Мухосранские саги и другие дурацкие истории

Лагеря, военная кафедра…

PARTIZANEN!!!

Место: бывшая станция «Динамо», что на бывшей Пироговской ветке, недалече от Мытищ.

Обстановка: на запад от ветки — лесок, за ним владения Московского инженерно-строительного института, в том числе и военная кафедра. На восток — олимпийское стрельбище. Через лесок идет асфальтовая дорожка, проходит через пути мимо ж/д шлагбаума и теряется в недрах стрельбища.

Время: осень 80го года, столица только-только очухалась от олимпийского спецрежима.

Действующие лица и исполнители: майор Т., водители, одно из отделений студентов («курсантов») ВК МИСИ.

Действие первое

На сцене — майор Т. и отделение.

Т: Тщи курсанты, в следующий понедельник у нас тактические занятия на местности. Всем прибыть в одежде, позволяющей передвигаться по лесу и ползать по земле.

Действие второе

Те же там же, но же неделей же поз же.

Отделение обмундировано весьма замысловато — кто в туристские штормовки, кто просто в «старое-нежалко», отдельным бедолагам выдали танковые комбинезоны, войско вооружено учебными АК.

Т: Выходим в лес, отрабатываем действия отделения. Направление… рубеж развертывания в цепь — опушка перед дорогой, объект атаки — дорога у переезда, направление дальнейшего наступления — опушка за дорогой…

Отделение весело скачет в лес (чего бы не побегать вместо занудства в аудиториях).

Действие третье

Те же и водители.

Отделение лихо разворачивается в цепь, с утробным «Ыррраааа!» мчится к дороге, на которой у закрытого по случаю прохождения электрички шлагбаума стоит грузовик.

Не знаю, что себе подумали водители, увидев в подмосковном лесу бегущих на них в атаку откровенных партизан, но, судя по всему, говном к ветровому стеклу их приперло основательно.

Отделение же, завершив атаку дороги, бодро убыло в направлении дальнейшего наступления.

Финал

Майор Т. получает немеряных люлей.

Основание: помянутый грузовик вез на стрельбище патроны. Двое в кабине были вооружены и, вообще говоря, обязаны при нападении открыть огонь на поражение. К счастью, их просто заклинило от неожиданности.

Я ЧАСОВОЙ, Я ЧАСОВОЙ, ПОГОВОРИЛ БЫ КТО СО МНОЙ…

Караул у нас в лагерях был любимейшим развлечением и времяпрепровождением. Ну посудите сами — военная кафедра из года в год держала переходящее знамя, как лучшая военная кафедра во всем СССР и оттого нас учили настойчиво, упорно и неотвратимо. И привычку к армейскому быту внедряли точно так же, отчего мы не знали куда прятаться и любую возможность оказаться «поближе к кухне, подальше от начальства» использовали на все сто.

Караул же — это сутки без начальства. Тишь, гладь и специальный столбик сантиметров в семьдесят на втором посту, в аккурат среди зарослей малины. Вопреки Уставу пристроишь на него задницу, трескаешь малину прям с ветки, внешний наблюдатель видит бодро стоящего среди кустов часового — красота же!

Ну, подумаешь, внутри периметра склады ДХ на инженерную бригаду, включая несколько килотонн взрывчатки. Мы прикинули — если жахнет, даже испугаться не успеем, поэтому пофиг, пляшем. Зато у тебя АК со штыком, шестьдесят боевых и давняя мечта поймать в зоне поста полковника Головина.

Оттого студенты караул тащили зверски, раз в три-четыре года в кого-нибудь непременно стреляли (обычно впустую, но за два года до нашего приезда влипла корова, а лет за десять до нее окончил свою непутевую жизнь местный алкаш). Памятуя о таком свойстве студентов, нас многократно накачивали: первый в воздух и то, если нарушитель как минимум коснулся проволоки. Чтоб, значит, у прокуратуры вааще никаких сомнений не оставалось.

И гуляет боец меж двух рядов заграждения теплым летним днем, на солнышко жмурится, да жалеет, что на второй пост попал — на первом весь день бесплатная комедь, полковые штабные учения. Почти в зоне поста — палатка, столы с картами, посыльные, связь и все такое. Происходящее отлично видно и слышно с караульной вышки — гг.офицеры наносят обстановку, делают чудовищные ошибки и страшно матерятся. Ну как дети, ей-богу.

