Мой век

Новое

Я родился в 1910 году. Значит, 7 лет жил в старом мире, успел взглянуть на него.

…У нас песчаная улица. Помню, как шагали по рыхлому песку два полицейских чина в фуражках с красными околышами, в голубых брюках с лампасами, в высоких сапогах со шпорами, которые, кажется, и поднимали пыль. Я прильнул к оконному стеклу, с любопытством рассматривал грозных стражей. Один из них заметил меня, помахал рукой. Я спрятался под стол. Это была первая и последняя моя встреча с полицией.

Провожали на войну отца. Он сидел за столом, опустив голову. Мать и бабушка плакали. Мы боязливо забились в большой угол и не знали, что делать — молчать или плакать. Отец уехал на кабриолете. Мы расплакались всерьез.

Бабушка пошла в лавку за подсолнечным маслом. Вернулась с пустой бутылкой — масло кончилось. И пшено кончилось. И мука. Главное, мука. Мы перепугались. Деревянское потребительское общество работало исправно. В его лавке всегда все было. А уж для пайщиков-то тем более. И вдруг ничего. Прошел слух, что земство распродает в Петрозаводске ржаную муку. Все бросились в город. Мать привезла три мешка муки. Это спасло нас от голода. Да еще и дяде — Рогову Петру Ивановичу — помогли, поддержали его большую семью. Мать приглашала его в город. Матерно выругался:

— Бабьи россказни. Чего мелете? Да когда это у нас муки не хватало? Был бы грош в кармане — мука в любом лабазе.

Но лабазы оказались не бездонными. Петр Иванович — добрейший бородач — не раз приходил потом к нам извиняться перед матерью и благодарить за помощь.

Наш дядя Иван Иванович Харин работал в Петрозаводске на Онежском снарядоделательном заводе. Время от времени приезжал домой на побывку, приходил к нам. Однажды, наверное, году уже в семнадцатом, принес не то газету «Олонецкие ведомости», не то листовку с забавными стихами о похождениях Гришки Распутина при царском дворе. Дядя с наслаждением читал их. Все смеялись. Не до смеха было только бабушке, крестилась: «Антихрист, антихрист. Спаси нас, боже». — «Какой там еще антихрист! — кричал дядя. — Просто сволочи».

Известие о том, что царь Николай II окончательно и навсегда отрекся от престола, пришло в Деревянное, пожалуй, уже летом 1917 года.

Потом промелькнула фамилия Керенский. А вслед за этим хлынул поток керенок — рыжеватых, невыразительных на вид бумажных денежных знаков. Их было так много, что в банке не успевали, что ли, отрезать одну банкноту от другой, и они растекались, расползались во все стороны узенькими лентами. Керенки не вмещались не только в кошельки, даже в карманы. На них ничего нельзя было купить. Это была какая-то игра в бумажки.

Возвращались домой солдаты. С новостями: заводы — рабочим, землю — крестьянам; народ — хозяин жизни; смерть буржуям! Собирались по вечерам у кладбищенской ограды, думали, шумели. То и дело слышалось имя Ленин. Я спросил у бабушки, кто Ленин? Она ответила не задумываясь:

— Новый царь.

Вмешался в разговор отец:

— Какой тебе царь! Царь был, да весь сплыл. Ленин — главный комиссар, председатель Совнаркома.

Отец достал принесенную еще вчера газету, развернул ее на столе:

— Глядите.

На сером фоне газетного листа густо чернел наскоро набросанный жирными штрихами портрет. На нас пристально взглянул прищуренными глазами лобастый человек и будто хотел что-то сказать. Скуластое лицо его выражало твердость и решимость.

— Вот Ленин, — сказал отец, показывая на портрет.

Зима 1918 года была студеная. Прошло семьдесят лет, а я, как вспомню, до сих пор чувствую кожей ее ледяное дыхание. Онежский ветер тучами бросал на село сухой колючий снег. Белым дьяволом носилась по улицам метель, громоздила на них сугробы.

В Деревянное приехал представитель из Петрозаводска. Он был в короткой кожаной куртке, красных галифе и буденовке. Назвался большевиком. Созвали сход. Большевик разъяснил текущий момент: во всей России и в Олонецкой губернии тоже победила социалистическая революция, и задача теперь одна — поддержать советскую власть. Она только-только рождается, а над ней уже сгущаются тучи: с западной стороны белофинны идут на нас, с северной — мурманской — белогвардейцы и американские и английские интервенты. Весь народ должен встать на защиту своих завоеваний. К этому призывает товарищ Ульянов-Ленин — вождь пролетариата и революции.

