Музыка и музыканты

О ПЕНИИ И ПЕВЦАХ

Вам может показаться, что теперь мы подошли к самому легкому виду исполнительского искусства,

В самом деле, если пианисту нужно прежде всего научиться играть на рояле, а скрипачу — на скрипке, дирижеру — овладеть техникой дирижирования, то певцу ничего этого не нужно. Есть голос? Есть слух? Есть музыкальность? Ну и пой себе на здоровье. Инструмент — твой собственный голос. Никаких струн, клавиш, педалей... Изучать ничего не нужно. Разве что ноты, да и те, пожалуй, знать не обязательно: люди с хорошим слухом сразу схватывают и запоминают раз услышанную мелодию.

Нет, не так-то все просто, как кажется на первый взгляд.

У девочки неплохой музыкальный слух, чистый, приятный голосок, она знает множество песен, очень любит петь. Слушают ее с удовольствием, хвалят, восхищаются. «Артистка, настоящая артистка», — слышит девочка с самого детства. Она привыкает к этим похвалам, привыкает думать, что она и вправду артистка. Она много выступает, ей хлопают, говорят: «Талант»...

Сколько таких девочек приходит на приемные испытания в музыкальные училища и консерватории с полной уверенностью в успехе... и сколько их уходит огорченными.

«Дорогие девочки, — говорят им, — не огорчайтесь. У вас впереди большая интересная жизнь. Вы можете выбрать любую профессию. Но для профессии певицы у вас слишком мало данных».

Оказывается, далеко не всегда приятный голосок и неплохой слух открывают путь на профессиональную сцену.

Но бывает и иначе.

Приемные испытания прошли благополучно, и «настоящая артистка», теперь уже студентка первого курса вокального отделения музыкального училища, счастливая приходит на свой первый урок по специальности.

Она и не подозревает, какое огорчение принесет ей этот первый урок. Огорчение действительно громадное. Ей запретят петь. Совсем запретят. Никаких песен, арий, романсов. Начисто нужно забыть о концертах (прощайте похвалы и аплодисменты!). Даже дома, для себя, она не имеет права попеть вволю.

И девочка замолкает. Она учится... нет, еще не петь, еще только дышать (оказывается, она и этого не умеет).

Нелегко приходится будущей певице. Школьные друзья, знакомые, родственники обижаются, говорят: «Зазналась! Сколько ни проси, не поет». Ну как объяснишь, что если бы даже она нарушила запрет и запела, то удовольствия от этого никто бы не получил: по-старому петь она уже разучилась, а по-новому еще не умеет.

Хороший голос — это еще очень мало. Нужно уметь им управлять.

А что значит «управлять голосом»?

Представьте себе, например, что вы поете у себя в комнате. Вы можете петь очень тихо — будет слышно. Но вот вы вышли на сцену Большого театра. Что вы будете делать, чтобы ваше пение услышали в самых последних рядах галерки? Петь громче? Ну, во-первых, если вы будете петь очень громко, у вас получится не пение, а крик. И, во-вторых, как же быть с песнями тихими, лирическими? Нельзя же их кричать во весь голос! А если вы будете петь их так, как поете дома, вас не услышат не только на галерке, но даже в первых рядах партера.

Что же делать? Вы не знаете. А вот Шаляпин знал. Он мог петь почти шепотом, и каждая нота была слышна в любом уголке самого огромного зала. Да и не только Шаляпин. Все профессиональные певцы знают, как это нужно делать. Они этому учились. Говоря словами Шаляпина, учились «техническому господству над голосовым инструментом».

«Звук, — говорил Шаляпин, — должен умело опираться на дыхание, как смычок должен умело прикасаться к струне, скажем, виолончели, и по ней свободно двигаться... Нота, выходящая из-под смычка или из-под пальца музыканта, будет ли она протяжной или подвижной (а также тихой или громкой. — Г. Л.), должна быть слышна в одинаковой степени. И это же непременно обязательно для нот человеческого голоса».

Понятно? Если даже и не очень понятно, то, во всяком случае, ясно главное: профессиональное пение — это большая и сложная наука. У певцов те же гаммы, арпеджии, упражнения, те же этюды. Только они называются «вокализами» (от слова «вокал» — «пение»). Певцы поют вокализы без слов, на каком-то одном звуке.

Кстати, Знаете ли вы, что вокализы, так же как и этюды, могут быть замечательными художественными произведениями?

Когда умер Константин Сергеевич Станиславский, на его гражданской панихиде пела знаменитая русская певица Антонина Васильевна Нежданова. Пела она печальный и прекрасный «Вокализ» Рахманинова.

Итак, для того чтобы стать певцом, нужно много и долго учиться, и, кроме того, певец, так же как и другие музыканты-исполнители, каждый день обязан тренироваться, заниматься всю жизнь бесконечными упражнениями. Да при этом ему еще нужно всегда помнить, что человеческий голос — инструмент куда более нежный, чем любой самый нежный и хрупкий музыкальный инструмент. Испорченную скрипку можно починить или, если починить нельзя, заменить другой. Поврежденный голос далеко не всегда можно вылечить и уж никогда ничем его не заменить.

Медленно, с трудом постигается эта наука. Огорчений и неприятностей куда больше, чем радостей. Каждый правильно спетый звук — свободный, летящий, чистый — это праздник. Но праздники редки у начинающих певцов.

Идут дни, месяцы, годы, и наконец наступает долгожданное время, когда такие праздники превращаются в самые обычные будни — голос звучит сильно, красиво. И уже не пугают слишком высокие или слишком низкие ноты в ариях и романсах, виртуозные скороговорки, сложные мелодические обороты. Но...

«Техника, школа пения, — говорит Шаляпин, — еще не все, что настоящему певцу-артисту нужно».

«Когда глубоко переживаешь музыку, тогда и исполнить ее можно убедительно», — говорит замечательная певица Мариан Андерсон.

Как Сабинин в опере Глинки, я восклицаю: «Радость безмерная!» Великое счастье на нас с неба упало! Новый, великий талант народился.

В. Стасов

Мы живем в то удивительное время, когда чудеса стали обычным, повседневным явлением. Благодаря одному из таких чудес и мы сейчас, так же как когда-то Владимир Васильевич Стасов, можем воскликнуть: «Радость безмерная!» — слышим голос Шаляпина.

Больше всех композиторов он любил Мусоргского. И пел его так, что кажется, будто все, созданное Мусоргским, создано именно для Шаляпина. А между тем...

«Большое мое огорчение в жизни, что не встретил Мусоргского, Он умер до моего появления в Петербурге. Мое горе».

Да, они никогда не знали друг друга. Впрочем, нет, это не так, Мусоргский Шаляпина действительно не знал. И об этом очень грустно думать. Как был бы счастлив Модест Петрович Мусоргский, если бы услышал, увидел в исполнении Шаляпина своего царя Бориса, своего Варлаама, Пимена, Досифея, всех своих мужиков, которых с такой любовью, с такой огромной болью и состраданием воспел в музыке.

А Шаляпин знал Мусоргского. Он понимал и любил его, как самый близкий друг. Сердцем большого художника он чувствовал каждую мысль его музыки, знал в ней каждую ноту. Все сочинения Мусоргского, которые мог спеть бас, были в его репертуаре. В опере «Борис Годунов» — три басовых партии. И все три исполнял Шаляпин.

Думаю, что трагедию Пушкина вы все знаете. Если же кто-то еще не читал, советую отложить эту книжку и вернуться к ней только тогда, когда прочитаете «Бориса Годунова». Иначе то, о чем я собираюсь сейчас рассказать, будет вам непонятно.

Мы знаем, что Шаляпин был не только великим певцом, но и великим актером. И хотя мы никогда не видели, как играет Шаляпин, мы понимаем это, глядя на его портреты в ролях. Трудно поверить, что это один и тот же человек, что это все — Шаляпин.

И ведь не только грим и костюм так меняют артиста.

У Бориса Годунова сильное, волевое лицо; это красивый, мужественный человек с острым, пытливым взглядом. Но где-то в глубине его умных, прекрасных глаз бьется, кричит большая тревога, почти отчаяние.

Пимен — совсем другой. Много знает этот старик. Многое видит. Он спокоен и мудр, его не мучают угрызения совести, оттого его взгляд так прям и покоен.

Варлаам. Вот он, весь как на ладони — неряшливый, обрюзгший, полупьяный бродяга. Но стоит взглянуть в его глаза, сразу видишь: нет, совсем не так прост этот беглый монах, — глаза у него умные, хитрые и очень недобрые.

Три роли — три разных человека. У таких разных людей, конечно, и голоса должны быть совершенно разными. Но раз мы говорим о Шаляпине, то вполне понятно, что голос будет у всех один — незабываемый шаляпинский бас. Его узнаешь всегда, если слышал хоть один раз.

Постарайтесь достать пластинки с записями Шаляпина в партиях Бориса, Пимена и Варлаама. И непременно послушайте их одну за другой.

Дочь Шаляпина, Ирина, вспоминает:

«Поднялся занавес, и под колокольный звон, «ведомый под руки боярами», появился царь Борис.

Мы слушаем, как поет Шаляпин.

Красивый, сочный, густой, хочется сказать — царственный голос. Только в царственном этом величии нет покоя. В голосе ясно слышится тревога и печаль. Смутно на душе у царя Бориса. Не радует его колокольный звон, не радует торжественное избрание на царство. Но Борис Годунов — человек сильной воли. Он переборол свою тревогу.

И вот уже по-русски широко:

Словно обнял всех этот могучий, щедрый бас:

Модест Петрович Мусоргский (1839—1881)

...Еще одна пластинка — еще один монолог. Но прежде чем послушать, почитаем снова воспоминания Ирины Шаляпиной, постараемся «увидеть» царя Бориса.

