Мухосранские саги и другие дурацкие истории

Ох ты гой еси, наш родной МИСИ…

О ПАРТИЙНОЙ ЦЕНЗУРЕ

Поначалу-то все было просто: оттепель, хохми — не хочу, игры КВН транслировали в прямом эфире… Но время шло, Михал Андреич Суслов над Союзом простер совиные крыла, и фитилек-то прикрутили. Поговаривают, что после прозвучавшего на всю страну вопроса на разминке:

— В чем разница между автолюбителем и авиалюбителем?

— Разница в высоте положения!

И КВН аккуратно задвинули с первого канала в институтские ДК. Поначалу там тоже резвились необузданные хохмачи, но мало-помалу их брали за жабры, что не обходилось без всяких веселых историй.

Как-то раз команда одного из факультетов загадала противникам пантомимку: один квнщик выходил на авансцену и становился на четвереньки кормой (весьма немаленькой) к залу. Второй садился ему на спину, лицом к залу и высовывал, насколько мог, язык. Отгадка вызвала возмущение парткома — «Язык Э… зопа». Ну и началось, дергали за каждую мелочь, и уже не знали, до чего доцепится, но вскоре прекратили и оставили в покое, после очередного разбора.

А разбирали декорации. Вернее, один элемент. КВН сделал номер «в греческом стиле», для чего были намалеваны ионические колонны, а на них…

— Вы что себе позволяете! — бушевал секретарь институтского парткома. — Вы что изобразили на сцене???

— Что? — с невинным видом спрашивал тренер команды.

— Там было… там было… — покрасневший от гнева партсекретарь засбоил в попытках найти приличное описание и, наконец выдал: — Срамное место!

Несомненно, изображенное имело некоторое сходство с двумя полупопиями. Но флегматично слушавший всю эту перебранку капитан команды подвел черту:

— Кому срамное место, а кому и омега, символ времени.

О ПАРТИЙНОЙ ЦЕНЗУРЕ-2

Помимо КВН-а, институт славился двумя стенгазетами — «Гидротехником» одноименного факультета и БиНом («Бьем и не стесняемся») факультета промышленного и гражданского строительства.

За «Гидротехник» не скажу, а вот Бин… От обычных стенгазет его отличал, во-первых, размер — не менее восьми листов ватмана, а в лучшие годы и по шестнадцать, на весь коридор! Во-вторых, никаких вырезок-наклеечек — исключительно рисунки с отмывкой акварелью и обводкой черной тушью, всякие там фломастеры считались не комильфо. В третьих, каждый материал состоял из заглавия, рисунка, стиха и краткого пояснения. А на первом листе изображали самого БиНа — веселого карикатурного персонажа с большим носом, четырьмя пальцами на руке и в тематическом костюме, задававшем антураж номера.

В качестве примера — заглавный стих одного из номеров:

Весна! Теплеют тротуары,

Теплеет ночь, теплеет взгляд

И, вспомнив вдруг порядок старый,

Поэты стонут и скулят.

Весна! Размытые газоны,

Кипение шумливых волн,

Начало водного сезона.

Плыви, плыви, мой утлый челн!

Куда плывешь — того не знают

Ни я, ни даже деканат…

И вновь гроза в начале мая,

И вновь не сданный сопромат…

И вновь она на перекрестке —

Проста, красива и умна.

Большие чувства в сроках жестких —

Крепись, студент, пришла весна!

Дальше шли разного рода сатирические материалы, «баталия» — комикс на две сотни мелких человечков, и последний лист — газета в газете «Утренний Glass». По традиции, в самом правом нижнем углу писали состав редакции, всячески каждый раз выдрючиваясь — и «газету делали» и «газете помогали» и «газете не мешали» и т.д.

Ну и разумеется, начавшись как крайне зубастое издание в конце 40-х — начале 50-х, газета к временам обещанного Хрущевым коммунизма, замененного Олимпиадой, газета сильно сдала и полностью контролировалась парткомом, вплоть до того, что из нее заставляли изымать уже готовые материалы. Редакция этим беззастенчиво пользовалась, порой просто заливая черной тушью пустые места — типа цензура, а потом делала значительные рожи в качестве ответа на вопрос «А чо там было?»

Вывешивали БиН раз в семестр, делали долго, с шутками-прибаутками под лозунгом «Главное — чтобы НАМ было весело!» и, как ни странно, те номера, где редакции было весело, получались лучше всего. А что может поднять настроение? Исходя из аксиомы «Рядом с каждым зданием института (а их по Москве было не то пять, не то шесть) есть церковь, автобусная остановка и пивная», конечно же пиво!

