы; страна, в сущности, остановилась в своем развитии; обстановка в обществе напряженная; объективные условия властно требуют проведения коренных, глубоких перемен; они нужны в политике, экономике, культуре — во всех сферах жизни. Перестройка, по выражению М. С. Горбачева, грандиозное новое дело, которое требует не только смелого и хорошо обдуманного поиска, необычных решений и методов, но и мужества.

Перестройка стала довольно быстро набирать силу: освежительная, обновляющая гласность ворвалась в нашу жизнь. Люди почувствовали себя раскованнее, вздохнули свободнее. Пошли в гору дела. Казалось, вот так гладко покатится всё вперед. Однако не понадобилось много времени, чтобы от первого радужного впечатления не осталось и следа. Новое рождалось в муках.

Конечно, перестройка началась с перестановки кадров. У нас в Карелии это начало было таким: из Москвы приехал представитель ЦК по фамилии Петров и без задержек, в одночасье, провел пленум обкома партии, который решил, собственно, один вопрос: избрал нового первого секретаря. Им стал В. С. Степанов, до этого работавший секретарем обкома по пропаганде. Он заменил И. И. Сенькина, освобожденного по стандартной мотивировке: «в связи с переходом на другую работу». Впоследствии Сенькин короткое время занимал пост председателя Президиума Верховного Совета Карельской АССР. Вскоре он скончался.

В. С. Степанова знали в партийной организации как человека умного и образованного. Это был энергичный работник с большим опытом — прошел путь от председателя небольшого колхоза в Кондопожском районе до посла СССР в Финляндии. На пленуме кандидатура его была принята с одобрением. На него надеялись. Степанов энергично взялся за дело. Но увы, взялся теми же методами, которые были на вооружении десятилетиями.

Новый руководитель отправил на пенсию председателя Совмина республики А. А. Кочетова и второго секретаря обкома В. В. Чупия. За этим последовали многочисленные замены и перестановки в аппарате обкома, Совмина, в министерствах, ведомствах. Были освобождены от своих постов многие первые секретари райкомов, председатели райисполкомов. Процесс этой перестановки шел трудно и болезненно. Рушились судьбы людей, страдали дела.

Поначалу казалось, что так и должно быть — неизведанное новое дело требует жертв. Однако вскоре стало очевидно: далеко не все жертвы оправданны, больше — неоправданных. Они появились только потому, что новое руководство спешило, то и дело принимало необдуманные волевые решения, упорно злоупотребляя в кадровых вопросах личными симпатиями и антипатиями. Первый секретарь решал эти вопросы единолично. Как человек не очень гибкий, жесткий, излишне самоуверенный, он допускал перехлесты. Беда была в том, что новых руководителей меньше всего интересовали деловые качества работника, для них важно было лишь то, чтобы выдвиженец состоял в партии. Сплошь и рядом на смену освобождаемым приходили люди несведущие, неумелые, способные только бестолково командовать. Они бодро брались за дело, которого, как правило, не знали, естественно, начинали проваливать его. Старая наша болезнь — некомпетентность — больно ударила по перестроечным процессам.

К тому же с самого начала не были четко определены основы перестройки, ее концепция. Отсюда — шарахания из одной крайности в другую. Газетные страницы запестрели неожиданными и сомнительными лозунгами вроде призыва к ускорению. О каком ускорении могла идти речь в запущенной экономике, которая нуждалась прежде всего в наведении элементарного порядка? Порядок этот наводился вяло и невпопад.

Закон о предприятии, на который возлагали большие надежды, не заработал. Выборы руководителей предприятий на коллективных собраниях породили так называемый групповой эгоизм, рост безответственности и ослабления производственной дисциплины.

Среди неудачных реформаторских мер мне хотелось бы особо отметить одну — глобальную акцию центра по искоренению алкоголя.

Борьба против действительно большого социального зла — пьянства — какое это нужное дело! Но, к сожалению, с самого начала ему дали ложное направление, неумно его организовали. Антиалкогольная кампания, начатая по инициативе тогдашнего секретаря ЦК КПСС Лигачева и других «высоких» лиц, приобрела уродливые формы и в Москве, и на местах, в том числе в Карелии. Начали буквально искоренять водку, вино, даже пиво. В Петрозаводске закрыли единственный ликеро-водочный завод. Низвели, можно сказать, до нуля торговлю спиртным. У единичных винных магазинов скапливались огромные очереди. После того как в Петрозаводске в них задавили двух человек, власти ввели на водку талоны, но тут же последовал гневный окрик из Москвы: «Немедленно отменить талоны!» Этого требовал тогдашний председатель партийного комитета при ЦК КПСС Соломенцев.