«Внутренние покои царского терема. Царевна Ксения (дочь Бориса.— Г. Л.) горюет о мертвом женихе. Царевич и мамка развлекают царевну.

Внезапно распахивается дверь — и на пороге вырастает могучая фигура Бориса. Мамка бросается перед ним на колени.

«Аль лютый зверь наседку всполохнул?» — с какой-то горечью произносит он...

Но вот Борис остается один. Страдальческие складки легли в углах рта, сурово сдвинулись брови...

Эту плавную музыкальную фразу Шаляпин поет с большой грустью, а слово «спокойно» звучит даже с чуть слышной горькой иронией. Пока еще по-прежнему красив и благороден его голос.

Безмерным отчаянием наполняет Шаляпин этот возглас, и тут же отчаяние уступает место прежней мягкой человеческой грусти...

Снова музыка звучит ровно, только в голосе Шаляпина теперь слышатся слезы...

И вдруг — новый взрыв отчаяния; еще горше:

Кажется, что это личное, семейное горе окончательно сломило волю царя Бориса. Теперь голос Шаляпина дрожит от обиды, — все его дела, все старания не привели к добру: «Глад, и мор, и разоренье». Ему не верят ни народ, ни бояре — никто.

И уже почти шепотом, бесконечно устало и безнадежно:

Но страдания еще не кончились. Приходят еще более страшные мысли. Самые тайные, сокровенные. Князь Шуйский напоминает Борису о том, как был убит царевич Дмитрий. Хитер Шуйский, он прекрасно знает, что мучает царя, но рассказывает спокойно, бесстрастно... «Довольно!» — исступленно кричит Борис. Теперь Шуйский может спокойно уйти — он сделал свое дело.

Кажется, что горло Шаляпина сдавила судорога. Каждая нота дается ему с неимоверным трудом. Он почти говорит, неуверенно, тихо... Страшно царю Борису. Ему чудится призрак убитого царевича... «Чур, чур, дитя... не я, не я твой лиходей...» Голос Шаляпина то срывается на отчаянный крик, то опускается до хриплого, полубезумного шепота.

Но и крик, и шепот, и безумный торопливый говорок — все это музыка. Та музыка, которую написал Мусоргский. Шаляпин не погрешит ни против одной ноты. Кто-то сказал, что Шаляпин говорит под оркестр нотами Мусоргского.

И вот последняя наша встреча с Шаляпиным-Борисом. На одной стороне пластинки «Прощание Бориса», на другой — «Сцена смерти Бориса».

Ирина Шаляпина пишет:

«... Сцена в боярской думе. Шуйский рассказывает боярам о галлюцинации Бориса. Неожиданно за сценой раздаются крики: «Чур, чур, дитя...»

Из глубины сцены на площадку лестницы, спиной к публике, как бы отмахиваясь от кого-то, в страшном смятении выбегает царь Борис. Хватаясь за перила, он сползает вниз к самой авансцене, медленно оборачиваясь. Бледное, искаженное судорогами лицо, состарившееся и осунувшееся, растрепанные волосы, горящие безумным блеском глаза... он никого не замечает».

Никто никогда больше не услышит, как пел эту сцену Шаляпин. Мы знаем только конец ее...

Голос Шаляпина слаб и покоен. Кажется, вот-вот он зазвучит с прежней силой, с прежней благородной красотой...

обращается он к сыну. Да, интонация почти прежняя, «царственная», хотя, если вслушаться, то чувствуются в ней горькие нотки (не по праву царствовал царь Борис). А в голосе нет больше ни широты, ни мощи, ни металла, — голос стал выше и тусклее, но зато сколько в нем нежности, любви, сколько грусти.

И это шаляпинский бас? Так мог бы спеть тенор — мягко, лирично...

Борис плачет.

Первый удар погребального колокола... еще один... И вдруг, перекрывая мрачное гудение колоколов, зловеще вырастает голос Шаляпина:

За сценой звучит похоронное пение — все громче, громче...

Это отпевают царя Бориса...

Грозно останавливает их прежний шаляпинский гремящий бас:

И сразу же робкий, дрожащий говорок:

Невозможно передать, объяснить словами эту интонацию: только сейчас мы понимаем, как слаб и беспомощен царь Борис.

И кажется, что вся глубочайшая идея пушкинской трагедии, переданная с такой силой гениальной музыкой Мусоргского, воплотилась в этой одной фразе.

А глубина действительно неохватная.

Борис Годунов. Какой он?

Сам Шаляпин думает об этом так:

«История колеблется, не знает, виновен ли царь Борис в убийстве царевича Дмитрия в Угличе или не виновен. Пушкин делает его виновником. Мусоргский вслед за Пушкиным наделяет Бориса совестью, в которой, как в клетке, мятется преступная мука... Я верен, не могу не быть верным замыслу Пушкина и осуществлению Мусоргского — я играю преступного Бориса, но из знания истории я все-таки извлекаю кое-какие оттенки игры, которые иначе отсутствовали бы... возможно, что это знание помогает мне делать Бориса более трагически-симпатичным».

Пушкин и Мусоргский рисуют Бориса умным благородным человеком с сильным и волевым характером. И только одно «темное пятно» на его совести, вольная или невольная ошибка — и на всю жизнь мучительные угрызения совести, которые уже не оставят ни на секунду.

Это трагедия личная, трагедия человека. Но ведь есть у царя Бориса и еще одна мука, еще одно горе терзает его, и в нем-то и нужно искать главный смысл трагедии Пушкина и народной драмы Мусоргского.

Борис Годунов — царь, правитель. Причем он хочет быть хорошим правителем, он хочет, чтобы его любил народ, и делает для этого немало. Но пропасть, которая всегда лежала между царем и народом, между народом и самодержавной властью, не уничтожишь никакими самыми добрыми деяниями.

И вот сейчас, когда мы слушаем незабываемое шаляпинское «я царь еще», повторенное дважды и так по-разному, мы понимаем, что Шаляпин почувствовал в музыке Мусоргского самое основное — не личную трагедию Бориса Годунова, а страшное и горькое признание правителя в своей полной беспомощности, в полном крахе всех своих надежд и чаяний. И не случайно Мусоргский, хотя и сохранил пушкинское название «Борис Годунов», но посвятил свою оперу народу русскому.

... Умирающий истерзавший себя Борис уже почти не может говорить, его слабеющий голос содрогается от мучительных рыданий... «Простите, — шепчет он, — простит...» И голос оборвался. Царь Борис умер.

А в оркестре вырастает невыразимо печальная, широко, по-русски, распетая тема. Музыка передает глубочайшее сострадание и Пушкина, и Мусоргского к этому очень несчастному человеку.

Вторая роль — летописец Пимен.

Помните, у Пушкина: «Ночь. Келья в Чудовом монастыре. Пимен пишет перед лампадой».

Приглушенно звучат голоса струнных в оркестре, неторопливо, однообразно нанизывается нотка за ноткой. Словно тихий шелест гусиного пера по старинному пергаменту, словно тянется затейливая вязь славянского письма, повествуя о «минувшей судьбе родной земли».

Мудрый усталый голос. Очень стар этот человек. Из голоса Шаляпина исчезла вся страстность, вся напряженность, которая так потрясала нас в Борисе. Сейчас он звучит совсем ровно, совсем спокойно. И в то же время есть в нем какая-то неуловимая характерность. Что-то он напоминает. Но что? Впрочем, вам он может и ничего не напомнить: вы, наверное, не слышали никогда церковного пения. Разве только в кино. А Шаляпин хорошо знал, как поют священники: всегда хоть немного, но «в нос», чуточку гнусавя. Вслушайтесь в голос Шаляпина-Пимена... Певец придает ему еле заметный «церковный» оттенок. Он чувствует, что этого требует музыка Мусоргского.

Почти весь монолог Пимена звучит неторопливо, раздумчиво. Но в голосе Шаляпина нет однообразной, скучной монотонности. Если в партии Бориса его можно сравнить с палитрой художника, на которой вы видите самые разные краски — и синюю, и желтую, и зеленую, и красную, то голос Шаляпина-Пимена — это как бы палитра с разными оттенками одной краски (мне почему-то представляется — лиловой) от густого темного до светлого; размытого.

А третья роль — Варлаам.

Каким представляет его себе сам Шаляпин?

«Мусоргский с несравненным искусством передал бездонную тоску этого бродяги... Тоска в Варлааме такая, что хоть удавись, а если удавиться не хочется, то надо смеяться, выдумать этакое разгульнопьяное, будто бы смешное...»

Вот почему такие глаза у Варлаама-Шаляпина.

В трагедии Пушкина роль Варлаама очень небольшая. Больших монологов у него нет. И Мусоргский, создавая своего Варлаама, не стал выдумывать ему какие-то специальные арии. Но помните, у Пушкина сказано: «Варлаам запевает песню «Как во городе было во Казани»? Всезнающий Стасов разыскал подлинный текст этой старинной русской песни, которая рассказывает о том, как царь Иван Васильевич Грозный брал Казань. Эта песня и стала первой характеристикой Варлаама. А вместо второй, указанной у Пушкина песни Варлаама «Молодой чернец постригся», Варлаам Мусоргского поет песню «Как едет ён». Две песни и рассказывают нам о характере Варлаама. И как рассказывают! Особенно если Варлаама поет Шаляпин.

Мы слушаем первую песню — «Как во городе было во Казани» — и понимаем, что Шаляпин, говоря о том, как он представляет себе своего Варлаама, открыл нам не все, что есть в его беглом монахе.

О нет, не только пьяный разгул слышится в голосе Варлаама. Стасов говорит, что Варлаам «распевает зверообразно и люто». Он говорит это о музыке Мусоргского, но и Шаляпин поет именно так — «зверо-образно и люто». Огромная сила — дремучая, неуемная — чувствуется в этом человеке. Вырвется она когда-нибудь на волю!.. И вырывается.