Таскать же пиво в институт идея, так скажем, стремная — с банками спалят, пакеты рвутся… Нашли роскошную пластиковую канистру, пять литров, самое оно. На ней был изображен тогдаший маскот компании Esso — Oil Drop и написано Finland. На вахте всегда говорили, что несут смазку в институтские лаборатории, затем весело делали БиН, а по готовности в графе «газете помогали» появился «Ойл Эссо, стажер из Финляндии».

Короче, редакция сдает газету парткому, принимает замечания, вносит поправки и ты ды. Доходит до последнего листа — там всякие шутки-прибаутки, что на сцену КВНа не попали. Секретарь парткома смотрит список редакции (порой обламывались всякие пряники, типа путевок или даже повышенной стипендии), натыкается на Ойла нашего Эссо и недоуменно спрашивает:

— А это кто такой?

— На кафедре водоснабжения стажируется, — подсказывает из-за спин кто-то из авторов.

— И что, по-русски хорошо говорит?

— Он больше молчит, но все понимает.

— И реально помогает?

— Безотказный парень!

— Это хорошо… — гудит секретарь парткома, секунду думает и припечатывает: — Это интернационализм!

И ПУСКАЕТ СКРОЗЬ НЕГО ОТРАВЛЯЮЩИХ ГАЗОВ

Среди разного рода аспирантских обязанностей была и сортировка поступающей на кафедру корреспонденции, в том числе с вопросами от граждан. Одно из писем я помню по сей день.

Напарника и меня сразу насторожило, что его отправитель проживал в Киеве. То есть сам по себе это совершенно обычный факт, но дело в том, что в Киеве тоже был инженерно-строительный институт. И если человек, имея под боком КИСИ, все-таки шлет письмо в МИСИ, что-то тут нечисто…

Мы оказались правы, в конверте нас ждал шедевр. Автор в качестве преамбулы излагал историю ядерного противостояния СССР и США (дело происходило в 1983 или 84 году) и приходил к выводу, что нужно озаботиться укрытиями и средствами защиты, в первую очередь для Советской Армии, чем он и занялся. Далее следовал собственно сам вопрос:

Прошу рассчитать и сообщить, выдержит ли собственный вес и предполагаемые нагрузки КРЫШКА, изготовленная из железобетона по прилагаемому чертежу.

Крышка. Крышка, ети ее. Но мы отбросили аспирантский снобизм и углубились в такой чертеж. Из пояснений к чертежу следовало, что длина и ширина крышки равнялась двум, а толщина — одному километру.

Не рискнув углубляться в расчет потребных для такой крышки армирования и опор, мы отписались тем, что для изготовления оной (четыре кубокилометра железобетона, твою мать!) потребуется задействовать всю цементную промышленность земного шара несколько больше, чем полностью.

Но потрясение было столь сильно, что термин «крышка» надолго закрепился в нашем словаре, а идиома «нам крышка!» вызывала истерическое хихиканье.

ЭКЗАМЕН У АКАДЕМИКА ВЛАСОВА

Василий Захарович — учитель моих учителей, я его, к сожалению, не застал, он умер всего в 52 года, не успев стать действительным членом АН СССР, хотя его уже выдвинули из член-корров и в избрании не было никаких сомнений. Высшее образование (МВТУ, на минуточку) Власов получил исключительно благодаря революции — крестьянский мальчик из-под Тарусы в школу пошел только в 12-летнем возрасте, уже при Советской власти. Потом — создание ЦНИИПСК и работа в нем, преподавание в МИСИ до последних дней. Специализация — тонкостенные оболочки (если простыми словами, то это большепролетные перекрытия, фюзеляжи самолетов, корпуса кораблей и т.п.). Создал весьма удобную для практических целей теорию, которая в ходу и по сей день. Заведовал кафедрой строительной механики МИСИ, при этом сохранял весьма патриархальные взгляды на жизнь.

Как рассказывали очевидцы и его ассистенты, парней на экзамене он гонял нещадно. Девушек же экзаменовал так:

— Как меня зовут?

— Ва… Ва… Василий Захарович…

— Прекрасно! А вот его? — и показывал на второго преподавателя.

— Николай Николаевич…

В. З. поворачивался к своему ассистенту, Николаю Николаевичу Леонтьеву, впоследствии тоже завкафедрой:

— Какая прелесть! Она знает и лектора, и ведущего семинаров!

