Мой век

Повиновение кубометру

А теперь я позволю себе на некоторое время отвлечься от последовательного изложения воспоминаний, чтобы особо поговорить о лесных и сельских делах.

Разговор о нашем лесе мне каждый раз хочется начать с эмоционального восклицания: красота земли и наша боль! И память возвращает меня к ставшему уже далеким 1930 году. Я встретил тогда в Ругозерском леспромхозе, наверное, одного из последних, а может, и последнего ученого-лесоведа Николая Николаевича Новичкова. В свое время полновластными хозяевами и распорядителями в государственных лесах были лесничие — люди ответственные и уважаемые. Должность лесничего мог занимать только специалист высокой квалификации — ученый-лесовед. Одним из таких и был Новичков.

Узнав, что я техник-лесовед, он захотел со мной встретиться. Пожилой, тучный человек медленно передвигался по комнате, доставал из шкафа и показывал изготовленные им планы, графики, карты, любовно рассказывал о редких качествах прекрасных ругозерских лесов, о необходимости следить за ними, умело, заботливо вести лесное хозяйство.

Эти планы, графики, схемы, карты могли бы долго служить разумному хозяину верным путеводителем, но вскоре они оказались никому не нужными. И сам Новичков, со своими знаниями и убеждениями, стал лишним. В 1931 году его уволили. Он уезжал растерянный и мрачный, говорил, что ничего не понимает, но верит, что когда-нибудь люди все-таки одумаются.

Стали одумываться только сейчас, а более полувека вели безоглядное наступление на лес, брали от него непомерно много, взамен не давали ему ничего.

Оказались начисто забытыми две истины. Первая, что лес — это живой организм, чуткий, ранимый, требующий заботы и защиты; вторая, что лес — не бездонная бочка. Природа вообще не бездонная бочка, идет ли речь о нефти или газе, пресной воде или воздухе, суше или море. И уж тем более это верно в отношении леса.

Между тем, начиная с тридцатых годов, в наших лесах появился единственный и полновластный «хозяин» — кубометр, мертвый идол, которому все стали усердно служить, безропотно повиноваться. Дорогу — кубометру! Убрать любые препоны с его пути! Ему — зеленую улицу! Всё — для кубометра! Под звон этих призывов неизвестно откуда взявшиеся «ученые» стали один перед другим доказывать, что запасы древесины в лесах Карелии неограниченны, что это и есть та самая бездонная бочка, из которой можно черпать сколько угодно. Пошли в ход дутые цифры естественного прироста древесины. Он никогда не превышал 13—14 миллионов кубометров, а ученые-карьеристы угодливо твердили, что древесная масса в Карелии ежегодно увеличивается на 20, 25 и даже 30 миллионов кубометров. А один «знаток» карельских лесов в статье, опубликованной в журнале «Коммунист», утверждал, что годовой объем рубок в республике безболезненно, и даже с пользой для леса, может быть доведен до 32 миллионов кубометров! Лесозаготовители почувствовали полную свободу: броди, где хочешь, руби, что нравится, выбирай лучшее, леса у нас хватит на всех.

И бродили, вырубали лакомые кусочки, оставляли за собой захламленные лесосеки, не помышляли о соблюдении даже элементарных правил лесопользования.

Было объявлено реакционным и решительно отброшено учение основателя отечественной школы лесоведения Г. Ф. Морозова о законах, по которым живет лес, о типах лесонасаждений, о смене лесных пород, о неубывающей лесосеке.

«Морозовщина», как проявление буржуазного влияния на советскую науку, была предана анафеме, сторонников Морозова преследовали. Многие из них оказались за колючей проволокой, поплатились жизнью за свои научные убеждения.

Мы, молодые в то время лесоводы, на которых в душе, конечно, надеялся Новичков, не оправдали его надежд. Не прислушались к его разумному призыву, из лесохозяйственников превратились в ярых лесоэксплуататоров. Мы предали зеленого друга.

В леса потоками двигалась техника, в частности, трелевочные тракторы. Они беспощадно сокрушали на своем пути всё живое. Дерево не выдержало железного напора.

В 1964 году Карелия дала 20 миллионов кубометров древесины: 17,5 миллиона — Минлеспром республики, 2,5 миллиона — Беломорско-Балтийский комбинат. Переруб против естественного прироста составил не менее 8 миллионов кубометров. Это было грубое насилие над лесом. Ему был нанесен разорительный удар сокрушительной силы. Обширные территории превратились в пустыню. На них остались только клочки недорубов, обреченных на гибель, да бесчисленные груды порубочных остатков.