С юга доносилась тревожная молва: рубят виноградные лозы, закрывают хранилища редких коллекционных вин. Люди недоумевали: «Что случилось там, наверху? С ума сошли, что ли?» Жалко было смотреть на сбитых с толку местных работников, которые пытались что-то объяснить. Но разве объяснишь необъяснимое. А сверху ответа не было. Антиалкогольная кампания продолжалась. Набирало силу неизбежно сопутствовавшее ей зло — самогоноварение. Даже в наших местах, где самогон никогда не был в большой чести, зачадили по тайным углам перегонные аппараты. На самогон перегоняли зерно, картофель, сахар. Люди стали пить не меньше, а больше. Увеличилось число смертельных случаев от алкогольного отравления.

Антиалкогольная кампания разоряла страну. Неведомо откуда взявшиеся угодливые «экономисты» на разные голоса доказывали, что эта государственная акция никак не сказывается на бюджете, но шила в мешке не утаишь, люди знали, что бюджет трещит по швам, что резко сократилось поступление денег в казну.

Антиалкогольная выдумка высокопоставленных фантазеров дорого обошлась народу, омрачила весь начальный период перестройки.

Конечно, с самого начала не содействовал перестройке в Карелии и стиль работы обкома партии во главе с первым секретарем.

Я знал В. С. Степанова много лет. Впервые мы встретились в Спасской Губе. Оба находились в командировке по своим вопросам. Мне нравились его смелые, откровенные суждения. Потом мы встречались с ним в Финляндии, когда он был еще сотрудником нашего посольства. Встреча была дружеская, открытая. По возвращении Степанова в Петрозаводск наши отношения остались товарищескими. И если критикую его на этих страницах, то только ради объективности. Скажу прямо: высокая должность подпортила Степанова. Он изменился. Выступили наружу отрицательные черты его характера: жесткость, сухость, прямолинейность. Это не могло не сказаться на стиле работы обкома партии. Он работал так же, иногда даже и хуже, чем до перестройки. В его методах преобладало администрирование и командование. Непререкаемая власть первого секретаря из-за личных качеств Степанова не только не ослабла — усилилась. Больше стало чинопочитания.

А между тем, пришла пора выборов в Верховный Совет СССР, началась избирательная кампания. В. С. Степанов избрал себе тот же округ, в котором всегда баллотировался его предшественник. Это заметили. Оптимисты были уверены: «первый» непременно победит; так было всегда…

И вот впервые в Карелии альтернативные выборы состоялись. В. С. Степанов не набрал и пятой части голосов.

Может быть, это случайность, единственный в стране факт? Отнюдь. Сокрушительное поражение на выборах потерпели десятки первых секретарей обкомов и горкомов партии. Народ после долгих лет безмолвия наконец сказал свое слово, выразив решительное недоверие тем партийным деятелям, которые, формально признавая необходимость перестройки, на деле противодействовали ей, даже и не помышляли об отказе от прежних бюрократических методов. Сделать бы Центральному Комитету партии, да и самим провалившимся, выводы. Но где там! Потерпевшие фиаско на выборах партийные боссы даже и не подумали об отставке, теплых должностей не покинули.

Степанов после выборов оставался первым секретарем обкома более года. Работа у него, конечно, не ладилась. В конце концов отбыл в Москву.

Потом в партийной организации было много дебатов, выборов, перевыборов — и мало дела. Это болезненно сказалось на экономике. Стали рушиться складывавшиеся десятилетиями хозяйственные связи между предприятиями, отраслями, регионами страны. Разваливалась дисциплина. Производственные коллективы лишались последних остатков заинтересованности в работе. Продолжало ухудшаться и без того бедственное состояние сельского хозяйства. Половинчатые нерешительные реформы не давали желаемых результатов. Итог печальный: в 1991 году экономика была в глубоком кризисе, полученном по наследству от прошлого. Каждый из нас чувствовал это на себе, видел своими глазами. Полки магазинов пустовали. Людям осточертели талоны, очереди и дефициты. Где выход? Общество дает на этот вопрос однозначный ответ: выход — в коренных реформах, в переводе экономики на рыночные отношения. Переход этот был начат, но шел трудно, встречал упорное сопротивление административно-командной бюрократической системы.