И возвращался к барышне:

— Четыре балла вас устроят?

Если да — молча подписывал зачетку и отпускал с миром. Если же барышня желала «отл», то он дожидался второй такой же и они ему рассказывали билеты одновременно — одна в левое ухо, вторая в правое.

ВЕРТИТСЯ ЛИ УТЮГ?

Один из классических текстов нашей институтской газеты «Бьем и не стесняемся» (БиН).

В дни экзаменационной сессии наши институт напоминает крытый колхозный рынок. В углу — две болтушки-хохотушки:

— А он тебе что?

— «А почему ротор вертится?»

— А ты ему что?

— А он в сеть включен!

— А он тебе что?

— «А почему тогда утюг не вертится?»

— А ты ему что?

— А у него оси вращения нет!

САГА О САПЕРЕ-СМЕРТНИКЕ

Есть такая дивная порода людей — притягиватели невзгод. И как-то раз в один из строяков благословенного МИСИ попался такой экземпляр. Отряд убыл, кажется, в Северную Осетию (действие происходит в конце 70-х, в разгар дружбы народов) на кровельные работы.

Действие первое

По технике безопасности при заливке кровли горячим битумом запрещено заправлять брюки в сапоги, но кругом же девочки, пофорсить хочется. Как и следовало ожидать, при очередном подъеме на крышу Сапер-Смертник споткнулся и налил себе полный сапог битума. С лестницы его сняли, запихнули в отрядный ЗИЛок, свезли в район, в больничке сапог с него срезали, лапу обработали, через неделю выписали обратно в отряд.

Действие второе

Командир отряда, многоопытный ССО-шник решил, что такое чудо надо держать под надзором и определил его резать толь. Выглядело это так: лежал рулон, мерная рейка, рядом сидел приболевший боец из ветеранов и надзирал за тем, как Сапер-Смертник отматывал, отмерял и отрезал. Так оно и шло, пока рулон не начал кончаться. Тогда С-С попросил ветерана — сходи, дескать, на склад, попроси, чтобы принесли еще рулон. Ну, он и пошел.

Вернувшись, он застал С-С со сжатыми ладонями, между которыми сочилась кровь. Оставшись без присмотра, С-С навел, блин, рационализацию — размотал остаток рулона, разметил и побег вдоль, отмахивая ножом. Ну и отмахнул по ладони. Свезли его в больничку, обработали лапу, наложили повязку, через два дня выписали.

Действие третье

Командир напрягся, но нашел безопасное место — направил С-С служить кухонным мужиком. Поручено ему было выносить мусор, а дислокация отряда была такова: легкий склон в сторону горной речки сменялся резким обрывом метров эдак в семь-восемь. Командир, который предвидел пьяные гуляния по вечерам, в первый же день распорядился соорудить вдоль обрыва своего рода перила из жердей.

Пару дней С-С таскал бак с мусором к парапету и вываливал через него в обрыв, а потом навел рационализацию — привязал к ручке веревку и таскал за собой до тех пор, пока бак не въехал между двумя корнями и застрял. С-С повернулся к нему носом и стал тянуть, согнувшись пополам. Бак из зажима выскочил и вся конструкция вместе с веревкой, СС и обломившейся жердью перил ушла в обрыв.

Поскольку там была классическая шивера, С-С сумел выбраться на берег лишь несколькими километрами ниже, когда командир уже кончил седеть и начал допивать заупокойную. С-С на ЗИЛке свезли опять же в больничку (с переохлаждением), где его встретили как родного, и выписали через пару дней.

Действие четвертое, апофеоз

Списывать бойца из отряда — ЧП, а дальше кухни не сошлешь, поэтому С-С был оставлен на должности мусорщика. Но выносить мусор к оврагу ему запретили, предписав вываливать в очко стоявшего на том же склоне туалета типа сортир уже из ведра (бак не пролезал). Туалет был построен без выгребной ямы, все самотеком уходило в ту же речку. Через пару дней С-С благополучно упустил ведро в очко. Но поскольку его давил комплекс вины перед товарищами по отряду, он полез его доставать!!! Поскользнулся, и по унавоженному склону, влекомый беспощадной силой гравитации, заскользил все к тому же оврагу…

На его счастье, на краю в этом месте росло какое-то дерево, в которое он и вцепился.