Иногда по воле или капризу одного человека решалась судьба богатейших лесных массивов. Особенно отличался единоличными, волевыми, скоропалительными решениями министр лесной промышленности СССР Г. М. Орлов. Чего это стоило и во что обходится до сих пор, показывает, в частности, такой пример.

Зима, точнее — декабрь 1954 года. Лесозаготовки идут трудно. В Петрозаводск приезжает министр лесной промышленности СССР Г. М. Орлов.

Время к концу рабочего дня. Я заканчиваю чтение полос завтрашнего номера газеты. Всё идет как нельзя лучше, никаких существенных переделок, никаких переверсток, кажется, не предвидится. Приготовился пораньше уйти домой. Не тут-то было. Раздается телефонный звонок, приглашают на внеочередное бюро ЦК. Догадываюсь — предстоит встреча с Орловым. Пришел с некоторым опозданием, все члены бюро уже заняли свои места за большим столом в зале заседаний. Не было только первого секретаря ЦК компартии Егорова. Но вот появился он, а вслед за ним и Орлов — высокий подтянутый человек в полувоенной форме. Егоров садится на свое место в центре стола. Орлов рядом.

— К нам прибыл товарищ Орлов, — сообщает Егоров. — Обменяемся мнениями, как нам круто повысить темпы лесозаготовок. Первое слово вам, Георгий Михайлович.

Орлов логично и четко излагает свои мысли, говорит по делу, убежденно, не скрывает, что приехал, чтобы в предстоящем 1955 году выкачать из Карелии тысяч сто кубометров древесины дополнительно к годовому плану. Это крайне необходимо.

В то время богатые еловые насаждения в Пудожском районе, будто специально выращенные природой для Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината, не были еще истощены. На них-то и нацелился Орлов.

Министра особенно горячо поддержал секретарь ЦК по лесу импульсивный Н. П. Вторушин: «Безусловно, мы должны сделать всё для того, чтобы перевыполнить план. У нас есть все возможности для этого. Стране нужен лес, и мы его должны дать. Я согласен с Георгием Михайловичем: надо брать пудожские леса».

Вторушину никто не возразил.

Наступление на пудожские леса началось немедленно.

Орлов приказал преобразовать Пудожский леспромхоз в трест, лесопункты — в леспромхозы. По бесконечной окружной дороге пошли грузовики с вербованными рабочими. Их негде было размещать. Наскоро строили землянки, раскидывали палатки. Люди ютились в них кое-как. В наскоро созданные леспромхозы была двинута техника. Рубки увеличились в два раза.

Прошло не так уж много времени, а пудожские лесонасаждения поредели настолько, что требуемого количества балансовой древесины при всём желании теперь не заготовишь. Кондопожский комбинат, крупнейший поставщик газетной бумаги в стране, оказался на голодном пайке. Теперь целлюлозу везут в Кондопогу даже из Братска.

В 1960 году Карельский совнархоз подчинил органы лесного хозяйства предприятиям лесной промышленности. Нетрудно догадаться, что лучше нашим лесам от этого не стало. Но в 1965 году появилось Министерство лесного хозяйства. Казалось, теперь-то в лесу будет хозяйский глаз. К сожалению, глаз этот с самого начала стал плохо видеть. Вместо того чтобы строго смотреть за порядком на лесосеках, в которых бродили заготовители, министерство само старательно принялось за рубку леса. Как ни парадоксально, но первое, что сделал Всесоюзный комитет по лесу, — установил Министерству солидный план по заготовке и вывозке древесины. Иначе говоря, вместо защитника леса в Карелии появился еще один активный истребитель.

Положение между тем неумолимо приближалось к критической точке. Простые подсчеты показывали, что если мы будем хозяйничать в лесу так же, как хозяйничали последние полвека, то уже через 20-25 лет главное наше богатство иссякнет настолько, что лесозаготовителям придется со всей могучей техникой эвакуироваться в иные места.

Понятно, это тревожило общественность, забеспокоилось руководство республики. Председатель Президиума Верховного Совета Карельской АССР П. С. Прокконен — заботливый, эмоциональный человек — в горячие минуты после бурного заседания бюро говорил мне:

— Да люди будут считать тебя преступником, если каждый божий день не станешь аршинными буквами писать, кричать, что хватит валять дурака в лесу, пора бы за ум взяться!

