Музыка и музыканты

„ВНИМАНИЕ! МОТОР!“

«Дорогая редакция! Вам пишет ученица седьмого класса Лена Петрова. Я очень люблю музыку. Особенно я люблю слушать пение. Прошу вас передать по радио серенаду Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст» в исполнении Шаляпина».

Вас ничто не удивляет в этом письме?

Наверное, нет — письмо как письмо. В передачах «Музыкальная шкатулка», в радиоконцертах по заявкам слушателей очень часто читают такие письма. Люди просят передать пение Шаляпина, игру Вана Клиберна или фортепьянный концерт Рахманинова в исполнении автора.

И никому эти просьбы не кажутся невыполнимыми, хотя Шаляпина и Рахманинова уже нет в живых, а Вана Клиберна никто, даже по вашей самой горячей просьбе, не станет вызывать из Америки, чтобы он один раз выступил по радио.

— Ну, а чему тут удивляться? — скажете вы мне. — Обыкновенная техника!

Да, вы правы, но не слишком ли мы с вами, друзья, привыкли к чудесам? Часто ли мы задумываемся над тем, что же означают эти слова — «обыкновенная техника». Действительно, привыкать приходится быстро. Ведь по сравнению с космическим кораблем «Союз» патефон или даже магнитофон кажутся нам такими же обыкновенными и привычными, как электрическая лампочка или репродуктор. Однако совсем еще недавно и это обычное казалось невероятным чудом.

Так или иначе, даже нам, музыкантам, без техники теперь не обойтись. Вот я и приглашаю вас сегодня в Дом радио.

Я никогда не просила вас соблюдать тишину. Зачем? Вы и сами не стали бы громко разговаривать и шуметь в то время, когда звучит музыка. Но сегодня, против обыкновения, я именно об этом буду просить вас. Нужна особенная тишина, полнейшая, абсолютнейшая.

Ну, как, согласны? Тогда давайте тихонечко заглянем в самый большой зал Дома радио, на двери которого написано: «Первая студия». Здесь идет запись. Здесь сейчас записывают музыку.

Что это значит? Как записывают? Нотами? Но тогда зачем такая уж абсолютная тишина?

Никто ничего не пишет. На сцене сидит оркестр, точно так же, как на любом концерте в Филармонии. Перед оркестром дирижер. И ничего, никакой музыки не слышно.

Впрочем, постойте-ка... Очень тихо, словно откуда-то издалека, доносится дробь маленького барабанчика (такой барабанчик называют еще «военным»).

Все время повторяется одна и та же ритмическая фигурка.

Да вы знаете, что это за музыка?! Это...

— Стоп! Пожалуйста, еще раз сначала. Теперь все было бы хорошо, только, барабанчик, будьте добры, отодвиньтесь еще чуть-чуть.

Что такое? Откуда этот голос? Громкий, спокойный и в то же время какой-то странный. Дирижер? Нет. Он покорно опустил свою дирижерскую палочку, ждет. А таинственный голос произносит: «Внимание! Приготовились! Мотор!»

И снова тихая дробь барабанчика. Я знаю, сейчас вступит флейта.

— Стоп! Теперь вы сели слишком далеко, немножко ближе, пожалуйста.

Опять этот таинственный голос! Откуда он? В зале, если не считать нас с вами, кроме дирижера и оркестра, никого нет.

Посмотрите-ка на стену. Видите большое окно, единственное на весь зал? Окно выходит не на улицу — за ним видна какая-то комнатка, а в ней сидят люди. Вот один из них поднял руку, и в зале снова раздалось:

— Внимание! Приготовились! Мотор!

И снова принялся выстукивать свой ритм барабанчик.

Только мы приготовились слушать, как вдруг снова: «Стоп!»

Должна вас огорчить, друзья: здесь нам не придется спокойно послушать музыку — мы сделаем это немножко позже.

Комнатка, которую мы с вами видели в окно зала-студии, носит название аппаратной. Там уже можно чувствовать себя свободнее; абсолютной тишины там не требуется, и вот там-то я потихонечку и объясню вам, что здесь происходит.

Прежде всего давайте осмотрим аппаратную.

Магнитофоны. Правда, не такие, какие можно увидеть в школе или в доме у кого-нибудь из вас, а гораздо больше, но узнать их нетрудно. В углу — огромный ящик, затянутый шелковой плотной тканью. Впрочем, это тоже знакомый предмет — динамик-усилитель, почти такой же, как в зале кинотеатра.