19 августа 1991 года противники реформ пошли на крайнюю меру — государственный переворот. Выступление их не случайно состоялось 19 августа. На 20 августа было намечено подписание союзного договора, который не устраивал заговорщиков. Ослепленные великодержавными амбициями, они считали, что договор предоставляет слишком широкие права союзным республикам и не может быть принят, он приведет к хаосу. В стране должен быть установлен другой (прежний) порядок.

Надолго запомнится утро того злосчастного понедельника. Мы дома, как всегда в это время, собрались у телевизора, чтобы послушать очередные известия, а услышали внеочередные зловещие новости! Президент СССР М. С. Горбачев отстранен от своих обязанностей; власть захватил государственный комитет по чрезвычайному положению во главе с вице-президентом Янаевым. Диктор читает обращение заговорщиков к народу. Сухие приказные слова, выдержанные в духе худших сталинских времен, режут слух, зовут к прошлому, к казарме, к дисциплине в оковах.

Откровенно скажу, меня зазнобило от неожиданности и тревоги: люди сделали только первое движение, чтобы выпрямиться, и уже их бьют по голове! Сразу сказал всполошившимся домашним, соседям: это попытка переворота.

Слава Богу, их быстро остановили. Мы все помним, как это было. Против заговорщиков поднялась Москва. На улицы столицы вышли сотни тысяч людей, чтобы защитить Верховный Совет РСФСР, президента России Б. Н. Ельцина, которые возглавили борьбу против хунты. Москву поддержали Ленинград и другие города. Не остался в стороне и наш Петрозаводск. Уже днем 19 августа народный депутат РСФСР И. И. Чухин принял из Москвы по телефону обращение Ельцина, Руцкого, Силаева и Хасбулатова «К гражданам России». Текст обращения был распечатан на машинке и расклеен на афишных тумбах, на стенах домов, телеграфных столбах, автомашинах. Я прочитал впервые обращение на оконном стекле в автобусе, перевозившем дачников. Автобус ожидал пассажиров на отведенной ему стоянке. Люди подходили, читали обращение. Раздавались возгласы: «Я за Ельцина», «Держитесь Ельцина!», «Подождите, не спешите!», «Поживем — увидим».

Вечером 19 августа Президиум Петрозаводского горсовета во главе с его председателем Колесовым принял решение, в котором осудил неконституционные действия ГКЧП и объявил, что на территории столицы Карелии действуют законы России.

Через сутки, вечером 20 августа, в Петрозаводске на площади Кирова состоялся многолюдный митинг, который прошел в обстановке такого подъема, единодушия и такой решимости, каких не бывало у нас никогда раньше. Участники митинга твердо заявили: «Не отдадим свободы никому!»

Путч поддержали по указанию сверху обкомы, крайкомы, рескомы партии. По всем данным, эту же позицию занимал и наш карельский реском. Справедливо то, что деятельность партии после этого была приостановлена. Но возникал вопрос, как же быть в этой обстановке рядовым коммунистам? Мне моя совесть подсказывала решительно отмежеваться от изолгавшейся верхушки игроков, которые ради своих корыстных интересов готовы на любое преступление. Но я был за то, чтобы не терять связи с товарищами по партии, рядовыми коммунистами, а вместе идти вперед дорогой демократии.

Конституционный суд, на протяжении нескольких месяцев разбиравший дело КПСС, признал, что деятельность первичных партийных организаций была незаконно запрещена указом Президента РСФСР, первичные организации могли и могут беспрепятственно вести работу. Но, как считали тогда многие, он не до конца выполнил задачу, ушел от оценки основного вопроса: была ли конституционной деятельность КПСС.