А на втором посту — тишина. Только позвякивает что-то. Дзынь-дзынь-дзынь…

Оборачивается боец на звук и офигевает: идет фигура в маскировочном комбезе, перепоясаная белым парадным (sic!) ремнем и прямо по колючке пальцами — дзынь-дзынь-дзынь…

Часовой, путаясь в антабках и громыхая железом об организм, хватает автомат наизготовку и орет «Стой, кто идет!». И получает удивительно неуставной ответ «Да пошел ты на@#$!» На что часовой досылает патрон и произносит вторую часть заклинания — «Стой, стрелять буду!»

Только при этих роковых звуках нарушитель немного приходит в меридиан и понимает что таки да, сейчас будут стрелять, причем в него и может быть даже насмерть. Часовой же командует руки вверх, ставит нарушителя буквой зю у столба и приступает к процедурам связи с караулкой, то есть орет соседу на первый пост. Нет, связь кнопкой теоретически есть, но практически отсутствует уже лет двадцать.

Пока там сосед услышал, пока добег на другой край поста, пока доорался оттуда до караулки, пока прибег начкар с бойцами, прошло время. Начкар (такой же студент, но служивший) видит картину: стоит враскорячку на проволоке нечто в камуфле, перед ним с другой стороны колючки — гордый часовой, уставив взведенный ствол и даром что не упираясь штыком в пузо нарушителю.

— Это кто? — спрашивает оторопевший начкар.

— Не знаю, — отвечает часовой. — Вот, поймал.

— Блин, надо за дежурным по лагерю бежать.

Долго ли, коротко ли, прибегает дежурный по лагерю кафедральный офицер — шутка дело, в карауле диверсанта поймали! Видит весь этот горький катаклизм и первичным опросом устанавливает, что существо пятнистого цвета — дембель из полка, припаханный обслуживать штабные учения и оттого забивший на все уставы, караулы и прочее, до столкновения с суровой действительностью в виде часового.

— Раз полковой, надо дежурного по полку, — резонно говорит дежурный по лагерю и уходит такового искать.

Время идет, часовой и нарушитель все также на дистанции штыкового удара, но вот, наконец, появляется дежурный по полку в сопровождении дежурного по лагерю, начкара, разводящего и новой смены.

Полковой офицер видит весь этот ужас, волосы у него встают дыбом и приподнимают фуражку. Затем одной рукой он отпихивает ствол часового в сторону, вторую просовывает сквозь колючу, хватает нарушителя за грудки и притягивает к проволоке:

— Ты что делаешь, му@#$%? Это же студенты, они выстрелить могут!!!

СЛАБОУМИЕ И ОТВАГА МАЙОРА Т.

Как уже говорилось, караул у нас был за праздник.

Вплоть до того, что в него ходили с песнями, с присвистом и только уставные требования не давали брать с собой музыкальные инструменты. А вот вторая рота, которой командовал тот самый майор Т., абонировала в клубе подшефного колхоза гармонь и балалайку, отчего ее передвижение строем вызывало исключительный ажиотаж. Идут себе, впереди гармонист и балалаечник, и поют, например, «Дорогая моя столица, золотая моя Москва», но с сильным волжским оканьем.

Мы вообще песни и музыку использовали как отдушину — утренний кросс бегали под оркестр, наяривавший оффенбаховский канкан, вечерняя прогулка (колонной по четыре вокруг стадиона) — исключительно под «Спят усталые игрушки», та еще строевая. Но не единственная — широко любил народ марш «Желтая подводная лодка», а уж исполнение медно-духовым оркестром на вечернем разводе «Дым над водой» превращало его в жуткую варварскую мелодию. Каждая рота имела свои песни и песенные фишки, мы, к примеру, точно вымеряли расстояние от палаток до столовой и ходили есть только под «Как родная меня мать провожала». Дороги на всю песню не хватало и команда «Рота, стой!» подавалась в аккурат после куплета

В Красной армии штыки

Чай, найдутся!

Без меня большевики

Обойдутся!

и весь идейный пафос оставался нераскрытым.

В караул же мы ходили под песни хулиганские. Потому как остановить после приказа идущий в караулку суточный наряд при оружии практически невозможно. И оттого разносился над лагерем звонкий голос запевалы:

Захотелось старику — топай-топай!

Переплыть Москва реку…

и тут взревывал весь состав караула:

…кверху жопой!

А в карауле начиналась малина, в том числе и буквально. Единственно что — хотелось спать.

И как-то раз курсант роты майора Т. вместо того, чтобы суровым взором обозревать склады ДХ, колючку и лес с караульной вышки, просто сел на пол и задавил массу. И надо ж было так совпасть, что именно в этот момент майор Т. обходил особо отдаленные окрестности окарауливаемого объекта.

Обнаружив опочившего охранника и будучи мужчиной ума поистине выдающегося, майор Т. остановил смену неуставной командой «Тсс!» и начал подкрадываться к часовому, имея в виду изъять у того автомат. Одного не учел — лестница на вышку была старая и скрипучая.