Здесь, в аппаратной, тоже звучит музыка. Динамик передает ее из студии. Если смотреть в окно на дирижера и оркестрантов, то кажется, что музыка доносится прямо из зала. Но стоит выключить динамик, как это впечатление пропадет, — ни один звук не проникает в студию из аппаратной и обратно, когда выключены микрофоны.

У самого окна аппаратной — операторский пульт (прошу не путать его с оркестровыми пультами, на которые оркестранты ставят ноты). Он похож на большой стол, только заполненный всякими рычагами, ручками, кнопочками. Маленькие разноцветные лампочки-сигналы придают пульту очень нарядный вид.

Неторопливо перематывается с одного диска на другой узенькая коричневая лента — пленка. Человек, стоящий у магнитофона (он называется «звукооператор»), нажал кнопку — и диски остановились.

Обратите внимание на пленку. Одна из ее частей уже хранит на своей гладкой поверхности все богатейшее звучание симфонического оркестра. На ней уже записана только что исполнявшаяся музыка.

И при этом внешне пленка не изменилась ни капельки. Как бы тщательно вы ее ни рассматривали, самый зоркий из вас не отличит использованную пленку от чистой, на которой ничего не записано.

Человек, сидящий у пульта, говорит:

— Давайте послушаем.

В аппаратной его голос совсем не кажется таинственным и странным — обыкновенный голос: негромкий, деловой.

Дирижер и кое-кто из оркестрантов переходят в аппаратную. Остальные остались в студии. Они тоже будут слушать — в студии есть динамик.

Сухое, короткое «щелк» — и диски магнитофона закрутились в обратную сторону. С невероятной быстротой перематывается пленка, а из динамика вместо музыки несется ужасающий визг, скрежет, шип.

И это просили послушать? Кошмар! Очевидно, там что-то испортилось.

Но вокруг все спокойны. Значит, ничего особенного не случилось, а к этим звукам, видимо, все привыкли. Это только что сыгранная музыка звучит, во-первых, во много раз быстрее, а во-вторых, обратным ходом, от конца к началу.

Уф! Наконец-то кончилась пытка! Теперь можно слушать музыку. Этот небольшой кусочек, очевидно, записали до нашего появления в студии. Наверное, многие из вас слышат эту музыку в первый раз. Но я ее знаю и очень люблю. Это начало первой части Седьмой симфонии Шостаковича.

Мы с вами просто слушаем музыку, а музыканты и дирижер слушают сами себя. Ведь им нужно учесть все недостатки, чтобы не повторить их, когда придется (а придется обязательно, и сейчас же) играть еще раз все сначала.

Кстати, вас пора уже познакомить с человеком, голос которого вы слышали в студии.

Он называется «звукорежиссер». Во время записи он — самый главный. Слово его — закон. Сейчас он тоже внимательно слушает. Но только слышать он должен гораздо больше, чем мы с вами, и даже больше, чем исполнители.

Вам, очевидно, кажется, что оркестр играет стройно, слаженно, никто не фальшивит. Мне (поскольку я знаю эту музыку лучше, чем вы) удалось заметить несколько погрешностей: кое-где чуть разошелся оркестр, недостаточно выразительно играли скрипки.

Сами исполнители, конечно, отметили еще больше таких погрешностей. Они переговариваются с дирижером, что-то тихонько напевают — им музыкой легче объясняться, чем словами.

— А вторые скрипочки придется пересадить подальше, — говорит вдруг звукорежиссер, — они забивают первые.

Ах, вот почему мне не понравились скрипки! Сейчас я и вам это объясню.

Главная, основная мелодия скрипок была недостаточно слышна, потому что вторые, подчиненные, скрипки играли громче, чем нужно. Сама я, как видите, не догадалась, в чем дело, а звукорежиссер сразу услышал.

У дирижера на этот счет есть свое мнение.

— Зачем же пересаживаться? — говорит он. — Вторые скрипки просто могут играть тише и легче.

Кому, казалось бы, как не дирижеру, знать возможности своего оркестра!

Но звукорежиссер непреклонен.

— Мне этого будет недостаточно, — говорит он, и глава оркестра смиряется, а скрипачи в студии (они слышали весь разговор по динамику) начинают покорно переносить свои пульты и стулья туда, куда указывает придирчивый звукорежиссер.