«Впоследствии, — пишет Стасов, — этот самый Варлаам могучей рукой поднимет грозную народную бурю против иезуитов, забредших в Россию с Лжедмитрием». Речь идет о сцене, которая в дореволюционные времена была запрещена цензурой. Это финальная сцена оперы — народное восстание под Кромами, в котором Варлаам играет очень важную роль.

Вот вам и беглый пропойца-монах!

А во второй песне Варлаам-Шаляпин «исходит» той самой неизбывной, тяжелой тоской, о которой говорится в его рассказе. Пьяный голос выводит унылый, тягучий напев. Это песня ни о чем. Ее нелепые слова, казалось бы, должны смешить: «Как едет ён, да погоняет ён... шапка на ём вороньим гнездом...» А вызывают они не смех. Мороз бежит по коже, когда слышишь этот заунывный напев, этот пьяный, какой-то бесцветный, «мутный» голос. Как страшно одинок этот человек, никому не нужный, никем не любимый.

И сколько бы вы ни вслушивались в голос Шаляпина-Варлаама, ни один звук не напомнит вам царя Бориса или летописца Пимена.

Три партии — три разных голоса.

Только не думайте, что Шаляпин изменяет свой голос так, как это делают драматические актеры, — говорит то «старческим» голосом, то «мальчишеским», то, если этого требует характер роли, придает ему восточную гортанность или жеманную «аристократическую» тягучесть.

Нет, Шаляпин всегда поет своим великолепным голосом. Певцу ведь вообще очень трудно изменить до неузнаваемости свой тембр.

И все же голоса Бориса, Пимена, Варлаама звучат по-разному. В чем же здесь секрет? Попробуем разобраться, хотя это довольно трудно.

Мы знаем, что скрипач может извлекать звук из своего инструмента разными приемами: по разному двигая смычком, или играя то в верхней, то в нижней части струн, или применяя прием пиччикато (надеюсь, вы не забыли, что это значит?). И каждый раз скрипка звучит по-иному. Однако это всегда голос скрипки, ее тембр.

Профессиональный певец, хорошо владеющий своим голосом, тоже может заставить свой инструмент звучать по-разному, используя разные технические приемы.

Он может, говоря специальным языком, больше «опереть голос на грудь», «включить грудное дыхание». Не буду объяснять вам, как это делается (для этого понадобилась бы, пожалуй, особая глава), скажу только, что при этом голос делается более сочным, густым, он как бы переливается, рокочет (особенно у басов и низких женских голосов).

Можно «держать голос в маске», или, как говорят, «петь верхним дыханием». Тогда тембр будет светлее, звонче, голос будет казаться более высоким.

Можно петь «белым звуком», как бы отключив все резонаторы. Тогда голос будет однотонным, тусклым, лишенным красок. Это, конечно, далеко не все, но, пожалуй, нам с вами этого достаточно. Так вот, всеми этими приемами в совершенстве владел Шаляпин. Но, как мы уже знаем, это так называемая «техническая сторона». А она, так же как и везде, далеко не главное. Мало владеть этими приемами, нужно еще очень хорошо знать, где и когда их использовать. Подсказать же это может только сама музыка.

Шаляпин был необычайно музыкален. Он не просто понимал и знал музыку, он жил в ней, музыка пронизывала все его существо. Каждый звук, каждое дыхание, жест, каждый шаг — все было подчинено ей. Великий певец всегда «выбирал» из богатейшего арсенала технических приемов именно тот, которого требовал от него музыкальный образ.

Послушайте внимательно, как поет опьяневший Варлаам. Если бы Шаляпин подражал в этой песне голосу пьяного человека, слушать было бы невозможно. Пусть даже подражание было бы очень талантливым, гениальным. Это была бы уже не музыка Мусоргского, а просто пьяная песня. В драме такое было бы возможно, а в опере — ни в коем случае.

Шаляпин полностью отдает свой голос на службу музыке. Он люто ненавидит певцов, которые главным в своей деятельности считают собственное пение.

«Ведь вот знаю певцов с прекрасными голосами, управляют они своими голосами блестяще, то есть могут в любой момент спеть и громко и тихо... но почти все они поют только ноты, приставляя к этим нотам слоги или слова... Поет такой певец красиво... Но если этому очаровательному певцу нужно в один вечер спеть несколько песен, то почти никогда одна не отличается от другой. О чем бы он ни пел, о любви или ненависти. Не знаю, как реагирует на это рядовой слушатель, но лично мне после второй песни делается скучно сидеть в концерте».

Не думайте, однако, что глубокое понимание музыки пришло к Шаляпину само собой. Были у него и ошибки, и неудачи, и срывы. Была неудовлетворенность собой. Так было даже с обожаемым им Мусоргским.

«Мусоргскому я упорно не изменял, исполнял его вещи на всех концертах, в которых выступал. Я пел его романсы и песни по всем правилам кантиленного искусства — давал реберное дыхание, держал голос в маске и вообще вел себя, как порядочный певец, а Мусоргский выходил у меня тускло...»

Так было в молодости. И Шаляпин пробует, репетирует, добивается. По-шаляпински страстно он рвется к знаниям, жадно впитывает все, что кажется ему нужным для достижения единственной цели. Цель эта — служение музыке.

О Шаляпине написано много книг, и я очень советую вам эти книги прочесть. Ведь мы с вами только чуть-чуть коснулись огромной темы, имя которой «Федор Шаляпин».

Мариан Андерсон.

Если кто-то из вас впервые слышит это всемирно известное имя, то в этом ничего удивительного, пожалуй, нет. Мариан Андерсон живет в Америке. Сейчас ей уже много лет, и она почти не выступает. Есть, конечно, пластинки, на которых записан ее голос, но почему-то по радио они звучат крайне редко. Так что услышать голос Мариан Андерсон гораздо труднее, чем голос Шаляпина. Это очень досадно. И все же я хочу вам рассказать об этой замечательной артистке.

У Мариан Андерсон — контральто. Так называется самый низкий женский голос. Настоящее контральто встречается вообще не часто, а такое, как у Мариан Андерсон, «можно услышать раз в сто лет». Так сказал о ее голосе один из величайших дирижеров мира Артуро Тосканини.

Голос Андерсон не только красив, ему доступны самые низкие и самые высокие ноты. Когда Андерсон поет романс Шуберта «Смерть и девушка», в нем звучат как бы два голоса: низкий, глубокий, мрачный голос смерти и нежный, высокий — девушки. И трудно поверить, что глубочайшее контральто Андерсон может стать таким легким и звенящим.

Но все же не только редкий голос принес Мариан Андерсон всемирную славу. Ведь в конце концов голос перуанской певицы Имы Сумак тоже удивляет своей необычностью, тем, что он может быть и очень высоким и очень низким. Но Има Сумак вызывает скорее удивление — как это делается, что за фокус?

А Мариан Андерсон — серьезный, большой художник, гениальная артистка, чудесный музыкант.

В основном, Андерсон — камерная певица. В опере она почти не поет. Репертуар ее, как и репертуар Рихтера, очень велик. Она с одинаковым совершенством поет и строгие арии Баха, и обаятельные романсы Грига, сложные, серьезные произведения и прекрасные песни своего народа.

Ее знает весь мир. Весь мир преклоняется перед ее талантом. Это ли не счастье?

«Я была счастлива, — подтверждает и сама Мариан в книге о своей творческой судьбе, — и добавляет: — Счастлива во многих, очень многих отношениях».

Как странно звучит эта фраза,.. Великая артистка словно хочет убедить себя и нас в том, что она счастлива. Какая-то странная горечь чувствуется в этом подчеркивании: «во многих, очень многих отношениях». Значит не о всех? Но почему же? Может быть, артистка слишком избалована успехом? О нет, только не это. Скромность Мариан Андерсон, ее требовательное отношение к себе известны всем. Дело тут совсем в другом. Но пусть лучше об этом рассказывает сама Мариан Андерсон.

«... Эта музыкальная школа сейчас уже не существует в Филадельфии. Неважно, как она называлась. Я отправилась туда в день, когда был объявлен прием новых учеников, и заняла место в очереди. За конторкой сидела молодая девушка, она отвечала на вопросы и выдавала бланки для заявлений о приеме. Когда подошла моя очередь, она посмотрела мимо меня и вызвала молодого человека, стоявшего за мной. Так продолжалось до тех пор, пока не кончилась очередь. Тогда девушка заговорила со мной, в ее голосе звучало недружелюбие: «Что вам угодно?» Стараясь не замечать ее манеру обращения, я ответила, что хочу получить сведения относительно приема в школу. Девушка смерила меня холодным взглядом и сказала: «Мы не принимаем цветных».

«Мы не принимаем цветных...» Как все просто! Мариан Андерсон родилась в Америке. Мариан Андерсон — негритянка.

«Мое сердце сжала ужасная холодная рука. Я повернулась и вышла... Это было мое первое столкновение с тупыми и жестокими словами, и музыкальная школа была тем местом, где я меньше всего ожидала их услышать».

Но она их услышала. Она слышала эти слова всю свою жизнь. Она знала, что путь, который она выбрала для себя, будет невероятно трудным; что впереди горчайшие обиды, унижения, грязные, подлые оскорбления. Но Мариан Андерсон твердо знала и другое: она должна стать певицей, и она ею станет.

Путь в музыкальные школы был закрыт, оставались частные уроки. Но для этого нужны деньги, и много, а их не было.

«Мне следовало сообразить, что мои соседи... найдут способ достать деньги... Соседи и друзья устроили в нашей церкви концерт. После покрытия всех расходов осталось около шестисот долларов, которые пошли на оплату уроков...»