Путч нанес последний и решающий удар по уже расшатанному единству Советского Союза. Литва, Латвия и Эстония вышли из состава СССР. Высшие руководители остальных двенадцати союзных республик заявили о полной независимости. Они и Президент СССР образовали высший Государственный Совет. Предпринимались большие усилия, чтобы принять новый Союзный договор. Переговоры шли, а дело не двигалось с места. Завороженные декларациями о суверенитете, люди забыли о том, что сами по себе эти декларации ничего не стоят, суверенитет на голом месте, без опоры на хозяйственные связи, взаимопомощь обречен на неудачу. Хозяйственные связи катастрофически разрывались. Экономика скатывалась к полному упадку, обострялись трудности в обеспечении населения продуктами питания.

Страна жила в ожидании перемен.

Мы узнали о них 8 декабря 1991 года. Газеты, радио, телевидение сообщили, что 7 и 8 декабря в Беловежской пуще неподалеку от Минска состоялась встреча глав трех государств — Беларуси, России, Украины. Они решили образовать Содружество Независимых Государств. В принятых на встрече документах подчеркивалось, что к решению трех может присоединиться любая из советских союзных республик. Отклик последовал немедленно. Республиканские парламенты с поразительной быстротой и редким единодушием поддержали Беларусь, Россию и Украину. Советский Союз перестал существовать. М. С. Горбачев сложил с себя президентские полномочия.

Это были исторические события. Но прошли они на наших глазах без шума, внешне спокойно, даже обыденно. По крайней мере, так казалось нам, жителям провинции.

Руководство России в новых условиях без промедления приступило к проведению реформ. Уже 2 января 1992 года были объявлены свободные цены на продовольствие и промышленные товары. Россия взяла на свои плечи бремя шоковой терапии. Не по дням, а прямо-таки по часам обесценивался рубль. Всё более широкий размах приобрела инфляция. Дефицит государственного бюджета стал исчисляться уже триллионами рублей.

Экономический кризис переплетался с политическим. Они подпитывали друг друга. В стране была какая-то малодейственная расплывчатая власть, вразнобой действовали законодательные и исполнительные органы. У высших руководителей возникали постоянные разногласия. Парламент, в котором сколотилось довольно крепкое консервативное большинство, так называемая непримиримая оппозиция, притормаживал реформы, вел упорную борьбу против президента и правительства.

Эта борьба обострялась. С 1 декабря 1992 года по 30 марта 1993 года — за четыре месяца — состоялись три съезда народных депутатов России — седьмой, восьмой, девятый, и каждый был отмечен яростным противоборством президента и парламента, исполнительной и законодательной властей.

Верховный Совет, особенно его спикер, открыто вели линию на разрыв с президентом, старались всячески принизить его, дискредитировать. Нарастало противостояние. Оно всё больше выплескивалось на улицы. Особенно шумно вела себя так называемая «трудовая Москва» во главе с неуправляемым Анпиловым. Наверное, не перечесть тех грязных ругательств в адрес правительства, властей, президента, которые выкрикивали на своих сборищах анпиловцы, ставшие главной массовой опорой парламента.

Такое настроение было заметно и в провинции. Чем, например, отличается от анпиловцев человек, с которым я неожиданно столкнулся в те дни в Петрозаводске? Работает в одном из городских учреждений, не приемлет ничего, что делается в стране. Настроен злобно. Как только мы заговорили, начал поносить власть и главным образом президента самыми последними бранными словами. Я заметил: надо же знать меру. Ругань оскорбляет не только президента, но и миллионы граждан России, которые его избрали на высокий пост. Мой оппонент не хотел ничего слушать, продолжал изрекать ругательства. Я знал моего агрессивного собеседника раньше: партийный функционер, тихий, аккуратный в работе, старательно выполнявший указания начальства. Откуда — такая озлобленность, такая разнузданность? Как я понимаю, мой знакомый принадлежит к числу тех твердолобых догматиков-коммунистов, которые ничего не поняли в переменах последних лет. Новое они восприняли с ненавистью.

Конечно, было за что критиковать президента, его команду, правительство. Они допускали досадные ошибки при проведении реформ, порой запаздывали с проведением неотложных мер, не уделяли достаточно пристального внимания социальным вопросам. Им бы помочь. Но провокационные выпады оппозиции, которая злорадно созерцала всё, что происходит, и подливала масла в огонь, лишь усугубляли положение в стране. На заседаниях Верховного Совета отвергались указы президента и постановления правительства по самым жизненно важным вопросам. Законы, в которых остро нуждалось государство, не принимались годами.

Двоевластие обернулось безвластием. Страна оказалась на грани краха. Пришло время важных решений.