Как рассказывал мне командир «спасателей», которые, обвязавшись монтажными поясами, сумели-таки вытащить изрядно перемазанного С-С наверх, — «Самое трудное было разогнуть пальцы, которыми он впился в дерево на глубину 3–4 сантиметра».

ЛЕКЦИИ ПРОФЕССОРА РЖАНИЦЫНА

Алексей Руфович Ржаницын был гением.

Вот так вот, без натяжек — любую нашу проблему он видел насквозь и сразу. Я лично знаю трех людей, которые приходили к нему, оказавшись в теоретических тупиках, из которых Алексей Руфович вывел их буквально «взмахом руки», одним или двумя элегантными решениями. То, что можно назвать его конспектами, работает и по сей день — мои коллеги рассказывали, что в некоторых затруднительных ситуациях, когда не помогают толстые тома и мнение более опытных товарищей, именно в его конспектах можно найти зацепку, которая даст выход.

Крупнейший специалист в строительной механике, автор учебников и монографий, остроумный человек и ценитель музыки, доктор наук и профессор, турист и спортсмен, руководитель десятков аспирантов совершенно не умел читать лекции. Вплоть до того, что был отстранен от этого дела специальным приказом.

Но для нас сделали исключение, нашли лазейку — поток «Теория сооружений» состоял из одной-единственной учебной группы, причем кто читал лекции, тот и вел семинары. То есть де-факто различия между лекцией и семинаром у нас не было — один и тот же преподаватель работал с группой в двух форматах, которые со временем вообще перестали отличаться.

Вот и наладили А. Р. вести у нас «семинары». Его лекторскую манеру я запомнил на всю жизнь:

— профессор становился впритык, буквально носом к доске и что-то быстро и мелко писал там же, под носом;

— туда же, под нос, он и читал лекцию и давал пояснения — негромко и не всегда разборчиво;

— доску записями он покрывал бессистемно. Если доцент Алексеев строго зонировал записи и вообще изображал на доске страницу учебника (его конспекты я храню до сих пор), то А. Р., исписав клочок доски, выбирал любой свободный участок и продолжал там. Отчего доска выглядела скопищем «заплаток» и найти где начало, где конец, было решительно невозможно;

— делал все это он необычайно быстро, угнаться за ним могли только три очень старательные девочки из группы, сидевшие на первом ряду, но иногда он вдруг делал паузу, отступал от доски на несколько шагов и пару минут обозревал написанное взором «безумного профессора». Вся группа в такие моменты лихорадочно пыталсь за ним угнаться и переписывала с доски;

— дважды на моих глазах в таких ситуациях Ржаницын внезапно говорил «Нет, все не так!» и смахивал все написанное.

Но гений был безусловный, ручаюсь.

MOSCOW-80: МЯТЕЖ

Олимпийские дела… Я в то замечательное лето служил бригадиром аварийно-ремонтной бригады сантехническиой службы гостиницы «Россия», вспоминаю с удовольствием — 37 выговоров за 45 дней.

Тогда из Москвы выселили за 101-й километр весь неблагонадежный и непрезентабельный элемент, а московских студентов поголовно впрягли обслуживать Олимпиаду — инязы всякие переводчиками, строителей — строителями и так далее, вплоть до студенческого отряда горничных, среди которых попадались и вьюноши весьма богатырского размера, как, к примеру, наш герой — Теша.

Еще до начала Олимпиады Теша, будучи горничным… нет, как же это по-русски? А, вот! Коридорным он был! Так вот, готовил он с сотоварищами некое опустевшее общежитие под заселение зрителями — со всей страны по профсоюзным и комсомольским путевкам стекались счастливцы, а нормальные гостиницы, которых и так было небогато, уже заполнились под завязку журналистами, комментаторами, шпиёнами, спортивными функционерами етс. Многое тогда делалось впервые — опыта прошедшего еще в 1957 году Фестиваля молодежи и студентов явно не хватало. Сильно опасались всяких провокаций (Афган тока-тока начался, бойкот и прочее), даже нам, сантехникам, сообщили, в какой номер в «России» стучаться в случае чего. Ну и коридорных-горнишных из студентов тоже натаскивали — враг не дремлет, будьте бдительны!

Вот в одно прекрасное утро Теша был оторван от своих коридорных занятий (общага, прошу заметить, стоит еще пустая и запертая, в Москву пока никого не привезли, все начнется через 5–6 дней) странным гулом во дворе. Он пошел к окну, глянул в него и остолбенел: во дворе буянила толпа человек в 300, обутых в ватники с чужого плеча, драные треухи, тельники и прочее, тому подобное. Сегодня мы бы назвали это зрелище «бунтом бомжей».