Друзья понимали — голос Мариан должен зазвучать на весь мир.

Годы учения прошли. Мариан Андерсон стала профессиональной певицей.

Но ведь это было еще не все. Ведь за право выступать в своей стране нужно было еще бороться. «Мы не принимаем цветных». Какая дикая нелепость! Бороться за право нести людям огромную радость!

И вот наконец признание: «Такой голос можно услышать раз в сто лет».

Это сказал белый человек — великий дирижер. Мариан признали не только во всем мире, но даже у нее на родине — Тосканини жил в Америке. Печально и страшно писать такие слова: «Признали даже на родине» — но так было. Да и все ли признали?

9 апреля 1939 года прославленная певица должна была выступать в крупнейшем зале Вашингтона. Но концерт этот не состоялся. «Дочери американской революции» — так называлась организация, которой принадлежал зал, — не желали видеть на сцене своего зала негритянку.

И это дочери Америки? Дочери американской революции? Нет, конечно, нет. В организацию входили жены и дочери миллионеров и банкиров. Не Америка, а доллар был их любовью, их родиной, их жизнью.

А как же Мариан?

А Мариан пела в тот день на площади, у памятника Аврааму Линкольну, и слушали ее семьдесят тысяч настоящих сыновей и дочерей Америки.

Да, ее любят, ее слушают, ей аплодируют... Но двери американских гостиниц, дорожных отелей закрыты для Мариан: «Мы не принимаем цветных».

С каким благородством, с какой скромностью рассказывает Мариан о большой трагедии своей жизни.

«Помню, как Богетти[40] читал мне наставления о правильном режиме. «В дни концертов кушайте в четыре тридцать, — говорил он,— причем хороший кусок мяса». Это прекрасный совет на тот случай, если вы можете позволить себе питаться бифштексами». К тому же я нередко останавливаюсь на частных квартирах («Мы не принимаем цветных», — говорят ей в гостиницах), и вряд ли было бы удобно заявить хозяйке: «Я остановлюсь у вас, если вы будете подавать мне жаркое ровно в четыре тридцать». Не сомневаюсь, что некоторые из этих добрых и радушных людей из любезности нарушили бы для меня свой привычный уклад, но я не в состоянии была диктовать условия».

Такова Мариан Андерсон. О ее удивительном чувстве ответственности, о ее исполнительности ходят легенды и анекдоты. Однажды из Швеции в Голландию, где должны были состояться концерты Андерсон, полетела такая телеграмма: «Случилось чудо: Мариан Андерсон простудилась и должна отложить свои концерты».

Вся ее жизнь — это работа. Она работает все время, работает бесконечно много.

Ежедневно, где бы она ни находилась — дома или на гастролях, Мариан Андерсон занимается, поет бесконечные упражнения. «Никогда нельзя пренебрегать той прочной основой, — говорит Мариан, — которая необходима для профессионального исполнения, как бы ты себя ни чувствовал».

Ее любимый композитор — Франц Шуберт.

Помните, вначале мы говорили о песне «Смерть и девушка». Эта песня Шуберта похожа на небольшую драматическую сцену, в которой участвуют два персонажа — Смерть и девушка. Девушка не хочет умирать, она боится смерти, а Смерть уговаривает, завораживает свою жертву. Вот что рассказывает сама Мариан Андерсон о работе над этим произведением:

«... Песня Шуберта «Смерть и девушка» выходила как будто легко и просто. Быть может, следовало с подозрением отнестись к этой легкости, но раз уж я начала работать над каким-то произведением, я не могла поставить его обратно на полку. Песня привлекла меня тем, что в ней — такой короткой по времени — сосредоточено столько драматизма. Я чувствовала, что ее нужно больше играть, чем петь...»

«Драматизм создается диалогом Смерти и девушки, и певец должен воссоздать впечатление именно диалога. Обращаясь к девушке, Смерть не хочет испугать ее своими словами; заключительная фраза... последний призыв, особенно вкрадчивый и потрясающий своим мнимым спокойствием...»

Работа, работа, работа... Над звуком, над выразительностью, над смыслом и содержанием вещи. Но ведь и это еще не все. Ведь Мариан Андерсон поет всегда на том языке, для которого эта вещь написана. Может быть, кому-то из вас покажется, что выучить слова даже незнакомого языка не особенно сложно. Не так думает Мариан Андерсон.

В ее книге есть глава, которая называется «Язык песен». Страницы главы пестрят немецкими, французскими, итальянскими именами — это все учителя Мариан. Где только возможно, она пользовалась случаем проверить свои знания, свое произношение и никогда не выходила на эстраду с произведением, в исполнении которого не была абсолютно уверена.

Требовательность ее к себе просто невероятна. В книге она пишет: «Одним я не овладела — не добилась пианиссимо[41], которое меня удовлетворяло бы. В результате я никогда не пела две пьесы, нежно любимые мной...»

Понимаете? Никогда не пела. Она, которая, как нам кажется, может петь абсолютно все.

В опере Верди «Аида» главную партию — темнокожей дочери эфиопского царя — исполняет высокий женский голос. Но вот однажды Аиду предложили спеть Мариан Андерсон. «Я научу вас петь Аиду за шесть месяцев», — сказала ей тогда одна известная преподавательница пения.

Но Мариан не соблазнилась легким успехом, который был бы основан на том, что настоящая, а не загримированная негритянка появилась на сцене в роли эфиопки Аиды.

«Я прекрасно знаю, что я контральто, а не сопрано, при чем же тут Аида?» — ответила эта удивительная женщина.

Книгу о себе, о своей жизни, о своем творчестве Мариан Андерсон назвала «Господи, какое утро!». Этими словами начинается негритянская народная песня. Любимая песня Мариан.

Когда слушаешь эти песни в исполнении Андерсон, испытываешь и огромное наслаждение, и острую, мучительную боль. Каждый звук глубокого и прекрасного голоса наполняется печалью, кажется, что он вобрал в себя всю скорбь, все слезы американских негров. Но поет Андерсон не совсем так, как поют негры у нее на родине. Она исполняет эти песни с той же высокой профессиональной музыкальностью, с какой поет и романсы Чайковского, и арии Баха, и песни Шуберта.

Великая певица работает над народными песнями так же серьезно, как над любым самым сложным классическим произведением.

Но тут, пожалуй, следует нам с вами поговорить об одной важной особенности в работе каждого исполнителя, артиста. Тем более, что об этом очень интересно рассказывает в книге Мариан Андерсон.

Работая над произведением, говорит она, «надо остерегаться, чтобы размышления и упражнения не лишили исполнение непосредственности. Что-то — каково бы ни было это магическое «что-то» — должно быть оставлено для завершения во время публичного исполнения. Иначе пение не дойдет до слушателя, как должно».

Понять эти слова нетрудно, в них ничего особенно сложного нет, но вот почувствовать, угадать это магическое «что-то» может только человек, наделенный талантом. Научить этому нельзя. Так же, как нельзя научить вдохновению.

Каждый по-настоящему творческий, талантливый человек (а им может быть не только художник или артист, но и врач, и каменщик — человек любой профессии) знает это ни с чем не сравнимое ощущение, когда в какой-то момент трудной работы, мучительных поисков вдруг начинает казаться, что все делается само, получается легко, просто, а главное — хорошо. Так, как надо.

Вот это, пожалуй, и есть вдохновение. Правда, приходит оно редко — и только к тому, кто умеет по-настоящему творчески работать.

И еще одно.

«Если тебе выпадет счастье, — говорит Мариан Андерсон, — передать слушателям то, что ты хотела раскрыть перед ними, не злоупотребляй своей удачей».

Наверное, это не совсем понятно. Попробую объяснить.

Однажды известный камерный певец Ефрем Борисович Флакс так спел на концерте романс Глинки «Сомнение», что у всех, кто его слушал, дыхание перехватило от восторга.

Как всегда бывает в таких случаях, после исполнения в зале наступила тишина (такие паузы — самое дорогое в жизни каждого артиста). Только потом, когда прошло это удивительное ощущение необычного, ни на что не похожего, раздались оглушительные аплодисменты. Артиста не отпускали со сцены, требовали повторения...

Аккомпаниатор сыграл вступление, певец спел несколько слов... и остановился. Он почувствовал, что так спеть больше не сможет.

Знаете, что было потом?

Зал аплодировал бесконечно. Но никто уже не кричал «бис». Все поняли: только что им выпало счастье пережить вместе с артистом минуты подлинного вдохновения, и повторить их невозможно.

«Когда в минуту вдохновения, — пишет Андерсон, — на тебя нисходит что-то необычное, жадность становится святотатством».

Интересно, что с самой Мариан произошел подобный случай. Но закончился он иначе.

Уступая настойчивым «бис», певица повторила всю песню целиком — и только потом поняла, что это было большой ошибкой. Повторение не удалось, это заметили и зрители, а на следующий день об этом случае написали в газетах. «Они были правы», — коротко пишет об этом артистка. На всю жизнь запомнила она этот жестокий урок и, не щадя себя, рассказала о нем в своей книге, чтобы предостеречь молодых певцов.

Безграничное уважение вызывает эта женщина, ее большая, сложная жизнь. Жизнь-подвиг, жизнь, отданная искусству, а это значит — людям.

Далеко не всегда можно ответить на этот вопрос так же точно и определенно, как ответил отец своему маленькому сыну:

Здесь все просто и ясно.

Ну а если, к примеру, вас спросят, нравится ли вам музыка Чайковского?

Скажете — кому же она может не нравиться? Для чего задавать такие странные вопросы?

Вполне с вами согласна. Музыку Чайковского нельзя не любить. Ее любят все. За удивительную задушевность, за красоту, а главное — за мелодичность. И все-таки вопрос этот я задала не случайно.