Диспозиция сторон в момент пробуждения такова: курсант сидит на полу вышки, ноги на ступеньках, меж них — АК, удерживаемый двумя руками за цевье. На несколько ступенек ниже — майор Т., его правая рука воздета вверх и взялась за шейку приклада.

Как только скрипнула ступенька и часовой открыл сомкнуты негой взоры, он мгновенно осознал, чем чревата утрата оружия на посту и вцепился в автомат с отчаянием обреченного. С другой стороны, майор Т. мгновенно осознал, что буде он упустит ствол, часовой с чистым сердцем может его валить — нехрен подкрадываться.

Далее последовала молчаливая борьба, сопровождавшаяся угрюмым сопением. Близко по накалу — описание перетягивания карандаша Остапом Бендером и отцом Федором. Молодость, как и в классике, победила. Тянуть вниз весом всего тела майору Т. было куда как сподручнее и начавший упускать автомат курсант принял радикальное решение: просто съездил ротного сапогом по морде, благо далеко тянуться не пришлось.

Майор Т. совершил кульбит с лестницы на караульную тропу, боец вскочил и принялся изображать бдящего часового. Что оставалось майору? Сделав вид, что сжавшая челюсти до судорог смена ничего не заметила, он отправился проверять посты дальше. Подвигом больше, подвигом меньше — пофиг, за ним много водилось.

ЛАГЕРЯ, МУЗЫКА И КВН

Была у нашего лагерного сбора такая забавная фича: музыкальный взвод немного более, чем полностью состоял из КВН-щиков.

Происходило это не случайно, к процессу готовились, потенциальные музыканты всю зиму пятого курса ходили в ДК завода «Серп и Молот», где постигали науку дудения на кларнете и трубе. Были и ребята с музыкальной школой за плечами — малый барабанщик вообще подрабатывал в сессионных составах, а в лагерях радовал нас джаз-импровизациями на ударных.

Формировали музвзвод примерно в мае, и тогда наличие сыгранной команды КВНщиков давало им неубиваемые преимущества — не надо искать лабухов по одному, вот готовый оркестр, бери и пользуйся. Случались, правда, исключения — к примеру, Генрих (прозвище такое) был, как бы это сказать, не шибко музыкален и потому приличный инструмент освоить не смог. Неприличный тоже. А расклад такой — всю команду КВН чохом зачисляют в музыканты.

Кроме Генриха.

Но желание быть вместе и КВН-ская закалка делают свое дело, Генрих заявил, что он играет на тарелках. Ну что там, дзынь да дзынь, не Большой театр, чай. На что ему возразили — э-э-э, нет, у нас уже есть кандидат со стороны и с музыкальной школой. Поняв, что терять нечего, Генрих пустился во все тяжкие:

— А я по особенному играю! Новейшая техника!

— Это как? — обалдел замполит сборов, ведавший в том числе и музвзодом.

— С подкруткой!

И Генриха зачислили. Надо ли говорить, что крепко спаянный и спитый коллектив команды КВН, получив на вооружение drum brass чудил не меньше, чем в гражданском состоянии. Про беговую мелодию Жака Оффенбаха из увертюры к «Прекрасной Елене», марши «Желтая подводная лодка» и «Дым над водой» я уже упоминал, но самое знаменитое происшествие в музвзоде исполнил валторнист Гена Рыбкин по прозвищу «Фиш».

Из-за чего он попал в число залетчиков, я уже и не упомню — может, самовол, может, поддатым поймали, не суть. Главное, что ему полагалось пять суток ареста, о чем объявляли на вечернем разводе. На губу в силу одного забавного происшествия наших не возили, а оставляли после окончания сборов сворачивать лагерь, некоторые бедолаги в палатках до ноября досиживали.

И вот развод, дежурный по лагерю — полковник Головин, зверь, службист до мозга костей.

— Курсант такой-то!

— Я!

— За самовольное оставление лагерного сбора — пять суток ареста!

— Есть!

Ну и так далее. Доходит дело до Генки.

— Курсант Рыбкин!

И тут вместо «Я!» Генка прикладывает к губам валторну и дудит «Слушайте все!»

Офицеры ржут, полковник Головин:

— Орел! Трое суток ареста!

ТРИ ВМЕСТО ПЯТИ

Великих праздников за три месяца лагерей у нас было два: присяга и День строителя. И если на присягу ты полдня стоишь с автоматом в положении «на грудь» и ждешь, когда там вся рота отчитает «пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся», а потом еще участвуешь в спортивном празднике, то День строителя совсем другое дело.