А теперь взгляните-ка в оркестр. Видите, среди пультов то тут, то там возвышаются тонкие длинные шесты с металлическими сетчатыми коробочками наверху. Это микрофоны. Они передают звук из студии в аппаратную и на ленту магнитофона.

В симфоническом оркестре есть инструменты сильные и слабые по звучанию. Когда мы слушаем музыку на концерте, нам кажется, что инструменты не заглушают друг друга. Рассадка оркестра давно уже продумана, выверена, и оркестр звучит как нужно. Но микрофон — вещь куда более капризная, чем слух человека; и если поставить только один микрофон, то он будет воспринимать одни инструменты лучше, а другие хуже. То вдруг резко, заглушая всех, вылезет вперед труба, то пропадут куда-то альты, — словом, начнутся всякие неприятные сюрпризы.

Вот для того, чтобы этого не случилось, звукорежиссер и расставляет в оркестре несколько микрофонов. Дело это очень сложное, требующее не только большого умения и опыта, но и таланта. Каждый звукорежиссер ставит микрофоны по-разному.

Микрофоны имеют на операторском пульте свои регуляторы. Нужно, например, выделить скрипки — звукорежиссер поворачивает одну ручку; понадобилось усилить звучание деревянных духовых — и он поворачивает другую. Дирижер управляет музыкантами, а звукорежиссер — звуками.

Оркестр играет, магнитофон записывает все это на пленку, а звукорежиссер то одну ручку повернет, то другую... то включит один микрофон, то другой... так и колдует над звуками.

Все эти сложности, хитрости, чудеса совершаются для того, чтобы как можно лучше прозвучали симфонии Чайковского и Шостаковича, романсы Рахманинова, песни Дунаевского, оперы и кантаты, квартеты и трио, — словом, чтобы музыка была такой, какой хотел бы ее слышать сам композитор.

Для этого снова, уже в который раз, маленький барабанчик выстукивает ритмическую фигурку и магнитофон покорно записывает все повторы; для этого переставляются микрофоны, пересаживаются музыканты, спорят дирижер со звукорежиссером.

Слово «дубль» буквально означает «двойной», но здесь, в аппаратной, можно услышать: «третий дубль», «четвертый дубль». Каждый новый повтор называют «дублем». Звучит немного смешно, но что поделаешь, зато удобно. Сами же подтрунивают над собой, однако делают и больше. Впереди еще три части симфонии, а во время прослушивания последнего дубля все еще возникают споры, все еще есть недовольные.

Первыми теряют терпение звукооператоры:

— Давайте писать дальше. Материала достаточно, есть из чего выбирать.

Непонятно. Что выбирать? Из чего?

Оказывается, выбирать хорошие куски музыки из сделанных дублей. Все равно непонятно? Звукооператоры пожимают плечами — обыкновенный монтаж.

Слово «монтаж» — понятное слово. Монтировать — значит собирать целое из отдельных готовых частей. Монтируют здания, станки, турбины, а вот теперь, оказывается, что музыку тоже можно монтировать.

Как известно, почти в каждом ремесле, в каждом деле человеческим рукам нужны помощники — инструменты. Нужны они и при монтаже. Какие же?

И тут мне вспоминается рассказ Чехова «Мальчики».

«...Мамаша вбегала в детскую с очень озабоченным лицом и спрашивала:

— Кто взял мои ножницы? Опять ты, Иван Николаич, взял мои ножницы?

— Господи, боже мой, даже ножниц не дают! — отвечал плачущим голосом Иван Николаевич и, откинувшись на спинку стула, принимал позу оскорбленного человека...»

Так вот. Совершенно такие же разговоры (ну, разве что без «господа бога») можно услышать по многу раз на дню в магнитофонном цехе, потому что ножницы — главный и незаменимый инструмент при монтаже. Да-да, самые обыкновенные ножницы и клей. Ножницами пленку разрезают, а клеем склеивают обратно. Что, опять неясно? Ну, тогда слушайте.

В кабину принесли коробки с дублями. Звукооператор и звукорежиссер еще раз внимательно прослушивают записанное.

В первой записи хорошее начало, а середина звучит лучше во втором дубле... Так, понятно. Ставят снова первую запись и включают магнитофон. В каком-то месте (в каком — это уже установлено при прослушивании) магнитофон остановят и перережут ножницами пленку, чтобы потом приклеить к ней другую, отрезанную от второго дубля.