Даже не музыканты знают, что среди красивейших музыкальных тем одна из самых прекрасных — тема любви из увертюры Чайковского «Ромео и Джульетта». Однако вот вам отрывок из одного письма.

«Вчера давали увертюру Чайковского «Ромео и Джульетта», его увертюра представляет собой какую-то смесь порывов без гармонии и смысла. Может быть, задатки таланта в ней есть, но в общем это создание способно подорвать самые крепкие нервы».

Кто мог написать такое о музыке Чайковского? И что это — невежество или грубая шутка?

Ни то ни другое. Это возмущенное письмо написано совершенно всерьез. И что самое невероятное — человеком, который страстно любил русское искусство. И не только любил, но был одним из его создателей. Автор письма — художник Верещагин.

Ошибка, конечно, непростительная. Однако не торопитесь осуждать за нее Верещагина. Весь зал на концерте, о котором пишет художник, свистел и шикал — увертюра провалилась.

Сейчас нам даже трудно в это поверить. Но ведь когда-то за оперу «Кармен» освистали Жоржа Бизе, скандально провалилась «Травиата» Верди, — самые популярные, самые теперь знаменитые оперы.

Так что, как видите, трудно, очень трудно решить, что такое хорошо и что такое плохо, когда речь идет об искусстве.

Но как бы ни было трудно, учиться этому нужно непременно.

И не бойтесь ошибаться. Ошибки были и будут всегда. Только, высказывая свои впечатления, старайтесь реже говорить «хорошо» или «плохо». Лучше — «понравилось» или не «понравилось». Это ведь совсем не одно и то же.

У каждого из вас есть, конечно, свои любимые песни, книги, стихи, свои любимые артисты. Причем одному нравится больше одно, другому — другое. Тут уж ничего не поделаешь. О вкусах, как говорится... Нет, неправильная это поговорка! Ее выдумали равнодушные, ничем не интересующиеся люди. О вкусах спорили, спорят и будут спорить всегда.

Попробуй кто-нибудь плохо отозваться о том, что вам дорого, что вам нравится. Ого, как вы сразу же кинетесь в атаку! Будете спорить, убеждать, доказывать. Так и должно быть. И если уж зашла речь о поговорках, то лучше вспомним другую: «В спорах рождается истина». Только спорить, конечно, надо с умом. И, доказывая свою правоту, доказывая ее горячо, непримиримо, страстно (иначе и спорить не имеет смысла), нужно все же прислушиваться к тому, что говорит твой противник. Не исключена возможность, что он сумеет доказать обратное. И тогда (хотя это и не очень приятно) лучше всего признать свое поражение, потому что оно может обернуться для вас самой настоящей победой. Победой над невежеством, над дурным вкусом.

Правда, бывают и такие споры.

— А мне нравится!

— А мне не нравится!

— А мне все равно нравится!

— А мне... — И так до бесконечности.

Если попросить таких спорщиков объяснить потолковее, что именно и почему им нравится или не нравится, — молчат. Потому что не знают, что сказать. И доказать не умеют: не хватает культуры, знаний; чаще всего эти люди просто не задумываются над тем, что хорошо и что плохо. Было бы повеселее, полегче — вот и все.

А задуматься-то порой не мешает.

Вот, например, мы только что говорили о пении, о певцах. Не стоит ли подумать о том, как поем мы с вами. Не певцы, не артисты — самые обыкновенные люди с обычными, ничем не примечательными голосами. Право же, подумать над этим стоит. А то порой получаются очень конфузные вещи.

... На Ленинград опустилась белая ночь. «Прозрачный сумрак» окутал гранитные набережные Невы, арки ее мостов, притушил блеск Петропавловского шпиля. Все замерло, все задумалось, загляделось на это из века в век повторяющееся чудо.

Из переулка на набережную вышли люди. Юные и счастливые. Их было много. И конечно, девушки в белых платьях. Словом, это были выпускники.

Ленинградским выпускникам особенно повезло: прощаться с детством, входить в юность, мечтать о новой жизни, которая началась вот уже сейчас, — и все это в белую ночь на Неве!

Тихо идут по набережной. В такие минуты очень хочется, чтобы где-то рядом звучала нежная, задумчивая музыка. А музыки нет. «Споем, ребята!» И они запели:

И сразу же исчезла вся прелесть этой удивительной ночи. Конечно, сама песня была здесь ни при чем — песня превосходная, а главное, написана она для фильма, в котором песню поют как раз выпускники, и именно в белую ночь на Неве. Но эти выпускники пели ее ужасно. Не пели, а кричали — фальшиво и пронзительно.

Они ни над кем не издевались, никого не хотели обидеть, — они запели эту песню именно потому, что в ее словах и мелодии были их собственные чувства, потому что это была их песня, о них и для них написанная. Вот только передать все это они не смогли. Петь не умели.

Очень печально, что есть такие «любители хорового пения», которым кажется, что петь — это значит орать как можно громче, кто кого перекричит.

Говорят, голоса нет. Так, если голоса нет, тем более — зачем же кричать во всю мочь?

Ну а что же делать, если голоса нет, а петь хочется?

Попробовать петь тихо, совсем тихо. Голоса сольются в общий хор и станут звучнее, сильнее и красивее.

Говорят, слуха нет. Это, конечно, неприятно, когда слуха нет. Но знаете ли вы, что очень часто люди ошибаются, говоря с безнадежным видом: «Мне медведь на ухо наступил». Просто слух у них недостаточно развит, а потому и голос их не слушается.

Когда вы слышите знакомую мелодию, вы ведь всегда ее узнаете, правда?

Значит, слух у вас есть. Очень многие слышат, когда другие поют знакомую мелодию неправильно, а сами спеть правильно не могут.

В этом случае внимательно вслушивайтесь в мелодию, старайтесь совсем тихонечко, почти шепотом спеть ее верно.

Не получается? Поищите, помучайтесь. Если будете петь совсем тихо, почти про себя, вы не очень помешаете друзьям, зато, вполне возможно, что их голоса выведут в конце концов и ваш голос на правильную дорогу.

Если вы любите песни (а мне кажется, что нет на свете человека, который бы их не любил), то относитесь к ним бережнее. Не калечьте их, — искалеченные песни, даже самые красивые, не могут радовать.

Песни — массовые, лирические — пишутся для всех нас. И не столько для того, чтобы мы их слушали, сколько для того, чтобы мы их пели. А раз это так, то каждый из нас может быть исполнителем этих песен, то есть должен уметь передавать мысли и чувства, выраженные в музыкальных звуках.

Скажете, это может сделать только музыкант. Неверно! Когда композитор сочиняет песню, он думает о том, чтобы ее могли исполнять и не музыканты. Соловьев-Седой, Блантер, Покрасс, Пахмутова и Андрей Петров думают о вас. Они стараются сочинять такие мелодии, которые вам легко запомнить, легко спеть вашими небольшими, непоставленными, непрофессиональными голосами.

И вот если вы станете думать над тем, как вы поете, вы непременно станете вслушиваться в то, что вы поете.

Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, редко, но бывают.

Н. В. Гоголь

Странная это была история, смешная или печальная — это уж вы сами судите. Я же просто расскажу, о чем мне поведали два журналиста, которым поручили сделать очерк о пионерских песнях в лагере. Начну с конца.

Теплым летним вечером по лесной дороге медленно брели два человека. Один шагал молча, мрачно глядя себе под ноги, другой уныло насвистывал печальную мелодию, в которой с трудом угадывалась задорная пионерская «Картошка».

— Да-а-а, съездили, называется, — заговорил наконец один.

— Что же мы писать-то будем? — тоскливо произнес второй. И в лесу снова зазвучала печальная «Картошка».

— Так мы ее и не услышали, — сказал первый.

Показались огни станции. Путешествие закончилось.

А началось оно так.

Прекрасным летним утром по лесной дороге бодро шагали два человека. Один шел молча, вдыхая ароматы утреннего леса, другой бодро насвистывал задорную пионерскую «Картошку». Он вспоминал свое пионерское детство, лагерный костер, походы, песни...

Шли они долго и наконец увидели деревянную арку с приветливым «Добро пожаловать». Оставалось только последовать гостеприимному приглашению, и наши путешественники шагнули в ворота.

Но в ту же секунду их словно ветром вымело обратно. Навстречу понесся оглушительный грохот, неистовые вопли, скрежет, визг...

Первая мысль — бежать! Потом сообразили: ничего страшного, просто включили радиолу. А то, что из нее несется, это, видимо, музыка.

— Дом отдыха или санаторий, — облегченно вздохнул один, — отдыхающие развлекаются. Мы просто не туда попали.

Молчаливый вместо ответа указал на вывеску. Там совершенно отчетливо выделялись слова: «Пионерский лагерь».

Это был действительно пионерский лагерь. На скамейке неподалеку от ворот сидел мальчишка и, зажав пальцами уши, читал книжку.

Обратились к нему. Он помотал головой — не слышу — и махнул рукой куда-то в глубь территории.

На спортивной площадке играли в волейбол. На крыльце одного из домиков мальчишки готовились к рыбной ловле. Словом, шла обычная лагерная жизнь.

Прошли еще несколько шагов и на зеленой полянке увидели девочек с разноцветными обручами. Они пытались плавно и грациозно изгибаться.

— Что вы делаете? — перекрикивая грохот радиолы, спросил один журналист.

Оказалось, что девочки готовятся к вечернему концерту, репетируют вольные упражнения.

— Скажите, девочки, а вам не мешает вот это... музыка?

— Сначала никак было не привыкнуть, а теперь ничего. Да вы потерпите, скоро уже объявления передавать будут; видите, Володя в радиорубку пошел. Он у нас сегодня дежурный диктор.