На третий после схода день с песней «Смело, товарищи, в ногу!» промаршировали вдоль села деревянские парни — человек двадцать — с берданками и дробовиками. У церкви дали залп по старому миру и ушли на гражданскую войну. Мало кто вернулся.

Прямо против села на берегу Онежского озера впервые за многовековую историю Деревянного вросли в песок массивными колесами пушки, обращенные жерлами в сторону Заонежья, куда рвались заморские вороги. А однажды пополудни красиво и величественно, с молодецкой песней прискакал к нам эскадрон красных конников. Быстроногие кони, бравые ребята. А какой у них запевала! Серебряный его голос летит и летит над селом и уходит в небо.

В тот же день мы, ребятишки, узнали, что запевалу зовут Петей, а фамилия его Рыбкин. Вечером конники устроили на травянистой площадке перед церковью пляски. Петя показал себя и как лучший в эскадроне танцор — отплясывал на ногах, на руках, на коленях и локтях, даже на лопатках. Мы с жадным любопытством разглядывали веселого кавалериста. Все у него было прекрасно — озорные темные глаза, светлые волосы, выбивавшиеся из-под козырька буденовки, туго натянутый поясной ремень с начищенной до блеска пряжкой, побывавшая в долгом употреблении, выцветшая гимнастерка с прямым воротом. Мы в буквальном смысле этого слова привязались к Рыбкину, таскались за ним хвостом до последнего дня. Рыбкин жалел нас. Нет-нет да и поведет к красноармейской кухне, скажет поварам:

— Покормите ребятню, если что осталось.

Повара сначала хмуро ответят:

— Ничего не осталось.

Потом переглянутся, подумают, добавят:

— Попробуем чего-нибудь наскрести…

И мы получаем по две-три ложки каши. Пригорелая, сухая, жесткая, но какая же вкусная!

Красная Армия потеснила интервентов. Не стало пушек на нашем берегу. Война, которую мы, ребятишки, вместе со взрослыми смертельно боялись, обошла Деревянное стороной. Пришло спокойствие. А жизнь не улучшалась. Голодали. Не лез в горло хлеб с отрубями и мякиной. И его не хватало. Сосали жмых, грызли окаменевшую воблу. Догадывались — вобла-то ведь откуда-то издалека. Прислал кто-то. Благодарны были дальним-дальним рыбакам — не забыли и нашего Деревянного — поделилися чем могли.

В 1918, 1919 и 1920 годах урожаи были низкими. Крестьяне и не старались, понимали: сколько ни старайся, толку никакого — всё отберут. Теперь мы знаем — это был военный коммунизм. Тогда не знали, но чувствовали его на себе и видели своими глазами. Унылая была жизнь. Притихло всё, остановилось, застыло. Люди ходили подавленные, старались не разговаривать. Лишь наиболее ретивые мужики — Малыш, Шанька Трубка, Федя Струнин, Матвей Петров — то и дело ворчали, хмуро острили, отпускали шуточки по адресу волисполкома, даже требовали объяснений. Но что мог объяснить волисполком!

Год спустя воскресным вечером лучшая часть деревянского общества, как всегда, расселась, разлеглась на травянистой полянке у кладбищенской ограды против каменной церкви. Мы, поиграв в рюхи, тихо пристроились к уважаемому собранию сбоку — любили послушать деревянских острословов. Мужики долго молчали, выжидая, кто же начнет сегодняшний разговор. Наконец Федя Струнин нерешительно молвил:

— Вот что я…

Федя не договорил, его перебил подошедший, как обычно, с опозданием, Иван Иванович Аникиев — горячий оратор и активист.

— Погоди, Струнин, дай мне сказать.

— Говори, — не без удовольствия разрешил Федя.

У Ивана Ивановича был звучный голос, он частил, слова, как горох, вылетали из его густой сивой бороды.

— Ездил вчера в город! Ездил вчера в город, и вот что: Ленин объявил НЭП. Если разобрать эти буквы на слова, получается — новая экономическая политика. А это что такое? Отдушина крестьянству. Была продразверстка — реквизировали, конфисковали, а если проще сказать — отбирали всё. Теперь будет продналог — сдашь положенное по закону, считай, дело свое сделал. Что сверх того — тебе остается, твое оно, распоряжайся по своему разумению.

Мне тогда было одиннадцать лет, и естественно, во многом я не разбирался еще, но то, почему продналог принесет людям облегчение, понял сразу. О мужиках говорить нечего — им всё стало ясно с самого начала. Но в восторг не пришли. Чисто мужицкая осторожность: поживем — увидим. А Терентий Амозов, самый высокий в Деревянном и самый тощий мужик, высказал даже прямое сомнение:

— Ты, Иван, не врешь? Мы ведь тебя знаем, ты и соврать можешь — недорого возьмешь. Не обманут?