Обомлевший Теша замер и в прострации наблюдал, как толпа придвигалась к общаге с выраженно недобрыми намерениями.

Но тут из-за угла вышли два патрульных милиционера, оглядели происходящее и один из них что-то буркнул в рацию. Минут через пять, когда толпа уже явно собралась брать здание штурмом, а к каждому окну прилип остолбеневший студиозус, повторяя Тешину позу, подкатил ЛиАЗик. Из него посыпалось невиданное до тех пор в Москве воинство — бравые молодцы в пластиковых касках, со щитами и дубинами, каких любил показывать в выпусках «Международной Панорамы» каждый уважающий себя обозреватель, рассказывая о массовых протестах в мире капитала и о жестокостях полиции.

Молодцы, числом человек в 30, шустро построились клином и ринулись в толпу. Сверху, с Тешиной точки зрения все это до ужаса напоминало кадры из «Александра Невского», когда рыцарская «свинья» врезается в русский строй. Грохнули щиты, замелькали дубинки, еще минут через 10 вся толпа была уложена носом в асфальт и тут из автобуса вылез милицейский полковник с мегафоном:

— Так, товарищи, на исходную! Толпа — крепче сцепление, не давайте себя разорвать на части! Атакующие — резче, резче, врубаться на скорости!

Стороны разошлись и повторили Ледовое побоище… Теша перевел дух, но ненадолго. Часа через два в общаге появился надзиравший за их районом представитель из органов и поинтересовался:

— Тренировку видели?

— Да! Мы даже поначалу подумали, что это по-настоящему…

— Тогда почему не позвонили КУДА НАДО???

37 ВЫГОВОРОВ ЗА ФОРМУ ОДЕЖДЫ

В 1980 году, как известно, вместо обещанного Хрущевым коммунизма, советскому народу устроили Олимпиаду. Тогда из Москвы выселили за 101-й километр весь неблагонадежный и непрезентабельный элемент, город вычистили-вылизали, а московских студентов поголовно впрягли в обслуживание — инязы всякие переводчиками, строителей — ремонтниками, прочих — горничными и коридорными, о чем уже рассказывал. Называлось это все «Студенческие Сервисные Отряды», ССО.

Я же в то замечательное лето служил бригадиром аварийно-ремонтной бригады сантехнической службы гостиницы «Россия», где и получил эти 37 выговоров за 45 дней.

Как выглядела рутина:

1. Бойцам ССО в официальной обстановке положено носить форму ССО — целинку зеленого или голубого цвета, с шевронами, значками и прочим.

2. Одновременно, настрого запрещено носить оную форму на выходах в город, чтобы не создавать «видимости милитаризации».

3. Аварийные сантехники носили «свитерную форму номер раз» — застиранные до серого цвета комбинезоны и халаты, которые по жаре одевали прямо на голое тело. Некоторые при этом демонстрировали густые заросли на груди, получившие наименование «свитер».

4. Как бригадир, я был обязан являться на утреннюю планерку ССО — занятие совершенно бессмысленное, поскольку мы были распределены по разным службам гостиницы и производственные задачи нам ставили там.

5. Поскольку все в отряде были москвичи, то жили по домам.

Теперь следим за руками:

— по дороге из дома в гостиницу я обязан быть «по гражданке» (см.п2);

— в бытовке сантехслужбы я обязан пулей напялить форму ССО и на служебном лифте отправиться из подвала на 11 этаж, на планерку;

— через 15 минут спуститься вниз, пулей переодеться в «свитерную форму» и быть в готовности бежать гасить любую аварию.

Естественно, на третий или четвертый день мне этот маскарад с переодеваниями надоел и я стал являться на планерку «в городском», оставляя целинку висеть в шкафчике бытовки.

Меня предупредили. Я в ответ высказал свои соображения — присутствие бригадиров бессмысленно, пустая трата времени. А вот авария может случиться в любой момент. Объяснение сочли логичным, но выговор все равно вкатили. А потом второй. И третий. И так далее. Командир ССО мне прямо сказал — «извини, обязан дать выговор. Ты не боись, как Олимпиада кончится, мы их с тебя снимем за производственные достижения».

В общем, все шло по заведенному порядку)))

ЧП РАЙОННОГО МАСШТАБА

…или откуда пошла быть та самая перестроечная повесть.