Затем на другом магнитофоне прослушивают дубль, вырезают тот кусок пленки, который нужен, и приклеивают к первому куску. Не всегда можно это сделать. Иногда приходится еще раз записывать все с самого начала. И так бывает.

... Слушают дальше, и вот снова какой-то лишний шумок, как будто кашель. Ну да! Так и есть!

— Повезло, — говорит звукорежиссер, — на конце закашляли.

Это значит, что кашель раздался в конце музыкальной темы. Можно его вырезать, музыка от этого не пострадает.

Тут уж сам звукорежиссер берется за дело. Он останавливает магнитофон и руками протягивает пленку через звуковоспроизводящую головку.

В динамике скрежет, низкий, басовый... попробуй тут услышать, в каком месте ленты записан кашель! Но звукорежиссер слышит. Раз-два — лязгнули ножницы, и на ладони лежит маленький кусочек пленки.

— Получите ваш кашель, — говорит звукорежиссер заглянувшему в кабину дирижеру оркестра (тому ведь тоже не терпится узнать, как идет монтаж).

— Ох, уж эти ленинградские погоды! Вечно простужаешься — смущенно оправдывается дирижер и прячет обрезок пленки в карман, на память.

Звукооператор уже склеил оба конца пленки, и теперь все в порядке — кашля больше нет. Можно слушать.

Поначалу может показаться, что этим людям нет никакого дела до глубочайших мыслей музыки Баха, до титанической силы симфоний Бетховена, до красоты мелодий Чайковского. Порой кажется, что эти люди могут сказать о себе то же, что говорил пушкинский Сальери, сухой, педантичный музыкант, сравнивая себя с Моцартом: «Музыку я разъял, как труп».

Кажется это потому, что музыку здесь слушают не так, как в концертных залах или дома по радио: вслушиваются в каждый такт, в каждую ноту, созвучие, аккорд. Бесконечно повторяют один и тот же кусок музыки, и совсем не потому, что он очень понравился. Какое там! Вовсе наоборот. Именно не понравился. Хорошо еще, если можно что-то сделать, как-то исправить, а то бывает, что и нельзя.

Но поговорите-ка с ними о музыке, и вы увидите, что все эти люди великолепно понимают и чувствуют музыку, страстно любят ее. Присмотритесь повнимательнее к их придирчивому копанию в нотах и звуках, и вы поймете, что ни на секунду не забывают они о содержании музыкального произведения, о его красоте и выразительности. И все, что ими делается, делается для того, чтобы мы с вами могли слушать любимую музыку, наслаждаться чистым, безупречным звучанием оркестра, рояля, человеческого голоса.

Вот сейчас мы попросим поставить нам готовую пленку и послушаем Седьмую симфонию Шостаковича.

Впрочем, погодите. А знаете ли вы, что это за симфония?

Год ее создания — 1941-й. Место, где она была написана, — город Ленинград.

Да, такие «анкетные данные» говорят сами за себя, ведь это не просто название города.

Сорок первый в Ленинграде — это блокада. Это холод и мрак, это обстрелы и бомбежки, это крохотный, умещающийся на ладони кусочек хлеба на весь день. Это обледеневшие набережные Невы и проруби, к которым тянутся за водой нескончаемые очереди измученных, голодных людей.

Но сорок первый в Ленинграде — это не только ужас и смерть. Это несокрушимая воля советских людей, вера в победу, это труд, тяжелый, упорный труд во имя победы.

Советский композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович дежурит во время налетов на крыше дома, а в свободное от дежурств время он сидит в своем нетопленом кабинете, такой же усталый и голодный, как и все ленинградцы, и пишет, пишет, пишет...

Он сочиняет новую симфонию.

«Нашей борьбе с фашизмом, нашей грядущей победе над врагом, моему родному городу — Ленинграду я посвящаю свою Седьмую симфонию».

Дмитрий Шостакович

Чистые, ясные голоса струнных начинают симфонию.

Мужественная мелодия звучит светло и спокойно — тема главной партии. Вот она повторяется еще раз. В мощном звучании всего оркестра встает перед нами образ Родины.

И снова запели скрипки. Им аккомпанируют альты и виолончели. Широко льется красивая мелодия побочной партии. Звучание оркестра становится легким и прозрачным.

Это тоже образ Родины, это песня о ее прекрасной природе, о широких просторах нашей страны, песня о мирном труде и счастливой жизни советских людей.