Поскольку институт наш инженерно-строительный, то день отмечали даже распоследние кафедральные офицеры — еще бы, такой повод. Как и на присягу, наезжало море друзей, родственников и знакомых — от Москвы всего двести верст — но в силу того, что гг.офицеры сами выпивали и закусывали, все было гораздо спокойнее и приятнее. То есть весь лагерь был весел, расслаблен и слегка пьян.

За одним исключением — санчасти.

Там рулил прапорщик Петров. Несмотря на располагающее к анекдотам звание, был он неплохим лекарем и вообще персонажем непростым — членом райкома партии и заседателем окружного военного трибунала, ну и просто интересным человеком. Как-то раз заспоривший контингент санчасти обратился к нему с вопросом:

— Тащ прапорщик, а почему все армии в ботинках, одни мы в сапогах?

Петров характерным жестом тыкнул указательным пальцем в козырек, отчего фуражка съехала на затылок, пару секунд подумал и выдал:

— Ну так они на асфальте воюют!

Ну и дисциплину среди болезных он установил железную. А тут День строителя. И лежальцы санчасти курсанты Левчук и Серебряков твердо знают, что их товарищи сейчас выпивают и закусывают. И сил терпеть эту несправедливость больше нет, они сдергивают, находят, где наливают, празднуют и ближе к вечеру, сильно веселые и до одури хмельные, возвращаются в санчасть, где их встречает страшная весть:

— Петров был пятнадцать минут назад, провел перекличку. Сказал, что если самоходы к нему не явятся, то выпишет нахрен.

А выписка — это обратно в роту и все прелести, как здоровым. Два крепко поддатых курсанта отправляются искать Петрова. Находят в офицерском городке (куда курсантам вообще вход заказан), в штабной беседке, в компании замполита сборов (подпола), командира батальона курсантов (полкана) и начальника сборов от полка (майора). Все по случаю праздника тоже в приподнятом настроении, галстуки сняты, рубашки форменные даром что не до пупа расстегнуты, сидят и забивают козла.

И тут в грохот костяшек вклинивается стук снаружи беседки. Гг.офицеры и г. прапорщик оборачиваются на звук и видят следующую картину:

Левчук, как более трезвый, защемил правую руку Серебрякова у себя под левой мышкой и влечет его вперед, изображая строевой шаг и преданно глядя на Петрова.

Не доходя уставных трех шагов до беседки, Левчук останавливается, кидает правую руку к пилотке и, не обращая внимания на майора, подполковника и полковника, рапортует:

— Товарищ прапорщик! Курсанты Левчук и Серебряков по вашему приказанию немного выпивши явились!

…

Развод на следующий день.

— Товарищи курсанты! Вчера в санчасти произошла безобразная история — напились курсанты Левчук и Серебряков, за что положено пять суток ареста! НО ПРИШЛИ И ДОЛОЖИЛИСЬ!!! Поэтому — трое суток.

ЯМА (НЕ КУПРИН)

Как уже упоминалось, военная кафедра нашего института несколько лет подряд становилась лучшей военной кафедрой Советского Союза. И было за что — от здания кафедры, аудиторий и наглядных пособий исходило прямо-таки сияние военно-педагогической мысли! К примеру, умелыми от безысходности руками студентов был создан стенд «Инженерно-саперный батальон в наступлении».

«Эка невидаль!» — скажете вы и ошибетесь, поскольку стенд был, во первых, размером 3 на 10 метров, во вторых, электрифицирован и, в третьих, механизирован. При включении все там ездило, шевелилось, УР метал заряд разминирования, траншеекопатель вел свой хитрый зигзаг — Варкрафт нервно курил, Военно-инженерная академия завидовала необычайно. Справедливости ради отметим, что стенд работал дважды в год по случаю очередной комиссии и только после недельной подготовки.

Плац перед кафедрой был обширен и окультурен. Траву причесывали граблями, асфальт мыли из шлангов, поребрик и разметку регулярно подкрашивали. Трибуну, на которой ежедневно возвышался завкафедрой, мечтало умыкнуть мытищинское начальство на предмет первомайских демонстраций.

Сам плац также сиял, в особенности в темное время суток — вдоль стороны, примыкающей к полю, плавно переходящему в сталкеровский промпейзаж, стоял десяток аккуратно покрашенных бетонных фонарных столбов. Еще десяток фонарей свисал с карниза трехэтажного здания кафедры, так что при полной иллюминации плац был виден с Луны как минимум.