За что я вспоминаю институтские годы с особой теплотой, так это за нормальный комитет комсомола. Судя по рассказам моих друзей, учившихся в иных заведениях, у них комитет обычно был клубком интриг, склок и нездорового внимания к поведению рядовых комсомольцев. У нас же было сплошное благорастворение воздухов, если выговора вешали, то за дело, а так комитет занимался тем, чем положено — формировал ССО, ведал самодеятельностью, проводил торжественные заседания и особо к нам в головы не лез.

А получилось это так.

В сентябре 1978 года мы, зеленые первокурсники, застали в институте грандиозную разборку. Ранее, в январе того же года, тогдашний состав комитета и «комсомольский актив» выехал на подмосковную дачу «встречать Старый Новый год». Кто знаком с нравами тогдашних комсомольских карьеристов, тот понимает, что это была грандиозная пьянка-гулянка. И главным ее итогом стал набухший как раз к сентябрю вопрос — а кто, собственно, отец ребенка?

Если с матерью новорожденного все было очевидно, то многочисленная мужская часть комитета, напротив, не только не выдвинула добровольцев, но и всеми силами от такой чести отбрыкивалась, причем не гнушались топить и подставлять друг друга, и мы все это с изумлением наблюдали. Скандал завершился тем, что горком ВЛКСМ попросту разогнал институтский и факультетские комитеты и в октябре на внеочередной конференции были избраны новые.

Студентов у нас только на дневном насчитывалось 12 тысяч с хвостиком, к ним добавим аспирантов и сотрудников комсомольского возраста, оттого комитет был на правах райкома. И вот не успели комсомольские карьеристы второго призыва радостно устроиться в еще не остывших креслах, как в ноябре из запертого сейфа в запертом помещении институтского комитета сперли знамя…

Тут уж горкомом не отделались — на такое ЧП приехала комиссия ЦК ВЛКСМ, учредили следствие, но… При том, что все понимали «кому выгодно», виновников так и не нашли. И комиссия приняла соломоново решение — нахрен разогнала и новых, причем с «волчьим билетом» — с запретом выдвигать свои кандидатуры в комсомольские органы. И в декабре очередная внеочередная конференция избрала третий за семестр состав комитета.

И так получилось, что все карьеристы, ласково именуемые «комсволочью», в результате этих пертурбаций из обоймы выпали, а в комитет избрали нормальных ребят, которые делали дело и не проедали нам мозг.

А что мне влепили тридцать семь выговоров за нарушение формы одежды летом 1980 года — все понимали, что таковы правила игры.

ВМЕСТЕ ВЕСЕЛО ШАГАТЬ

Один из моих товарищей по аспирантуре, будучи весьма ушлым молодым человеком, сумел в конце 80-х вымутить себе поездку по научному обмену в английский университет.

С валютой в стране, как всегда, было туго, перед поездкой меняли сущие копейки, а на месте командировочных (или как они там) выдавали в обрез. Хорошо хоть кураторы из посольства не взвешивали, как т. Дынин, но с обратной целью — проверить, не зажрался ли подконтрольный организм, не срезать ли ему содержание…

Потому с собой волокли не только икру на продажу, но и гречку на прокорм, и адски экономили. Жилье в семьях оплачивала принимающая сторона, на все остальное полагались суточные. Наш аспирант, назовем его Борис, сразу просек, что в расчет положенных ему денег входит и оплата проезда от места проживания до университета. А цены на транспорт в Англии немаленькие, не пятачок на метро. Боря ознакомился с картой, прикинул — университет в небольшом городе, за час дойти можно. Ну и принялся улучшать физическую форму с понедельника по пятницу, отдыхая от хождений в субботу и воскресенье.

Английские коллеги за его эволюциями понаблюдали, а потом задали естественный вопрос:

— Борис, а почему вы ходите пешком?

Но у советских собственная гордость, никак же нельзя сказать, что шиллинг фунт бережет! И Боря свое поведение объяснил так:

— Видите ли, дома я увлекаюсь туризмом, вот, чтобы не терять форму, ежедневно хожу.

— О! Hiking! — радостно воскликнули англичане. — Это прекрасно, а мы-то все гадали, в какой клуб вас записать!

И записали в клуб любителей пеших походов, с многокилометровыми прогулками каждый уикэнд.