Почти весь день с небольшими перерывами над лагерем гремел джаз. А вечером радиола замолкла, потому что начался концерт.

В программу концерта входили разные номера: танцы, вольные упражнения. Показали даже фокусы.

Журналисты терпеливо ждали, когда же начнутся песни. И песни начались.

Первым номером была исполнена песня из кинофильма «Три плюс два». Ее пела девочка.

Потом мальчик пел про «зеленый огонек такси», а еще одна девочка сообщила собравшимся о том, что «Мари всегда мила, и всех она с ума свела», и на этом с песнями было покончено.

Снова загремела радиола, и начались танцы.

Журналисты молча посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, побрели к выходу. Так закончилось их путешествие в лагерь за песнями.

И вот теплым летним вечером... (смотри начало).

Может быть, мои знакомые несколько сгустили краски, однако то, что пионерских песен в этом лагере они так и не услыхали, — факт.

Не будем судить, хорош или плох такой репертуар юных певцов (хотя, если говорить откровенно, все эти песни весьма невысокого качества), представим себе лучше, как смешно звучали они в исполнении девчонок и мальчишек.

Я бы хотела, чтобы вы всерьез задумались над этим вопросом, и потому расскажу вам сейчас еще одну историю.

Те, кто читал «Сказки об Италии» Горького, конечно, сразу же вспомнят эти строчки: «Пепе — лет десять, он хрупкий, тоненький, быстрый, как ящерица, пестрые лохмотья болтаются на узких плечах, в бесчисленные дыры выглядывает кожа, темная от солнца и грязи».

Прочтешь этот рассказ — и уже никогда не забудешь чудесного итальянского мальчишку. Задумчивый и озорной, нежный и грубоватый. Чем-то он напоминает маленького француза Гавроша. Чем-то — наших русских ребят. Он такой живой, настоящий, что хочется познакомиться с ним, поболтать о разных разностях, послушать, как он смеется, как шутит, как поет. Ведь он, помните, очень любит петь.

И вот однажды мы услышали, как поет Пепе. Мы включили радио и услышали мальчишеский голос. Он пел по-итальянски, пел песню, которую мы все знаем и любим, которую слышали в исполнении самых разных певцов, на самых разных языках:

Голос лился свободно и легко — высокий, чистый, с той прелестной хрипловатостью, которая так пленяет нас в голосах мальчишек.

Мы слушали и думали: да, именно так должен был петь горьковский Пепе. Для этого мальчика петь — это значит дышать, жить. В незнакомых итальянских словах мы угадывали знакомое:

потому что эта «безмерная радость» слышалась в каждом звуке. И верилось, что мальчишка влюблен в свою Италию, в море, в небо, в жизнь, в музыку.

Вскоре у многих появились пластинки с записями песен маленького певца. Пластинки были в ярких конвертах, и на некоторых (вот повезло кому-то!) был даже портрет мальчика лет одиннадцати-двенадцати с веселыми черными глазами.

Мы ничего еще не знали о нем. Мы только слушали и поражались.

Помните, о горьковском Пепе добрые люди говорили: «Пепе будет нашим поэтом». Песню «Санта Лючия» мальчишка пел действительно, как поэт. Казалось, что он сам тут же, сразу, сочиняет и слова, и мелодию, изливая восторг в музыке и стихах.

А потом он пел тоже очень знакомую итальянскую песню «Мама», и голос его звучал совсем иначе: ласково и трогательно, — это была песня о его маме, единственной, любимой.

В милой, смешной песенке об уточке он шалил, кого-то поддразнивал — лукавый, озорной мальчишка. И становился серьезным и вдохновенным, когда пел классическую и строгую «Аве Мария» Шуберта.

— Какой удивительный голос! — говорили мы. — Какая музыкальность!

Находились, впрочем, и такие, которые говорили иначе.

— Ничего удивительного, в Италии все так поют.

И рассказывали об итальянских смазчиках вагонов и чистильщиках сапог, поющих как Карузо — лучший тенор мира; о неаполитанских прачках, чьи голоса заставляют бледнеть от зависти известнейших, знаменитейших певиц.

Что ж, легенды о необыкновенных голосах итальянцев создавались и создаются во все времена. И нужно сказать, в них есть очень большая доля истины. Но ведь это пел мальчишка!

Шло время, и мы узнали, что наш маленький певец и вправду очень похож на Пепе — такой же живой, смышленый мальчишка из простой семьи, большой итальянской семьи, в которой много ртов и не всегда хватает хлеба.

Впрочем, так оно было раньше. Потом к мальчику пришла слава — его случайно услышали, он понравился, его пригласили давать концерты, записывать песни на пластинки. Во всем мире слушают, во всем мире радуются... Казалось бы, все хорошо.

Но вот что немножко настораживало, заставляло задуматься: мальчик пел не только народные песни, не только классические произведения, но и модные джазовые песенки — шлягеры, как их называют.

Пел он с очаровательной ребячьей беспечностью, казалось, он даже немножко гордится тем, что ему не только позволяют петь эти «взрослые» песни, но даже требуют их от него, записывают на пластинки да еще платят за это.

А между тем...

Когда-то в Америке вышел на экраны фильм. Он назывался «Маленькая мисс Бродвея». Сюжет его очень несложный, да и не в сюжете дело. Героиней этого фильма была маленькая девочка, которая прославилась на всю Америку тем, что с блеском исполняла совершенно взрослые ритмические современные танцы. Танцевала она со взрослым партнером и жгучие аргентинские танго, и фокстроты, и чарльстоны, танцевала великолепно, мастерски, совсем как взрослая. И именно это очень нравилось американцам. Их забавляла и веселила от души эта живая игрушка, они ей хорошо платили (правда, те, кто открыл это «чудо», заработали на ней во много раз больше).

Но ведь это была не игрушка. Это была живая девочка. Ей нужно было учиться, как всем детям, играть, как всем детям... А вместо этого — джаз, танго, фокстроты, днем и ночью репетиции, съемки, и снова джаз, джаз, джаз...

Я не знаю, кем стала эта крошечная «звезда». Но что-то плохо верится в ее благополучие. Зато мы очень хорошо знаем, как выбрасывает Америка состарившихся кинозвезд, как в нищете умирают те, кто когда-то собирал тысячные толпы восторженно орущих зрителей, кто приносил своим «хозяевам» миллионные доходы.

Вот теперь давайте и подумаем: что было важнее для тех, кто нанимал нашего маленького Пепе, — его будущая жизнь, его ребячья душа, его ребячьи мысли и мечты? Или новая серия пластинок с записями «чудо-ребенка», который исполняет модные песенки не хуже, чем прославленные джазовые певицы и певцы?

Хозяевам надо торопиться, и очень торопиться: приближается время, когда у мальчика будет ломаться голос. Целый год ему нельзя будет вообще петь, а потом... а потом голос изменится, и кто знает, каким он будет? Так что скорей, скорей! Нужно выжать все что можно из «золотого мальчика»!

Концерты, записи, репетиции... и снова репетиции, записи, концерты. И шлягеры, шлягеры, шлягеры, — теперь их так много в репертуаре мальчика, что для настоящей, серьезной музыки, для песен его родной Италии на пластинках остается совсем мало места.

И вот мальчик умолк. Ему не разрешают больше петь.

Новых записей с голосом маленького чуда мы больше не услышим. Через год запоет взрослый юноша, певец. Тенор? Баритон? Неизвестно.

Все ждут. И вот он запел.

Нет, ничего особенно страшного не случилось. Голос не пропал. Он вполне может считаться хорошим — красивый, чисто итальянский тенор.

А чуда больше нет. Нет нашего Пепе. И уже не хочется плакать от счастья, забывая обо всем... Что же случилось?

Мы слушаем пение молодого певца. Он поет милые легкие песенки. Можно их слушать, а можно и нет, можно выключить радио, и ничего особенного не произойдет. Таких песенок и в таком исполнении можно услышать очень много...

Еще и еще вслушиваемся мы в этот когда-то счастливый, радостный голос... Пожалуй, вот в чем дело: из пения ушла душа, ушла радостная свобода, ушло счастье.

Мне довелось увидеть фотографию, на которой изображен наш Пепе, ставший уже почти взрослым юношей... У него печальные, даже какие-то пустые глаза, глаза взрослого, уставшего, скучающего человека.

А не виноват ли в этом репертуар, на котором воспитывался наш маленький Пепе? Ведь если серьезно подумать, такие джазовые песенки очень неважный воспитатель. Жизнь у них обычно коротенькая, мода на них проходит очень быстро; песенка за песенкой, одна, вторая, десять, двенадцать, ну, а что же еще? Над чем задумываться? О чем мечтать? Чего добиваться?

И вот вырос человек. Теперь от него уже требуется не только милое озорство и прирожденная музыкальность. От молодого артиста ждут настоящего творчества. Придет ли оно?

Мы пока еще не знаем, как сложится жизнь у нашего маленького Пепе. Но что-то тревожно за него. Тревожно и грустно...

В прежних двух рассказах отзыв о джазе, об эстрадных песенках получился не очень лестный. И вполне может статься, что кое-кто, прочитав такое, уже приготовился ринуться в бой.

Подождите немного. Опустите мечи и поднимите забрала — сражение не состоится. Я ведь тоже очень люблю и джаз, и эстрадные песни, и оперетту — словом, ту музыку, которую называют не «серьезной», а «легкой». Но именно поэтому пора, мне кажется, об этой самой легкой музыке поговорить серьезно.

Сердитый Антон Иванович, именем которого назван наш рассказ,— это профессор консерватории Воронов. Почти наверное вы с ним не знакомы, но ваши мамы и папы, конечно, помнят очень хорошо и строгого профессора, и чудесную музыкальную кинокомедию, которая так и называлась «Антон Иванович сердится». Разрешите же мне и вас познакомить с Антоном Ивановичем Вороновым.