Я с хроникальной последовательностью пишу об этих событиях, в новом тысячелетии ставших уже, как это ни странно, такими далекими. Но кто так же напряженно следил за ними, меня поймут. Происходящее в Москве волновало, тревожило, не давало спокойно спать. Дело было нешуточным — решалось будущее России.

21 сентября 1993 года Борис Ельцин выступил по телевидению с обращением о поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации. Президент сообщил, что своим указом приостановил деятельность съезда народных депутатов и Верховного Совета России, назначил на 11—12 декабря выборы в двухпалатное Федеральное собрание.

Немедленно на чрезвычайное заседание собрался парламент. Он принял решение об отстранении президента от должности, привел к присяге А. Руцкого, назначил новых руководителей силовых министерств.

Совет Министров действия президента поддержал.

Конституционный суд признал указ Б. Ельцина противоречащим действующей Конституции.

22 сентября на Пушкинской площади в Москве Б. Н. Ельцин лично объяснил народу, почему он предпринял решительные шаги. Президент сообщил, что все министры силовых министерств за эти шаги. «Но мы не хотим крови», — сказал президент.

23 сентября газета «Северный курьер» провела опрос населения. Из 1000 опрошенных 423 человека одобрили указ Ельцина, не одобрил 171 человек, 206 — ничего не знали об указе. Своим президентом Ельцина назвали 937 человек, Руцкого — 56.

23 сентября начался съезд народных депутатов. Обсуждался вопрос, как удержать власть. Раздавались призывы ввести смертную казнь.

У Белого дома непрерывно митинговали, требовали расправы над президентом, кто-то уже вооружился — получил автомат в Белом доме, кто-то намеревался это сделать.

24 сентября администрация президента, правительство предприняли меры, чтобы разоружить боевиков, окруживших Белый дом. Оказалось, не так-то просто это сделать. Только 28 сентября удалось блокировать здание. Впоследствии выяснилось, что среди «защитников» Белого дома оказался отряд из Приднестровья, рижские омоновцы, группа казаков и даже белорусский полковник…

28 сентября московские власти и прокуратура снова попытались добиться, чтобы «защитники» Белого дома разоружились, — тщетно. Вечером у Белого дома скопилось около четырех тысяч демонстрантов. Они напали на оцепление. Милиции удалось оттеснить их на соседние улицы.

29 сентября ночью из Белого дома вышли около четырехсот человек. В их числе были и депутаты, понявшие, что бессмысленно сидеть в четырех стенах. Росло число требований снять блокаду с Белого дома. К этим требованиям присоединился и Верховный Совет Карелии.

1 октября начались переговоры враждующих сторон. В них участвовал святейший патриарх Московский и всея Руси Алексий, досрочно вернувшийся из командировки в Америку. Переговоры шли всю ночь. Стороны условились, что в Белый дом будут даны свет и тепло, а его обитатели будут разоружаться. Свет и тепло дали — разоружения не последовало.

1 октября. Ситуация обострилась до крайности. Но поиски компромисса продолжались. Однако они оказались безрезультатными. Ловлю новости в эфире: у Белого дома много его защитников, митингуют. Старые антипрезидентские и антиправительственные лозунги. На балкон выходят к митингующим депутаты, призывают к борьбе…

…2 октября мне исполнилось 83 года. Сначала я раздумывал, отмечать день рождения или не отмечать. В такое тяжелое, смутное время не до праздников. Но ведь — 83! Мои года, как поется в песне, мое богатство. Единственное. Решил отметить.

Собрались узким кругом своих, близких. Понятно, выпили, закусили чем Бог послал. Разговорились. Беседовали обо всём — и о Москве, где давно нет людям покоя, а теперь назревают чрезвычайные события, и о Петрозаводске, где до сентября всё было нормально, спокойно, а сейчас вот начались трения между Верховным Советом и Советом Министров: камень преткновения — разное отношение к реформе Советов. Конечно, толковали о домашних делах, о повседневных нуждах, трудностях с питанием, о дороговизне.

Наша беседа закончилась, как только «Останкино» начало передавать последние известия. Они не радовали. Несмотря на позднее время, митингующие у Белого дома не унимаются. Настроены воинственно, раздаются ругательства, угрозы в адрес президента и правительства.