РОЖДЕННЫЙ СТРОИТЬ НЕ ПИТЬ НЕ МОЖЕТ

Мой коллега по аспирантуре МИСИ Борс, попавший в английский университет по обмену, занимался там не только экономией и поддержанием спортивной формы, но еще и учился.

И настолько эти процессы его захватили, что квартирная хозяйка в какой-то момент его спросила:

— Борис, а что вы все время за книжками да за книжками, не веселитесь и не отдыхаете? Хоть бы гостей пригласили.

— А что, можно? — крайне удивился Борис, занимавший комнатку в типовом британском домике и как-то не предполагавший, что появление гостей здесь вообще уместно.

— Конечно, я даже помогу вам стол накрыть.

— И я, и я, и я того же мнени я тоже помогу! — подпрыгнула дочка хозяйки, бойкая английская девица лет восемнадцати.

Боря принял информацию к сведению и стал соображать — а кого пригласить? Стажировка-то короткая, друзьями-англичанами он так и не обзавелся, общался, в основном, с такими же аспирантами по обмену…

О! Среди них Боря и наметил двоих — корейца и новозеландца. С корейцем его связывали трудности освоения местного языка, а новозеландец просто был компанейским парнем и слыл самым большим гулякой и знатоком окрестных пабов.

Вот их и позвал. Ради праздника даже вытащил заныканную бутылку «Столичной», купил закуси, плюс хозяйка расстаралась — сели все вместе, аспиранты, хозяйка и дочка. Приняли по маленькой, даже по масенькой, пошли застольные разговоры, кто откуда приехал, каковы там нравы, подают ли в пять вечера чай и так далее. В какой-то момент девица спрашивает:

— Борис, а правда, что в России пьют много водки?

— Ну да, — отвечает Борис, не вдаваясь в подробности, чего уж тут скрывать.

— А я слышала, что прям стакан водки могут выпить, это правда?

— Есть такое дело, могут.

— Что, и ты тоже пьешь?

Боря не стал светить вторую заповедь прораба «Рожденный строит не пить не может», а просто кивнул.

— И можешь стакан водки выпить? — с недоверием щурится коварная девица.

И коллеги-аспиранты насмешливо так смотрят — «Ну да, никто еще не смог выпить стакан и живым остаться!». Взяло тут Борю за живое, скрутил он пробку, налил двухсоточку и под восхищенное молчание принял внутрь. Закусил, запил и продолжает разговор. А присутствующие на него круглыми глазами смотрят после такого фокуса — не иначе, ждут, когда он заплетаться языком начнет, дебош устроит или вообще под стол свалится.

А Боре-то что, ну стакан, да под хорошую закуску — с чего тут под стол падать? Только язык еще больше развязался, английский за родной пошел. Отмякли зрители, не случилось конфуза, только новозеландец напрягся. Это же какой урон реноме — его, главного по алкоголесодержащим жидкостям в универе, походя уделал русский, причем даже не заметив этого! И новозеландец собирается, как спортсмен-олимпиец перед прыжком и говорит:

— Я тоже так могу.

Боря ему попытался объяснить, что с непривыку-то оно того, этого, но не преуспел. И новозеландец налил себе стакан, помолился своим новозеландским богам и жахнул.

Справедливости ради надо сказать, что стакан он внутрь затолкать осилил, как глаза не пучил. Но минуты через три от общения устранился, а потом и вовсе выключился.

Я так думаю, ему надо было не молиться, а хаку исполнить — глядишь, и продержался бы.

ИПАТЬЕВСКИЙ МЕТОД

Давным-давно, когда мы были молодыми и бестолковыми студентами, отправили нас по осени на плодоовощную базу Москворецкого района — ну, была такая добровольно-обязательная повинность вроде выездов на картошку. Занятие так себе, студиозусам ничего сложнее переборки гнилых яблок или помороженной капусты не доверяли, но в этот раз была замануха.

— Там, — сказали нам при отправке, — строит административное здание бригада Героя социалистического труда товарища Имярек! Он придумал и внедрил собственный метод скоростного строительства, вам будет на что посмотреть и поучиться!

Не то, чтобы это нас сильно примирило с неизбежностью овощебазы, но глянуть действительно интересно.

Первый день, мы на месте к 9 утра, прямо напротив — та самая стройка. Мы во все глаза — а там ничего. Кран стоит, техника не фурычит, работяг почти не видно, не звенят пилы, не стучат топоры… Ти-ши-на.