На самом-то деле он совсем не сердитый. Он очень добрый. Вот только когда в его присутствии заходит речь о «легком жанре» — о песенках, танцах, оперетте, — никто пощады не жди. Профессор Воронов не выносит легкой музыки. Он признает только музыку серьезную, классическую, и больше всего он любит Баха.

Двух своих дочерей (старшая — виолончелистка, младшая — певица) он также воспитывает в строго классическом духе.

И вот однажды в доме профессора Воронова зазвучал (вы только подумайте, какой ужас!) веселый, озорной фокстрот. В ритме фокстрота была написана шуточная песенка о Луне, которая влюблена в Солнце и не знает, что Солнце также вздыхает о Луне.

Автор этой песенки — жених младшей дочери, любимицы Симочки. И Сима поет эту ужасную песню! А ничего не подозревающий композитор еще подливает масла в огонь. Он объясняет присутствующим, что песенка — отрывок из его новой... оперетты!

Профессор даже слушать не стал. Хлопнул дверью и заперся у себя в кабинете.

Но это, оказывается, было только начало. Настоящая катастрофа разразилась позже, когда новую оперетту приняли к постановке и партию героини поручили молодой, только что принятой в Театр музыкальной комедии певице Серафиме Вороновой.

Дочь профессора Воронова поет в оперетте! Рухнули все его мечты. Легкая музыка, ненавистный легкий жанр заразил даже его семью!

Чем же окончилась эта кошмарная история?

В кабинете Антона Ивановича висел — конечно же! — портрет Иоганна Себастьяна Баха — строгий и величественный. И вот, представьте себе, портрет вдруг ожил. И перед Антоном Ивановичем появился толстый и веселый человек, который рассказал изумленному профессору, что он, Иоганн Себастьян Бах, хотел когда-то написать... очень смешную оперетту. Должна вам сказать, что в этом ничего невозможного нет — писал же великий композитор и шутливые кантаты, и веселые танцевальные сюиты. К тому же известно, что он действительно был очень веселым и жизнерадостным человеком. Правда, Антон Иванович и слышать об этом не хотел. Но вот теперь... «Вы опасный сектант»,— говорит ему Бах и... исчезает. Антон Иванович проснулся.

Какие знакомые слова! Где слышал их профессор Воронов? Вспомнил! Так говорил учитель Симочки. Он еще сказал, что у Симы легкий, веселый талант, что строгая классика ей не подходит... Неужели он был прав? Да, Антону Ивановичу есть над чем задуматься.

А нам с вами?

Казалось бы, тем, кто любит легкую музыку, остается только торжествовать и подсмеиваться над старым чудаком, который хотел лишить мир веселых песен и танцев.

Но давайте-ка заглянем поглубже в эту смешную историю и посмотрим на нее с другой стороны.

Одна моя знакомая девочка всякий раз с тяжелым вздохом сожаления откладывает в сторону учебник, стоит только кому-нибудь включить (хотя бы совсем тихонечко) радио в тот момент, когда она занимается. Больно бывает смотреть на эту несчастную страдалицу! Еще бы, ведь всякому ясно, что работать в такой обстановке немыслимо.

Однако странное дело: и тяжелые вздохи, и глаза, полные страдания, — все это только тогда, когда по радио звучит серьезная, классическая музыка. Но если из приемника раздаются звуки джаза или голоса модных эстрадных певцов, регулятор громкости тут же поворачивается до отказа, и горе тому, кто попытается, нет, даже не выключить, а хотя бы чуточку усмирить грохочущий на весь дом радиоприемник.

Размышляя над этим странным явлением, я подумала: а что, если бы в положении сердитого Антона Ивановича очутилась эта непримиримая противница классики, эта фанатичная поклонница эстрадной музыки? Что, если бы «ожила» одна из многочисленных фотографий, которые она, как всякая «поклонница», конечно, собирает? Давайте попытаемся представить себе такую картину.

... Вечер. Наша героиня уже в постели. Перед сном можно и помечтать. Сегодня у нее удачный день — Эдиту Пьеху в профиль обменяла на Майю Кристалинскую, а одного Иосифа Кобзона (их у нее три) — на Георга Отса во весь рост (такого ни у кого в классе нет).

Правда, были и огорчения: всего два раза прокрутила новую долгоиграющую пластинку «От мелодии к мелодии», а потом бабушка на весь вечер заняла приемник — видите ли, «Демона» передают!

Ну, ушла в свою комнату, ну, закрыла (точнее, захлопнула) дверь — все равно же слышно. Значит, физика осталась невыученной.

Новая карточка Георга Отса стоит на столике около кровати. Какой он симпатичный, в черном костюме... А поет как хорошо... Особенно про девочку, у которой цветок отняли, а потом целый букет принесли... Самый любимый певец...

В соседней комнате музыка уже кончилась. Родители разговаривают... Кто-то, кажется, сказал «Отс»... Или послышалось?.. Может быть, это уже во сне?

Часы бьют одиннадцать.

— Добрый вечер, — говорит Георг Карлович и, сойдя со столика, садится в кресло.

Ведь это надо же! Не забыть только карточку дать подписать. Девочки умрут от зависти...

— Как вам понравился сегодня «Демон»? — спрашивает Отс.

— Ой, что вы! Разве можно слушать такую скучищу?

— Вы не любите эту оперу? Жаль. А мне хотелось услышать ваше мнение. Певцу всегда интересно знать, что думают слушатели о его исполнении.

— Как?! Разве вы и в «Демоне» исполняете?

— Конечно, Демон — одна из моих любимейших ролей.

Ах, как нехорошо получилось...

— Знаете... я просто сегодня не успела послушать. Столько уроков, просто кошмар.

— А прежде слушали?

— Понимаете... я... вообще как-то не очень люблю оперу.

— Что же вы любите? — Лицо у Георга Отса становится строгим.

— Только эстраду и джаз, — хотела сказать гордо и независимо, но не получилось: стыдно стало.

— Ну и ну, — говорит Отс, совсем как папа, когда сердится. — В таком случае мы с вами вряд ли поймем друг друга... — И исчезает.

... Свет ли из двери так падает, или это сон еще продолжается, но только и на карточке лицо кажется строгим. И так же, как во сне, почему-то очень стыдно.

Что ж, это хорошо. Значит, не все еще потеряно. Значит, будет думать девочка, станет серьезнее и поймет наконец, что Народный артист Союза ССР Георг Карлович Отс не просто «симпатичный в черном костюме» и хорошо исполняет эстрадные песни, а большой художник, певец с голосом редкой красоты и с богатейшим репертуаром, в котором, кроме эстрадной музыки, есть и оперные партии, и романсы, и строгие арии Баха и Генделя, и народные песни.

Может быть, кому-то покажется, что такой певец — исключение, что обычно оперные певцы не исполняют легкую музыку, а эстрадные не увлекаются классической.

Неверно. Все хорошие певцы прежде всего настоящие музыканты. И если, к примеру, знаменитые «битлзы» когда-то прогремели на весь мир исполнением джазовой, ультрасовременной, или, как вы любите говорить, «модерновой» музыки, то это вовсе не означает, что ничего другого они не знают.

Эти отчаянные ребята с дикими прическами превосходно разбираются в классической музыке и занимаются ею всерьез.

Вспомним сейчас еще один эпизод из кинофильма «Антон Иванович сердится».

Жених Симочки, молодой композитор, так неудачно исполнивший в доме профессора Воронова песенку-фокстрот, принес в театр свою новую оперетту.

Почти всем оперетта понравилась (кстати нужно сказать, что музыку к этому фильму написал композитор Кабалевский, и музыку великолепную). Однако нашлись такие, которые приняли ее, как говорят, «в штыки». Стареющая, чрезмерно кокетливая примадонна нашла, что партия героини (а ее, конечно, должна была исполнять только она и никто другой!) слишком трудна для ее голоса. Композитору предложили переделать партию. «Ведь это же оперетта, а не опера,— убеждали его. — Здесь все должно быть легко».

Композитор категорически отказался «облегчить» таким образом партию. Примадонна рассердилась. «Подумаешь, знаменитость! — ядовито заметила она. — Чайковский, Верди, Штраус?»

«Если хотите,— ответил ей композитор, — это говорит их ученик. И я не хочу, чтобы мои учителя краснели за меня».

Очень важно вдуматься в эти слова и до конца понять их.

К сожалению, до сих пор еще можно услышать мнение, что легкую музыку и писать легко, что для ее сочинения не нужно особого мастерства и таланта. Не все еще понимают, что легкие песенки, оперетта, джаз требуют от композитора настоящего вдохновения, творческого напряжения, высокого мастерства. И автор оперетты не только может, но и должен считать себя учеником и последователем самых лучших композиторов.

Чаще всего знакомство с музыкой начинается именно с легкого жанра. А в нем, как ни грустно, пока еще довольно много «мусора» — дешевых подделок, пошлости и безвкусицы. И беда вся в том, что бороться с этим мусором, не поддаваться «облегченному» отношению к эстрадной и джазовой музыке умеют далеко не все.

Можно было бы, конечно, нам с вами заняться сейчас разбором некоторых эстрадных песен, покритиковать плохое, похвалить хорошее, но, думается, в такой «заочной» беседе это будет не так уж интересно. Ни поспорить нельзя как следует, ни послушать вместе ту музыку, которая вызвала этот спор.