Но двадцати фонарей показалось мало и одинокий двадцать первый фонарь был воткнут недрогнувшей рукой неизвестного вредителя в самую середину плаца. Конечно, что двадцать фонарей, что двадцать один — разница невелика, но двадцать первый столб стоял ровно на пути взводных коробок. И после команды «Кафедра, равнение направо! Шагом марш!» приходилось, равняясь на трибуну, косить глазами вперед и ловко увиливать корпусом, избегая встречи с твердым бетонным цилиндром, сохраняя при этом стройность шеренг.

Тем не менее, раз в неделю кто-нибудь по задумчивости в столб влипал. Скрежет зубовный и непрерывные просьбы убрать столб результатов не давали, пока в него не вписался сын проректора.

Снос столба поручили тому самому майору Т. Для начала Т. пригнал бульдозер и вознамерился протаранить столб, не задумываясь над тем, что после придется перекладывать асфальт. Однако по пути к столбу, еще на грунте, бульдозер снес некстати торчавший гидрант и окрестности кафедры облагородились фонтаном. Решительный майор Т. приказал бульдозеристу задавить гейзер грунтом, и вскоре мы обозревали болото вне кафедры и озеро в подвале оной. Т. получил фитиль, водоснабжение было приведено в порядок институтской аварийной бригадой, а столб остался.

Второй подход к снаряду был совершен под руководством другого майора, по заслуженному в борениях с зеленым змием прозвищу «Два Стакана». Он здраво рассудил, что при наличии дармовой силы в виде студентов незачем корежить технику и кликнул добровольцев — дескать, два часа тяжелой работы, а потом свободны от занятий.

Добровольцев сыскалось человек пятнадцать, и пришел к ним День Строителя египетских пирамид. Из инструментов имелись лопаты да ломы (от сети изделие отключили загодя). Высота столба — порядка 10 метров, вес — ну тонна точно. Вопрос: как уронить столб без жертв и разрушений? Ломами вскрыли асфальт и начали потихоньку подкапывать, заваливая столб в сторону от здания, ушло на это каких-то четыре часа. Потом столб «весело взяли и весело отнесли», то есть откатили за плац. На этом добровольцы посчитали свое дело завершенным, доложили майору о выполнеии задания и были отпущены по домам. А на месте столба осталась преизрядная ЯМА.

На вечернем прохождении студенты головного взвода, как-то ухитрились ее обойти-перепрыгнуть, благо поле зрения никем не было закрыто, но высматривавший привычным косым взором помеху в виде столба следующий взвод такой подляны никак не ждал и ухнул в яму почти целиком.

О ПОЛЬЗЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ

Случился у меня в лагерях отпуск и я мотнул в Москву — от Ростова Великого рукой подать. А дома пришла мне в голову идея — я же госы уже сдал? Сдал. Диплом защитил? Защитил. Значит, высшее образование уже есть? Есть. А раз есть высшее образование, то надо академический знак, сиречь ромбик!

Наши ромбики лежали в ректорате и получить их мы должны были, ессно, по осени, вместе с дипломом. Но у меня-то вся семья один институт заканчивала, ромбиков в доме как гуталина у дяди кота Матроскина! Нашел, вернулся в лагеря, нацепил на гимнастерку и ходил, страшно довольный.

Под конец лагерей устроили нам учения не учения, а так, двухсуточные занятия на природе. «Солдат спит — служба идет» и «Подальше от начальсва» никто не отменял, я нашел себе дивное место — в санитарной шишиге, где рулил фельдшер из дембелей, да еще и москвич (Князь, если читаешь — привет тебе!). Ну мы и приловчились спать в кабине.

Фельдшер дрыхнет на пассажирском месте, я — всей мордой об руль, водила ушел в деревню шляться. И тут резко распахивается дверь и я чуть не падаю на подполковника, недавно назначенного на кафедру. Тот, видя такое непотребство — спящий боец! на учениях! — набирает воздуха в грудь, чтобы разразиться начальственным гневом.

Но тут он заметил ромбик. Блин, почему я не аниматор? Сыграть такое никто не сможет, нарисовать еще туда-сюда — он с полной грудью воздуха лихорадочно соображает, кто я. Если подведомственный ему студент — то когда я успел закончить институт и почем я попал в лагеря после? Если солдат, то почему не лейтенант запаса, как все выпускники?

Вот прям не хватало тихого шипения, с которым сдувается шарик.

А там и фельдшер проснулся и выдал дивную отмазку — будто напоил он меня лекарством и для лучшего усвоения оставил подремать под надзором.

СИ-БЕМОЛЬ

В давние-давние времена, когда государственный флаг был еще красным, падали корейские боинги и крах империализма был неизбежен, отправился курс нашего Московского Инженерно-Строительного Института на трехмесячные сборы в городок Борисоглебский ака Барселона, что под Ростовом Великим.