Первое движение наметилось примерно в 10:45, когда два юнца ПТУшного вида (видать, практиканты) побежали со стройки в ближайший магазин. Судя по тому, что буквально минут через двадцать они вернулись с весьма воодушевленным видом и позвякивающей авоськой, в магазине их уже хорошо знали.

Еще пять минут тишины — и стройку прорезает начальственный рев. И тут все ка-ак заработало! Вот реально, будто тумблер перекинули — кран гудит, грузовики со стройматериалами туда-сюда, «вира-майна!», «едрит твою!» и прочие звуки ударной работы. За день не скажу, чтобы этаж, но пол-этажа поднимали точно — мы когда закончили с базой, здание уже под крышу подводили, товарищ Имярек свою Звезду Героя недаром получил.

СТАРЫЙ КРОКОДИЛ

Почетное прозвище «Старый Крокодил» профессор Коренев носил по праву — от его учеников и аспирантов только клочья летели. Причем, как утверждали старшие товарищи, нам Борис Григорьевич достался в сильно смягченном возрастом варианте, а лет за десять-пятнадцать до нас он каждый день в 9 утра проверял наличие своих аспирантов в читалке Ленинской библиотеки и не дай бог кому из его аспирантов отсутствовать — разносы он устраивал страшенные.

Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что у него на всей кафедре был самый высокий процент защитившихся, а из них — самый высокий процент, ставших впоследствии докторами наук. Даже у гениального Ржаницына столько не получалось. Кстати, Владимир Ильич Травуш, которого я почитаю за своего учителя, как раз аспирант Коренева.

«Смягченный вариант» выглядел примерно так: на экзамен профессор выносил всего 16 вопросов, из которых компоновалось примерно 40 билетов. Первые полдесятка вопросов — санитарные нормы на вибрацию, допуски, отклонения и прочая мутота, страниц по 4–5 мелким шрифтом из справочника по динамике сооружений. Или, например, вывод уравнений волн Рэлея (шесть страниц формата А4 убористым почерком). Каждый билет — три таких вопроса, Литературой пользоваться нельзя, списывать тем более.

Лучшему из нас, Володе, попался как раз вопрос со справочными данными и он вспомнил почти все, но не удержался и подглядел. Коренев заметил это, вызвал отвечать, прогнал по билету, по трем дополнительным вопросам, потом по дополнительным дополнительным… А когда взмокший Володя все ответил (он реально знал, и после института первым защитил кандидатскую), профессор заявил «Вы списывали, ставлю два».

Или была у Бориса Григорьевича такая фича — никого после себя в аудиторию не пускал, ибо занятие уже началось и опоздавшие могут гулять. Как-то раз всей группой мы наблюдали дивную картину, как под звонок на лекцию к аудитории шаркал Коренев и бежал Саша. Они встретились у двери, вежливый молодой человек распахнул ее и пропустил пожилого профессора вперед.

После чего Старый Крокодил вцепился в ручку и захлопнул дверь перед Сашиным носом.

Но и сейчас, через 40 лет, я примерно помню, как надо выводить эти чертовы уравнения.

ПРОФЕССОР ПР…СКИЙ

Среди эпических персонажей и фольклорных элементов Московского инженерно-строительного института числился и профессор (нет, не Преображенский) Предтеченский Всеволод Михайлович.

Несмотря на звание полковника внутренней службы, полученное за пожарные труды, был он реальным ученым. Он возглавлял кафедру архитектуры, был доктором и заслуженным деятелем науки и техники СССР, проректором по науке и вообще, наверное, первым в мире, занялся задачей математического моделирования людских потоков — например, при пожарах.

А еще Всеволод Михайлович выдавал порой неплохие хохмы, что при его флегматичности производило попросту убойный эффект. Из рассказанного старшими товарищами запомнил две:

1. Предтеченский, будучи солидным ученым с бэкграундом в МВД, где-то в начале 60-х посетил Францию (с делегацией, разумеется). После возвращения он дает интервью институтской газете и восторженная корреспондентка, в чаянии рассказов о Belle France, спрашивает:

— Всеволод Михайлович, а что вы вынесли из поездки по Франции?

— Что вынес? — профессор берет себя за лацкан пиджака. — Да вот этот костюмчик.

2. Заседание Ученого совета МИСИ, бубнит докладчик, ученые мужи клюют носами. В обстановки общей сонливости в паузе раздается полный раздумий голос Всеволода Михайловича:

— А знаете, коллеги… я тут подумал… а ведь термин «несущая способность» относится скорее к птицеводству, нежели к строительству…