Мы не кричали. Но уж если раздавались тогда здравые голоса в защиту леса, то только со страниц газет.

Многие годы лесным отделом в «Ленинской правде» заведовал Клавдий Семенович Петровский — журналист сильный, человек прямой и откровенный. До прихода в нашу редакцию он был корреспондентом газеты «Лесная промышленность». Руководителям этой газеты, а скорее всего, аппаратчикам союзного министерства казалось, что карельский корреспондент чересчур уж перегибает критическую палку. Петровский вынужден был перейти на работу к нам. На новом месте он яростно выступал против тех руководителей, которые, прячась за план, допускали вопиющую бесхозяйственность на лесосеках. Петровский был непримиримым врагом бюрократов, которые, прикрываясь тем же планом, наплевательски относились к нуждам людей. Он метко назвал их «рыцарями» стародавних феодальных традиций барачно-конюшенного строительства.

Здравые голоса раздавались. Но они не делали погоды. Всё оставалось как было.

…Онежская набережная в Петрозаводске — любимое место отдыха пенсионеров. Прогуливаются старики, дышат свежим озерным воздухом. Я встретил здесь Вячеслава Константиновича Королева — бывшего министра лесной промышленности Карелии, бывшего генерального директора объединения «Кареллеспром», бывшего заместителя председателя Совета Министров республики. Люди с полным правом могли бы показывать на него пальцем и утверждать: «Вот он — главный истребитель карельских лесов». И верно ведь! Но всё ли верно? Давайте разберемся.

Я давно знал Королева, всегда уважал его. Талантливый инженер-организатор, он уверенно направлял неимоверно грузную махину лесозаготовительного производства крупного региона. Это по силам далеко не каждому. При встрече на набережной я напомнил Королеву о холодной зиме 1954 года, о заседании бюро ЦК компартии республики, на котором по предложению Г. М. Орлова была решена судьба пудожских лесов.

— Сильный был министр, — заметил Королев. — Всю отрасль поднимал на дыбы. Что касается Пудожа, я был против того, чтобы удваивать там объемы лесозаготовок. Поэтому-то, — Королев улыбнулся, — меня и не пригласили на заседание, которое вы вспомнили. Орлов не любил, когда ему возражали на людях его подчиненные.

В 1954 году Королев только начинал работу как министр лесной промышленности республики. Тогда он выступил в защиту леса, не побоялся грозного союзного министра. Но потом без малого три десятилетия стоял у руля беспощадного лесоповала. Это при нем в 1964 году в Карелии было заготовлено 20 миллионов кубометров древесины.

Объяснение этому противоречию дает сам Королев на страницах книги «В лесах Карелии», написанной им после выхода на пенсию. Подробно и откровенно он рассказывает в книге, как под его руководством вырубались леса, как мучило его осознание этого. Он был противником насилия над лесом. Однако молчал — надо было выполнять план. Но в конце концов не выдержал. Однажды к нему пришли проектанты с цифровыми выкладками, доказывающими, что Карелия ежегодно может давать не менее 17 миллионов кубометров древесины, и он взорвался:

— Это смертный приговор карельскому лесу. Никогда не подпишусь под ним!

Позднее, в 1974 году, не без активного участия Королева наконец-то официально была установлена для Карелии расчетная лесосека в объеме 12 миллионов кубометров. Она тоже завышена, но всё же не 17 миллионов!

Тиски противоречий, в которых оказался Королев, не размыкались на протяжении десятилетий. Книга «В карельских лесах» — исповедь, покаяние и предупреждение: так было, так не должно быть.

Лесозаготовки не прекратишь. Без них не обойтись. Выход один: меньше брать, больше получать. Как это знакомо звучит! Давно твердим об этом миру. А воз, как говорится, и ныне там.

В последние годы большие надежды возлагаются на комплексные леспромхозы. Что ж, основания для таких надежд есть. Но комплекс приживается с трудом: пока главенствует кубометр. Непросто ужиться под одной крышей лесозаготовителям и лесохозяйственникам — дела в «Кареллеспроме» идут неровно. Это дает основание скептикам утверждать, что комплекс — недоношенное дитя. Пожалуй, сказано излишне резко. Но прислушаться полезно. Для эйфории нет никаких оснований. Никуда не уйти от того факта, что состояние лесов Карелии не улучшается, а ухудшается. Спасти лес — наша самая большая забота.