Среди прочих достопримечательностей лагерного сбора имелся собственный духовой оркестр, в коем по традиции служили КВН-щики. Всю зиму они постигали тонкости духового дела в клубе завода СерпМолот, а затем дудели их нам в уши. Делали они это весело, с выдумкой, шутками и прибаутками. Так, например, мы бегали кросс под оффенбаховский канкан, шаг печатали под марши «Желтая Субмарина» и «Дым над водой» (в исполнении духовых — чудовищная мелодия, не лишенная варварской разудалости), а вечерняя прогулка строем по стадиону производилась под «Спят усталые игрушки». Числилось за музввзводом и множество других подвигов.

Как-то раз оператор большого барабана Борис, отдыхая от перетаскивания инструмента, задремал под кустом. Через некоторое время его обнаружил дежуривший в тот день по лагерю полковник Затолокин, фигура исключительная даже на фоне общего дуболомства военных кафедр. Узрев спящего курсанта, полковник начал орать и топать ногами. Боря проснулся, имея на роже полосы, отоспанные об барабан, встал и, не обращая внимания на вопли Затолокина, надел пилотку, оправил гимнастерку, встал «смирно», приложил руку к головному убору и отрапортовал:

— Товарищ дежурный по лагерю! Барабанщик музыкального взвода курсант Имярек! Отдыхаю, так как барабан прибыл из ремонта и не настроен!

Тут полковника заклинило — вместо меканья и блеянья краснеющего и потеющего курсанта, застигнутого на месте преступления, он получил четкий рапорт уверенного в своем праве человека и Затолокин явно растерялся. Как рассказывал Боря:

— Я отчетливо видел, как у него под фуражкой бежала мысль.

Полковник ее подумал, собрался с силами и сообразил, что ненастроенный барабан — непорядок, а непорядки положено устранять.

— Товарищ курсант, что вам необходимо для настройки барабана?

— Камертоны, товарищ полковник, и час времени!

Полковник подумал еще и выдал:

— А без камертонов, на слух?

— Тогда три часа!

— Выполняйте!

Устранив непорядок и озадачив курсанта, чтоб не болтался без дела, Затолокин посчитал свою миссию выполненной и удалился. Боря отправился досыпать под другой куст, но хорошая хохма должна быть доиграна до конца. Ближе к вечеру, перед разводом, он явился к Затолокину и должил:

— Товарищ полковник! Ваше приказание выполнено, барабан настроен на си-бемоль!

Развод. Девятьсот курсантов в строю, около сорока офицеров перед ними. Прием-сдача дежурства, навеска арестов, объявление благодарностей. Затолокин:

— Барабанщику музыкального взвода курсанту Имярек объявляется благодарность за досрочную настройку большого барабана на си-бемоль!

Падают оба строя…

ЗЫ. Это сейчас я знаю, что барабаны таки да, настраивают, но среди нас музыкантов-то не было…

ЗАСАДА

Вторая рота батальона курсантов выдвинулась из Барселоны на полковой полигон Карачун ясным теплым днем в самом начале сентября. Предстояло бодро протопать под строевые песни километров пятнадцать, разбить лагерь и за два дня учений соорудить с помощью приданого бульдозера вертолетную площадку размером 50×100 метров.

С самого начала все пошло наперекосяк: ведший роту майор Т. (герой баек Яма, Partizanen, Слабоумие и Отвага) попутал дороги и рота целый день проплутала, лагерь разбили уже во мраке и кое-как, толком не поели ну и заодно потеряли минимум половину рабочего дня.

Наутро зарядил мелкий противный дождик, развороченная техникой площадка немедленно превратилась в топкое месиво, но порыв не угасал — до конца сборов оставалось всего ничего, денек можно и помокнуть. Под веселые крики рота ухитрилась даже вынести на руках незнамо как увязший в грязи бульдозер.

Но к вечеру стряслось настоящее несчастье: в Карачун с каких-то хренов принесло Большое Начальство. Большое Начальство сверкнуло генеральскими звездами, обозрело окрестности орлиным оком и заинтересовалось копошащимися в грязи курсантами.

— А эти, едренть, что тут делают?

— Вертолетную площадку сто на писят, тащграл!

— Хня какая-то! Пусть строят вдвое больше, сто на двести!

Поставив задачу и совершив ряд других полезных дел, Большое Начальство убыло, оставив роту ковыряться в земле три лишних дня. Дождь тем временем прибавлял и прибавлял, роте полевой бани и прачечной не полагалось и к окончанию строительства объекта века рота имела вид несколько отличный от плакатного. Тем не менее, удалось более-менее ровно размесить грязь на двух гектарах и рота, построившись в колонну и выдохнув «Ну наконец, @#$ть!», потянулась в обратный пятнадцатикилометровый путь, молясь только об одном — чтобы майор Т. снова не заплутал.