Два нежных высоких голоса слились в поэтически светлом дуэте — скрипка и флейта пикколо. Здесь она звучит очень ласково.

Затихли голоса скрипки и флейты, словно растворились в прозрачном воздухе. Нас охватывает ощущение покоя и тишины.

Слышите! Вот она, дробь маленького барабанчика, еле слышная, четко размеренная дробь. «Тра-та-та-та, тра-та-та-та»,— тихо выстукивает барабанчик, и от этой бесстрастной, мерной россыпи холодеет сердце.

Упорно и тупо повторяется стальной ритм. Коротко, отрывисто, будто вздрагивая, падают в эту жуткую тишину отдельные острые нотки струнных. И тихий, свистящий и въедливый голосок флейты начинает простенькую приплясывающую мелодию. От ее пустой, какой-то механичной, примитивной беззаботности становится еще страшнее. Этой музыке чуждо все человеческое, все живое...

Кончилась мерзкая песенка и снова началась. Теперь уже ее высвистывают два голоса, две флейты. Одна из них — та самая маленькая флейточка, которая только что пела вместе со скрипкой нежный дуэт. Но теперь ее голос еще злее и въедливее, чем голос большой флейты.

А дробь барабанчика становится все слышнее.

В разных регистрах, у разных инструментов повторяется песенка-марш, с каждым разом громче... громче... громче... И все так же неумолимо жесток дробный стук барабанчика, и тоже все громче... громче... громче...

Вот уже в резких, жестких, торжествующе наглых голосах меди гремит приплясывающая мелодия... Она стала еще уродливее, еще страшнее. Во весь свой исполинский рост встает бездушное чудовище — война.

Гремит, грохочет оркестр. И над всем этим хаосом звуков царит мертвенная дробь военного барабанчика. Кажется, нет спасения от злобной силы. Что может заглушить, прекратить этот лязгающий гром, эту жуткую, размеренную дробь?

И вдруг в напряженном звучании оркестра возникает тема Родины. Трагически-скорбная, она по-прежнему прекрасна мужественной, горькой красотой. В ней сейчас нет спокойного величия, однако ее благородная сила осталась. И мы верим в эту силу. Глубокая человечность и благородство этой музыки сильнее, чем самый страшный грохот темы «нашествия»[23].

Дмитрий Дмитриевич Шостакович (р. 1906)

Как скорбный реквием памяти павших, звучит теперь тема побочной партии. Ее интонации сдержанны и суровы.

Светлым воспоминанием проходит еще раз неизмененная, такая, как в начале, тема Родины. Высокие скрипки проводят поэтичную мелодию побочной партии... И снова монотонная дробь барабанчика. Война еще не кончена.

Небольшая пауза — и началась вторая часть. Помните, когда мы слушали симфонии Бетховена и Чайковского, мы говорили о том, что обычно вторая часть — это отдых после напряженной и драматичной первой части.

... Раздумчиво и грустно поют скрипки. Бережно поддерживают спокойную мелодию короткие нотки остальных струнных. Так человек, уставший от мучительного, невероятного напряжения, пытается успокоиться, отдохнуть. Чувства и мысли его пока еще скованны, он слишком измучен, чтобы радоваться выпавшему на его долю недолгому, неверному отдыху.

Постепенно мелодия становится шире. Легче становится дышать, исчезают тяжелые, страшные мысли...

Но тот же тихий, осторожный шорох струнных сменяет светлую музыку, снова оркестр звучит сдержанно. Слишком сильна усталость, слишком страшно все, что происходит вокруг, чтобы человека могли радовать эти воспоминания и надежды.

... Резко и насмешливо зазвучала музыка. Издевательски въедливо, словно кривляясь, поползла извивающаяся тема у фаготов и басового кларнета.

Знаете, друзья мои, на что похожа эта музыкальная тема? В ней совершенно ясно слышны интонации «Лунной» сонаты Бетховена. Те из вас, что слышали эту сонату, конечно, запомнили ее первую часть, одно из самых поэтичных созданий музыкальной классики. Нежная, грустная, прекрасная тема... Но зачем она здесь, и в таком искаженном, уродливом обличье?

Горькие мысли вызывает у нас такая музыка. Ведь это германский народ дал миру великого гуманиста Бетховена.

Как же могло случиться, что в той же стране, у того же народа, появилось самое страшное и бесчеловечное на свете — фашизм?

А музыка продолжает издеваться. Кажется, что весь оркестр злобно и торжествующе хохочет.