Прослушав новости, мы, обеспокоенные и удрученные, разошлись по домам. А на следующий день разразилась гроза.

3 октября около двух часов дня на улицах Москвы появились многолюдные толпы. Часть демонстрантов была вооружена автоматами. Одна из групп ворвалась в здание мэрии и учинила там погром.

Сформировали отряд для штурма «Останкино». Его возглавил генерал Макашов. Он дал охране «Останкино» три минуты на размышление: или заявите о капитуляции, или я начну штурм. Капитуляции не последовало. По приказу Макашова тяжелый грузовик протаранил стену, и захватчики устремились в пролом… Перестал работать первый останкинский канал. По-видимому, все это и дало повод Хасбулатову заявить: «Телецентр взят, Моссовет взят, сегодня к вечеру возьмем Кремль».

Как далеки были от истины эти слова!

4 октября. В третьем часу утра на телецентр прибыли дзержинцы. Они отогнали от телебашни захватчиков. Заработал первый канал «Останкино».

В пять утра прибыли кантемировцы. Под огнем они оттеснили «защитников» от Белого дома. Начали его штурм. К полудню бойцы спецназа из «Альфы» заняли уже четыре этажа. Прибыли два танка. Один из них дважды выстрелил из орудия по тому участку Белого дома, откуда велся особенно интенсивный огонь. Возник пожар.

Председатель Совета Министров Черномырдин предложил обороняющимся капитулировать. Капитуляция началась в 16 часов 40 минут. Из дома выходили боевики, депутаты. Их сажали в автобусы и увозили, чтобы провести необходимую проверку и отпустить по домам.

А где же те, кто заварил эту кровавую кашу? Вот и они. Первым выходит приосанившийся Руцкой, за ним бледный Хасбулатов. Их тоже сажают в автобус и увозят. Люди облегченно вздохнули: не будет гражданской войны, которая стояла у порога, могла разразиться в любую минуту. Заплачено за это немалой ценой.

И надо осознать, сказать прямо, что события 3—4 октября трагедия. Пролилась кровь. Всего пострадало 878 человек. Из них 145 погибли. 99 убитых похоронили в Москве. Мертвые все равны. У них нет вины друг перед другом. Нам, живым, делать вывод из сурового урока, бессмысленного противостояния друг другу. Миролюбие вместо ненависти, правда вместо лжи, цивилизованные формы политического и государственного устройства без возврата к прежним — тоталитарным. Другого пути нет.

Прошедшие после октябрьских событий 1993 года семь лет показали: будущее, как бы ни было трудно, за сторонниками реформ, за новаторами. Дай только Бог, чтобы они продуманно и грамотно выбирали дороги, ведущие вперед, не дробились на группы в беспредметных спорах, всегда видели главную свою цель — свободно развивающееся общество свободных людей. И еще одно — важнейшее: ни на минуту не забывали о нуждах каждого человека.

Встретил знакомого рабочего. Говорит, что их завод долгое время почти не работал. Люди не получают вовремя зарплату. Это Онежский тракторный — старейшее наше предприятие, слава и гордость Петрозаводска…

Каждый день прохожу мимо бюро по трудоустройству. Безработные. Их число не уменьшается…

У ближайшего магазина почти всегда стоит кто-то с протянутой рукой…

Да, нелегко людям. Знаю по себе. Трудности нынешних дней в полной мере испытывает и моя большая семья.

Мужество. Терпение. Вера. Без них нет успеха в крутых общественных преобразованиях. Стоит помнить, что демократические реформы не появились в нашей стране вдруг. Осознание их необходимости долго вызревало в недрах общества. Они были неизбежными. Будем дорожить опытом революционных перестроечных лет. Впереди — не гладкая дорога. Но я верю в лучшее будущее моих соотечественников уже в новом XXI веке.

А мой век — трудный и пестрый — в прошлом.

Мне — 90 лет. Всё было на моем веку — великое и ничтожное, светлое, как погожий июльский день, и темное, мрачное, как глухая осенняя ночь.

Великая Октябрьская революция. Великая Отечественная война. Великие открытия науки.

Мрачная сталинщина.

Глухие застойные годы.

У человека нового времени шире размах, увереннее шаг. У него — больше возможностей реализовать себя в полной мере. На благо себе. Людям. Обществу. Пусть же будет так!