Но майор Т. умел разнообразить курсантский быт: вместо ускоренного марша в баню, он выслал вперед группу имитаторов, которым, по плану учений, надлежало организовать нападение на колонну.

Дальнейшее мне рассказывал старшина имитаторов:

— Сперва из-за пригорка встал столб пара, а потом показался Большой Ком Грязи в количестве около ста человек. Я сразу понял, что засада не покатит и убрался в кузов, посоветовав водителю подготовиться к быстрому запуску и отрыву. Мои же бойцы, у которых еще поигрывало детство в заднице, не удержались от искушения пальнуть по колонне холостыми.

Никто никаких команд курсантам не подавал, но уже после самого первого выстрела рота мгновенно развернулась в лаву и помчалась к месту засады. Затем в кузов горохом посыпались имитаторы, а водитель сорвал машину с места с визгом и пробуксовкой.

Еще бы, вместо уставного «ура» рота издавала однородный угрюмый рев, и автоматы бегущие в атаку держали как-то странно — за стволы.

ВОЕННАЯ МУДРОСТЬ

Военная мудрость — понятие, заключающее противоречие в самом себе:) Но перлы военной мудрости накапливаются, передаются из поколения в поколение, превращаются в анекдоты. А когда-то, давным-давно это были оговорки или неудачные хохмы. В честь дня Инженерных войск вспомним две, о погоде.

Орел наш, подполковник Головин:

— Это не дождь! Это крупный туман! Настоящая саперная погода!

Лагеря, занятия по химзащите.

Местный полковник (с сильным басовым оканьем, ему бы в протодьяконы):

— Северо-западный ветер — это ветер, дующий с севера на зап… отставить.

Задумывается.

— С запада на се… отставить…

Возводит очи горе.

— Дующий… — тормозит, но принимает правильное решение. — Отставить! Посмотрим наставление.

МАЙОР 2 СТАКАНА

Наш ротный в лагерях заработал насмерть прилипшую к нему кличку «Майор Два Стакана».

Он и сам любил заложить за воротник — стоим мы на утреннем разводе после Дня Строителя и твердо знаем, что майор наш вчера усугубил и ждать его смысла нет. А еще дождик такой мелкий, противный — ну щаз быстренько старшина роты развод проведет и алга под крышу.

Но хрен — в конце аллейки является наш майор. Кремлевец, как же прописанное в уставе мероприятие пропустить… Рожа синяя, опухшая, но сапоги сияют нестерпимым блеском, фуражка молодцевато сидит, прочее же скрыто офицерской плащ-накидкой.

Ну старшина наш, увидав такое, командует «Рота, смирно!», берет под козырек и двигает отдавать рапорт. И вот нет бы майору постоять на месте и дождаться подхода — включил режим «строевой конь» и двинулся, печатая шаг, навстречу.

При этом между полами накидки появились колени в синих трениках, а из прорези оной к фуражке метнулась голая рука. Но подход-отход выполнил безупречно, да и команды, прошитые в подкорку, отдавал без запинки.

А «Двумя Стаканами» его прозвали из-за чужих подвигов, но об этом позже.

МАЙОР 2-СТАКАНА-2

Собственно, как Майор Два Стакана получил свое прозвище.

Несмотря на краткость лагерей по сравнению не то чтобы с двухгодичным, но даже и годичным сроком службы, самоволы случались и у нас. Только беда — жителей в Барселоне (пгт Борисоглебское) от силы шесть тыщ человек, а нас в лагерях почти тыща. И московский студент среди ярославских просторов смотрелся весьма и весьма чужеродно, неважно, в форме он или сумел заныкать гражданскую одежду. Оттого и ловили наших самоходов только в путь.

Но как-то раз три персонажа из соседнего взвода мало того, что свалили в Барселону, так еще и примкнули к тамошней свадьбе, напились-наелись (больше, конечно, напились) и даже ввязались в непременный махач.

Местная милиция участников сего мероприятия винтить не особо хотела (все же соседи, друг друга с пеленок знают, да и какая свадьба без драки?), и потому трое наших стали для ментов просто подарком. Ну, это менты так думали, а у чудо-богатырей была на этот счет другая точка зрения.

В итоге бескомпромиссной и отчаянной борьбы, двое, несмотря на сильно нетрезвое состояние, сумели вырваться из цепких милицейских лап, но совершили непростительный для советского воина проступок — бросили третьего. Третий же, как полностью нетрезвый (в силу малой массы тела), был к защите и обороне способен лишь ментально и потому ввержен в узилище.