Постепенно она стихает, успокаивается, и снова мы слышим ту же осторожную, сдержанную мелодию, которую пели скрипки в начале второй части.

...Медленные и величественные аккорды — спокойные, сильные, уверенные. Оркестр звучит как орган. Кажется, что перед нами встает измученный, засыпанный снегом, израненный, но не сдающийся красавец Ленинград. Мужественная, строгая и в то же время героически приподнятая музыка. Она то звучит как голос оратора — сильного и мудрого человека, то разливается широкой торжественной песней. Она снова, как и в начале первой части, рассказывает о нашей прекрасной и гордой Родине. Только сейчас — это Родина в дни тяжелых испытаний.

В уверенное спокойствие решительно врывается энергичная, бурная тема. Опять борьба, опять мы слышим сухой четкий ритм маленького барабанчика. Но в нем уже нет прежней жесткости, леденящего душу ужаса, он только напоминает о страшной музыке «нашествия».

«... да ведь так это было в те... дни, на самом деле... именно так чередовались в сердце душевная тревога и упорство воли... когда организм собирал все силы для отпора смерти. Музыка тут говорила языком Шостаковича, но чувствами всех людей идущего на подвиг города»[24].

Неудержимым потоком несется музыка, единым дыханием, единым порывом... Вот промелькнула начальная «органная» тема этой части, но здесь ее играют трубы — и она звучит как боевой приказ.

Постепенно энергичное движение замедляется, останавливается, и, как в начале части, снова встает пред нами прекрасный, строгий и мужественный город-герой. Мы понимаем, что композитор говорит о неколебимой вере советских людей в победу над врагом. В каждом такте этой музыки вы чувствуете благородную силу, высокую нравственную чистоту.

...Три тихих удара. Это там-там. Он словно подготавливает нас к чему-то, дает сигнал. И сразу же без всякого перерыва[25] отдаленным, но грозным громом литавр начинается последняя часть симфонии — финал.

В «тихий гром» стремительно врывается главная музыкальная тема. Снова борьба, снова отчаянная схватка, но как резко отличается она от трагически страшного эпизода «нашествия»! Энергичная, волевая музыка скорее рассказывает не о самой битве, а передает ее высокий пафос, упоение боем.

Но вот исчезает вихревое бурное движение музыки, и мы слышим медленную, величаво скорбную тему. Это реквием. Траурная музыка не вызывает у нас, однако, тех горьких чувств, которые возникали, когда мы слушали траурный марш в первой части. Там мы словно были свидетелями смерти. Здесь — вспоминаем о погибших героях.

Там, в первой части, мы слышали скорбный ритм похоронного марша. Здесь — ритм старинного медленного танца сарабанды.

Снова появляется главная тема финала. Теперь она широкая, более медленная. Кажется, что ее сдерживает суровый ритм сарабанды, а она старается преодолеть этот ритм, вырваться из его четких рамок. Напряжение все усиливается... Шаг за шагом, словно поднимаясь на огромную, высочайшую вершину, устремленно, напористо звучит музыка... Последнее усилие... Слышите? Это начало первой части, тема Родины, счастливой, созидательной жизни! Ее торжественно и гордо играют трубы и тромбоны. Победа! Снова мир и покой на нашей земле. Подумайте только! В страшные дни блокады голодный и замерзший человек создает музыку такой уверенной победной силы. Он верит в победу так же, как верили в нее тогда все советские люди, и музыка его в самые тяжелые дни войны рассказывала всему миру о будущей победе над фашизмом.

Так кончается Седьмая симфония Шостаковича.

Мы выходим из Дома радио. Вечер. На противоположной стороне Манежной площади на старинном красивом здании горят буквы: «Зимний стадион». Там, наверное, сейчас идут спортивные соревнования. Неподалеку — кинотеатр «Родина» — любимый кинотеатр ленинградских ребят.

Прекрасный город живет спокойной, мирной жизнью.

А в памяти все еще живет размеренная дробь барабанчика... Нет, нельзя, чтобы все это повторилось! Слышите, люди всего мира! Нельзя!

Уверена, что каждый из вас думает сейчас именно об этом. А ведь мы с вами только слушали музыку. Ту самую симфонию, в которой, как кажется многим, ничего не понять.

Послушайте ее еще раз, дорогие мои друзья, послушайте всю симфонию целиком и подумайте еще раз над тем, нужно ли учиться любить и понимать музыку.