Есть и еще одна причина, по которой наш разговор может оказаться ненужным. Ведь жизнь книги несколько иная, чем жизнь газет и журналов. И песни, о которых я сейчас стала бы писать, могут совсем устареть к тому времени, когда вы будете читать эту книгу. Особенно если это плохие песни — они ведь живут очень недолго. Ну кто, например, помнит сейчас нашумевшую когда-то очень плохую песню «Ландыши»? Стоит ли о ней говорить? Или скандально знаменитая песня «Мишка, Мишка, где твоя улыбка?» Песня на редкость плохая, а ведь в свое время ее разнузданный пошлый напев радиолы разносили по всему городу: «Самая нелепая ошибка — то, что ты уходишь от меня...» И прошло не так уж мало времени, прежде чем все поняли, что самая-то «нелепая ошибка» была в том, что эту, с позволения сказать, песню, выпустили в свет.

Сейчас о ней совсем забыли. И очень хорошо.

К тому же, прежде чем начинать спор (а спор при таком разговоре вспыхивает обязательно, иначе быть не может), нужно знать, и желательно — как можно больше, о предмете этого спора.

Поэтому давайте мы с вами просто продолжим наш серьезный разговор о легкой музыке. О некоторых ее особенностях, о том, что вам, как мне кажется, будет интересно узнать.

Вот, например, в последнее время часто можно слышать выражение «микрофонный певец», «микрофонное пение». А что это такое? И хорошо это или плохо — петь с микрофоном?

Вопрос этот совсем не такой простой, как, может быть, кажется на первый взгляд. О микрофонном пении споры ведутся по сей день, и конца им пока не видно.

На одном из концертов знаменитой французской эстрадной певицы Жаклин Франсуа испортился микрофон.

Только что мы наслаждались музыкальностью певицы, ее тонким вкусом, проникновенностью ее исполнения, а главное, чудесным тембром ее голоса — мягким, необычайно выразительным — и вот... ничего не слышно. Ни одного звука. Только джаз играет, а голос пропал. Совсем пропал. Ну конечно, микрофон очень быстро исправили, и концерт пошел дальше.

Однако сразу же начались разговоры:

— Вот вам и знаменитость!

— Голоса-то, оказывается, совсем нет!

— Так-то спеть каждый может!

Но ведь эти люди только что хлопали певице изо всех сил. Значит, им нравилось?

Нередко приходится слышать, как некоторых эстрадных певцов упрекают в том, что они без микрофона петь не могут. И при этом обязательно кто-то добавит, что так петь может каждый.

Ну, а на самом деле как? Может или не может любой из нас спеть, как, например, Эдита Пьеха, или как Ив Монтан, известный французский эстрадный певец, или как знаменитая Жаклин Франсуа?

Все вы, конечно, слышали, как Эдита Пьеха поет народную польскую песню «Каролинка». В низком голосе певицы слышится какая-то нарочито озорная грубоватость. Певица словно «втаптывает» каждую ноту, чеканит, подчеркивает каждый слог. И сразу чувствуется, что эта песня плясовая. Французская песенка о деревянных башмачках — сабо — тоже плясовая. Но Пьеха поет ее несколько изящнее, легче, чем «Каролинку», хотя и в ней сохраняет грубоватость народного, крестьянского танца.

А потом мы слышим, как Эдита Пьеха поет песню «Рассветный Ленинград». И ее голос становится мягким, нежным, задумчивым.

поет Пьеха, и мы верим, что Ленинград действительно стал родным этой польской девушке. Ведь это город, в котором она училась (Пьеха была студенткой Ленинградского университета), в котором нашла свое счастье, свое настоящее призвание, любимую профессию.

Голос Пьехи не совсем обычный — он очень низкий, немножко даже «гудящий», и ее манера пения тоже очень своеобразная. Одним ее пение нравится больше, другим меньше, но безусловно она одаренная артистка и певица.

Жаклин Франсуа французы называют «мадемуазель Париж». Можно, очевидно, предположить, что знаменитая французская певица — самая красивая во всем Париже?

Нет, Жаклин Франсуа красавицей не назовешь. И этот титул ей присвоен не за красоту, а за исполнительское мастерство.

Жаклин поет удивительно непринужденно, легко, она словно беседует с нами, рассказывает нам то о каком-то милом, незначительном пустячке, то о чем-то дорогом для нее (как в песнях о своем родном Париже); очень часто она подтрунивает над влюбленными, шутит так, как умеют шутить только парижане,— беззлобно, но очень метко и точно.

Эта свободная, легкая манера исполнения отличает почти всех эстрадных певцов Франции, особенно парижских «шансонье» (от французского «шанте» — «chanter» — «петь»). Но когда слушаешь Жаклин Франсуа, понимаешь, почему именно ее назвали парижане «мадемуазель Париж». Кажется, что она воплотила в своем пении все самые характерные особенности исполнительской манеры французских шансонье.

Ив Монтан — замечательный актер. Он не только поет, он «играет» голосом. У Монтана очень выразительные жесты, движения, но, даже не видя его, а только слушая его голос, представляешь себе и парижского гамэна (так во Франции называют уличных мальчишек. По-французски «гамен» — «проказник»), и кокетливую девушку, которая больше всего любит качаться на качелях, и странствующих акробатов, и болельщиков на зимнем велодроме.

Интересно сравнить, например, как Жаклин Франсуа и Ив Монтан исполняют одно и то же произведение.

В песне «Опавшие листья» рассказывается о разлуке, о том, как больно и грустно вспоминать счастье, которое ушло.

Ив Монтан исполняет «Опавшие листья» как далекое воспоминание: задумчиво, грустно, но довольно спокойно. «Все это было очень давно,— кажется, говорит он нам, — а может быть, это и не со мной было, может, я просто где-то слышал эту грустную историю...»

Жаклин Франсуа поет совсем иначе. В ее исполнении боль разлуки еще слишком сильна, в голосе певицы слышится настоящее страдание, большое горе, кажется, вот-вот прорвутся слезы...

И Монтан и Франсуа поют «Опавшие листья» очень тихо, скорее напевают. Только Монтан напевает как бы «вспоминая», а Жаклин Франсуа словно боится дать волю отчаянию и слезам и потому сдерживает свой голос.

Голоса всех трех певцов — Пьехи, Монтана и Франсуа — очень легко узнать, если хоть раз их слышал. И человек музыкальный, да еще способный к подражанию, может, пожалуй, без особых усилий «изобразить», как они поют.

Еще легче скопировать голос нашего старейшего эстрадного певца Леонида Осиповича Утесова, что, кстати, с успехом делают многие пародисты.

Но вот значит ли это, что если дать в руки таким подражателям микрофон, то успех им будет обеспечен?

Только в одном случае: если это будет талантливая, подчеркиваю, талантливая пародия, дружеский шарж на этих чудесных артистов. Если же они просто попытаются петь точно так же, как Пьеха, Монтан или Утесов, их ждет неминуемый провал.

Как бы ни подтрунивали друзья, как бы ни иронизировали противники, как бы ни острил сам Леонид Осипович Утесов, говоря о своем голосе: «чего нет, того нет», — но ведь не случайно свою статью об Утесове советский композитор Арам Хачатурян назвал «Поющий сердцем». Пение Утесова — это целая эпоха в эстрадной, джазовой музыке.

Секрет успеха хороших эстрадных певцов в том, что у каждого из них своя, ни на кого не похожая манера, свои приемы выразительности. Каждая спетая ими песня — это творчество. И если его скопировать, получится только подделка.

К тому же не думайте, что петь с микрофоном так просто. Микрофон — вещь капризная, и умение обращаться с ним — это искусство и, как всякое искусство, требует мастерства. Нужно очень хорошо знать и особенности микрофона и особенности своего голоса.

К сожалению, у некоторых людей существует пока еще мнение, что певец с микрофоном — это не певец. Что микрофон изменяет тембр голоса, поэтому нельзя считать такое пение искусством.

Все эти споры решит время, как оно решило спор о кино. Ведь сейчас уже ясно, что кино — это настоящее, большое искусство, хотя оно и намного моложе всех остальных искусств. И так же, как кино совсем не нужно сравнивать с театром, художественную фотографию не надо прямо сопоставлять с живописью, потому что у каждого из этих видов искусств есть свои особенности, свои законы, так, мне кажется, нельзя сравнивать пение оперных, камерных певцов с пением певцов микрофонных.

Кстати, далеко не все эстрадные певцы, вернее исполнители эстрадных песен (потому что среди них есть и оперные, и камерные певцы), не могут петь без микрофона. Превосходно исполняет эстрадные лирические песни народный артист Союза ССР Георг Отс. Он исполняет их совсем по-особому: спокойно, строго, сдержанно (многие даже считают, что холодновато). Отс — большой художник, настоящий музыкант. Он удивительно чувствует, как говорят, «природу» мелодии, великолепно умеет показать ее красоту, напевность. И голос его при этом остается тем же превосходным «оперным» голосом — сочным и сильным.

Из всего сказанного чувствуется, наверное, что я не только не «противник», а скорее «активный поклонник» микрофонного пения. Мне, например, кажется, что талантливый эстрадный певец в микрофон поет как-то особенно доверительно и душевно. Ему не нужно напрягать голос, чтобы было слышно в самых дальних рядах больших залов, которые, порой, вовсе не приспособлены для исполнения в них музыки (да еще негромкой, лирической). Таких, например, как наши огромные зимние стадионы, где очень часто устраиваются эстрадные концерты.

К тому же и сами песни из репертуаров эстрадных певцов далеко не всегда требуют большого и звучного голоса. Песни-воспоминания, песни-рассказы, наконец, песни-объяснения в любви — разве плохо, если о чувствах, которые выражены в словах и музыке таких песен, певец напоет как бы тебе одному, мягко, ненавязчиво? Чтобы во всем большом зале остались только ты, он и песня.

Ну, а если нужен вывод, то я — за талантливое пение. А с микрофоном или без него — это, право же, не столь уж важно.