Несколько помятые менты на всякий случай сняли с него форму (чтоб не убег) и отправились писать отчеты. А он взял и убег, в чем был. И прибег в родную роту.

Менты такого афронта потерпеть не могли и приперлись среди ночи в лагерь с требованием выдачи. Но тут как с Дону — тт.офицеры заверили, что разберутся своими силами и накажут кого попало.

За час до положенного по распорядку озверевший ротный, которому толком поспать не дали, не дает поспать и нам — поднимает по тревоге, строит и начинает пересчитывать. Обнаруживается, что курсанты на месте все, кроме одного — вместо заявленных ментами трех. Ротный рвет и мечет, ибо все равно залет и все такое (а он кремлевец, службист до мозга костей).

И тут из-за палаток слышатся шаркающие шаги.

Как мы помним, форма третьего осталась в милиции, но явиться на построение без формы никак невозможно и мы видим следующее:

— курсант увенчан зачуханной и замасленной пилоткой третьего срока носки, в которой в лучшем случае ремонтировали двигателя;

— ввиду отсутствия гимнастерки и бриджей, их заменяет шинель, в воротнике которой болтается худая шея залетчика;

— ввиду отсутствия ремня, его заменяет веревочка;

— ввиду отсутствия сапог, из-под шинели торчат две голые тощие ноги в кедах.

Это женщина в верхней одежде поверх белья может смотреться привлекательно, а у мужика шинель на босу ногу ничего, кроме хохота и издевательств соседних рот, вызвать не может. Ржали так, что сбили ротному весь пафос.

А менты все злобствовали и требовали крови, отчего командование сборов не только подвергло самоходов аресту, но и предписало ротному провести воспитательную беседу. Он и приперся вечером в курилку, где и сказал эти простые, берущие за душу слова:

— Ну ладно в самоволку, кто не грешен. Ну ладно выпили, что мы, не русские что ли? Но надо же свою норму знать! Вот у меня норма — два стакана!

Приклеилось намертво.

ОБКАТКА ТАНКАМИ

Вспоминали тут обкатку танками, так я вам скажу, мы тоже отличились.

Ну, для начала, у нас был не окопы, а врытые рядком в землю железные бочки — задолбалось начальство инженерного полигона каждый год рыть по-новой, а так раз-два, мусор нападавший за осень-зиму-весну выкинул и все готово.

Во-вторых, танки инженерным войскам не положены, но у нас есть машина пострашней — ИМР. Вот ей и обкатывали.

В-третьих, командиром нашего взвода был Леша, отслуживший и потому имевший звание старшего сержанта. Само по себе это совершенно обычное обстоятельство, у нас почти все взводные и отделенные были из студентов, прошедших армию. Но Леша был мальчиком ну очень крупным — рост под два метра и вес под сто десять. Глыба, матерый человечище.

Начальство на полигоне, еще до обкатки задумалось и примерило бочку на Лешу — вдруг не влезет? Но нет, влез штатно и даже вылез самостоятельно. Ну и понеслось — курсанты в бочки, ИМР ревет дизелем, мехвод всей башкой из люка торчит для большей обзорности, выхлоп, соляра, война и немцы.

Все давно отработано, проверено, заинструктировано — курсанты при наезде ИМР ныряют в бочку; железная дура, лязгая гусеницами, над ними проезжает; курсанты вылазят обратно на божий свет и по мере своих сил мечут деревянные болванки в корму «танка». И далее в цикле.

Так оно и шло до Леши и никто беды не чуял — он же не один такой хорошо кушал в детстве, были мальчики сравнимого масштаба, и они танками обкатались вполне успешно. Но у Леши волшебным образом при срочном погружении автомат из положения «на грудь» встал поперек.

Магазин уперся в стенку бочки и намертво заклинил всю конструкцию.

И вот мчится ИМР, бразды песчаные взрывая, а впереди из земли торчит по пояс Леша. Практически бюст на родине героя. Зрители от быстроты произошедшего ничего толком и вякнуть не успели, только «Дык!» и «Елы-палы!» и дело шло к финальному «Оппаньки!», но я же говорил, что все давно отработано?

Вот, кроме башки механика-водителя за обзор отвечал сидевший практически на бульдозерном ноже лейтенант. Ну, не совсем сидевший, он там ловкой обезьяной раскорячился, держась за рым или коуш. Чтобы не дай бог выпускника МИСИ, практически ценного молодого специалиста, не задавить нахрен. И успел свободной рукой подать сигнал мехводу по башке, затормозив стальную дуру метрах в трех от Леши, имевшего к тому моменту глаза, как в аниме.

Майор «Два стакана» даже писят грамм из своих рук Леше налил, для душевного спокойствия.