— Ленин вроде не должен бы обмануть, — сказал Иван Иванович.

Ленин не обманул. Новая его политика стала постепенно оборачиваться то одним, то другим благим делом. Воскресло потребительское общество, сняло замок со своей лавки. Оно хорошо знало нужды пайщиков и сумело хотя бы в самом малом удовлетворить эти нужды. Предметы самой первой необходимости появились в продаже довольно быстро. Наиболее обнищавшим многосемейным крестьянам волисполком выделил в кредит восемь лошадей. В село завезли плуги, железные бороны. На высоком песчаном берегу речки Деревянки весело, обнадеживающе задымила кузница Андрея Тимонена, прозванного в селе кенарем за то, что не расставался с песней. Мы дружили с сыном кузнеца Робертом, которого все называли Робкой. В холодную пору частенько прибегали в кузницу, чтобы погреться, а заодно и полюбоваться горячей работой неугомонного кователя.

Люди бросились на поля. Заросли они, отбились от рук.

Покидка — так называлось наше лучшее поле. Пришли — на полосках вода. Что делать? Конечно, рыть канавы. Взялись за лопаты. Отец и мать в первую очередь, но также и мы — Михаил, Петр, я и даже бабушка. Сколько мы на этих канавах пота пролили! И вот наконец ручей! Присоединились к нему. Он потянул застойную воду с полей, веселей зажурчал. На радостях устроили праздник. Бабушка наварила полный котел сущика, каким-то чудом наскребла в пустом засеке немного овсяной крупы, сварила кашу, накипятила пахнущего малиной плиточного чаю — получился праздничный обед. И уж как наслаждались мы им, рассевшись всей большой семьей по зеленому берегу ручья. Осенью посеяли на Покидке рожь. Она вымахала в рост человека. И потом Покидка щедро вознаграждала нас за труд. Теперь запущена — у колхоза не хватило духу содержать в порядке канавы.

На глазах стало возрождаться тогда село Деревянное. То в одном, то в другом месте застучали плотницкие топоры. Начали выпрямляться покосившиеся избы, засветились только что напиленным белым тесом новые крыши. Люди подняли головы, повеселели, начали думать, как лучше устроить жизнь. В широком ходу была книжка «Сам себе агроном». Деревянцы научились выращивать овощи. Испокон века они знали лишь рожь, овес, жито, картофель. Теперь каждый уважающий себя хозяин выращивал и капусту, и морковь, и свеклу, и огурцы. А самый культурный деревянский крестьянин Василий Васильевич Кикинов вознамерился даже создать на болоте показательное поле. Не один год бился, осушая топь. Мучился сам, замучил сыновей. Наконец топь отступила, обозначилось поле. Стали его пахать. Но однажды пахари не явились. Кикиновых раскулачили, куда-то сослали. А года через два произошло чудо — власти признали, что в отношении типичного середняка Кикинова допущена несправедливость. Вернувшись из ссылки, Василий Васильевич пошел посмотреть, каким стало его трудное поле. И вот он на знакомой меже, а перед ним безжизненная топь. Уже на другой день Кикинов и его сыновья направились с лопатами на такое знакомое и такое ненавистное болото, чтобы начать все сначала.

Сколько лет прошло, а и теперь, когда я слышу, как отрекаются даже от слов «частная собственность» на землю, вспоминаю Кикинова. Он-то не только не отрекался от этих слов, а пытался на деле доказать, что именно частная собственность на землю делает крестьянина свободным и придает ему великую силу.

Нам, ребятишкам, больше всего понравилось то, что в селе открыли избу-читальню. Первый избач — неудержимый Проскуряков, шумный паренек из наиболее грамотных рабочих, был посланцем Онежского завода. Он завел громкие читки газет, посадил за буквари неграмотных и малограмотных мужиков, поставил на школьной сцене спектакль «Мы — кузнецы». Деревянские парни и девки, еще вчера не знавшие, что означает слово «театр», сегодня стали артистами.

Проскуряков привез живые картины. Их показали в самой просторной и чистой климковской риге. Повесили на стену белую простыню, плотно закрыли ворота, чтобы в помещение не проникал свет; застрекотал аппарат, и на простыне зашевелились люди. Черный человек в белой маске бегал по квартире, явно намереваясь что-то украсть, а хозяин в таком же, как и вор, черном, плотно облегавшем тело костюме и тоже в белой маске из-за угла подглядывал за вором. Оба исчезли, а потом одновременно появились на экране. Хозяин схватил вора, приподнял его, и тот беспомощно стал дрыгать ногами, что означало: он сдается. Справедливость восторжествовала. Деревянцы были ошеломлены и восхищены. Так пришел к нам кинематограф.