Музыка и музыканты

Вечер седьмой СИМФОНИЯ

Мы — в зале Филармонии.

Стройные колонны белого мрамора, ряды белых полированных кресел, обитых красным бархатом. В глубине сцены орган поднимает ввысь свои серебряные трубы. Во всем — величественная, строгая красота.

А на эстраде ни красоты, ни стройности — теснота и неразбериха. Сцена заставлена стульями, пюпитрами — подставками для нот; в углу сгрудились медные котлы литавр, рядом с ними очень большой барабан, к стене грустно прислонились тоненькими шейками огромные, неуклюжие контрабасы.

Музыканты выходят на сцену. Рассаживаются.

Нет, мы с вами совсем напрасно сетовали на беспорядок. У каждого инструмента свое определенное место: одинаковые и похожие инструменты объединяются в группы.

Самая главная группа — струнная. Еще бы! Ведь в нее входит скрипка, царица музыки. Посмотрите, налево от дирижера помещаются скрипачи — первые и вторые скрипки (как первые и вторые голоса в хоре). Справа от дирижерского пульта по всему переднему краю расположились виолончели. За ними альты. Сзади контрабасы.

В центре эстрады — группа деревянных духовых. Флейты, гобои и кларнеты. А вот фаготы — фаготисты надевают на шею специальный шнурочек с крючком, за который прицепляют свой инструмент: удобнее играть и руки не так устают.

Направо от дирижера (на заднем плане) — сверкающие медные духовые, «медь», как говорят музыканты. В первом ряду звонкоголосые трубы и валторны. Сзади — длинные раздвижные тромбоны и огромная туба.

И, наконец, в дальнем правом углу находится сложное хозяйство группы ударных. Тут и барабаны — большой и малый, и шумные медные тарелки, и ксилофон, и бубен, и литавры.

Иногда дирижеры располагают инструменты иначе, по-своему. Но, конечно, основные четыре группы: струнные, деревянные духовые, медные духовые и ударные — всегда находятся вместе.

...Оркестранты уже на своих местах. Пробуют, настраивают инструменты. Есть люди, которые при этих довольно неприятных звуках уже начинают радостно волноваться: сейчас, сейчас начнется настоящая музыка, зазвучит симфонический оркестр!

Симфонический оркестр. А что же все-таки это такое?

Одна маленькая девочка сказала: «Это когда много людей играют все вместе». Правильно? Правильно, да не совсем. Представьте себе такую картину: сидят люди и играют. Один на гитаре «Ах вы, сени мои, сени», другой на скрипке «Полет шмеля» из «Салтана», третий на трубе — какой-то военный марш. И людей много, и играют все вместе, а слушать невозможно. Нет, это не оркестр.

Ага, скажете вы, все должны играть одно и то же! Так ли это? Так, да не так. Подумайте сами, когда красивее звучит ваш школьный хор: когда он поет в унисон, то есть когда вы все поете одно и то же, или когда хор разделяется на два, на три, а то и на четыре голоса?

В оркестре еще сложнее, чем в хоре. Звук каждого инструмента имеет свой собственный характер, свой «тембр».

Помните Царевну-Лебедь? Ее изображали флейта и скрипка. Их чистые высокие тембры очень подходили волшебной девушке-птице. И вдруг ее музыкальную тему поручили бы сыграть гулкой, неповоротливой тубе или ворчливому фаготу! Никакой царевны не получилось бы.

Поэтому все инструменты в оркестре играют разное, каждый инструмент исполняет свою музыку. Но эти разные музыки никогда не мешают друг другу; одни инструменты, например, скрипки, ведут главную мелодию, другие сопровождают ее, украшают, поддерживают.

В Большом зале Ленинградской филармонии всегда чувствуешь себя по-особому подтянутым и собранным, окружающие тоже кажутся какими-то торжественно-праздничными.

Здесь, как и в оперном театре, тоже очень хорошо знают эту коротенькую музыкальную паузу ожидания перед выходом дирижера.

Еще секунда... раздвигаются портьеры на дверях в глубине сцены, выходит дирижер и встает за дирижерский пульт.

Какое-то время он стоит неподвижно. Внимание всех сидящих в зале приковано сейчас к этому человеку. Только он один знает, слышит, как именно прозвучит первый аккорд, первый звук Пятой симфонии Бетховена. Он поднимает руку, и сразу словно невидимые нити протягиваются от его пальцев к пальцам и губам оркестрантов. Кажется, что глаза дирижера смотрят одновременно на всех оркестрантов. Притих, не шелохнется зал...

И в эту благоговейную тишину яростными и грозными ударами ворвалась музыка — главная партия первой части Пятой симфонии Бетховена.

Коротенький мотив, всего четыре звука... Вот он повторился... на этот раз еще мощнее, еще требовательнее... еще повтор, снова мощные грозные удары... «Так судьба стучится в дверь», — сказал об этой музыке сам Бетховен.

Напряженно, настороженно перекликаются струнные — скрипки, альты; призывно-воинственно взметнулся тот же мотив в звуках валторны (он только немного изменился).

Да, так приходит в дом весть о несчастье, так узнает человек, что в его жизнь вошли настоящие трудности, с которыми нужно бороться и обязательно победить.

Тепло, задушевно звучит голос гобоя. Началась побочная партия. Мелодия, вначале очень мягкая, лиричная, постепенно становится мужественнее. Она очень светлая, почти радостная. Перед нами возникает образ человека, который станет героем всей симфонии.

Сильная фигура самого Бетховена, мятежная страстность и мягкая лирика его души как бы раскрываются перед нами в музыке побочной партии. И невольно вспоминаешь о том, что музыку, которую рождал его могучий талант, он мог слышать только внутри себя, своим внутренним слухом. Никогда он не слышал ни своей Пятой, ни Шестой, ни самой глубокой и мудрой Девятой симфонии. В период создания Пятой он был уже почти глухим, и слух его с каждым годом становился все хуже. В последние десять лет своей жизни он уже не слышал ничего.

Композитор, лишенный слуха! Что может быть страшнее, мучительнее для человека? Как же он выдержал? Как остался жить?

Все эти мысли теснятся в голове, когда слушаешь светлую музыку побочной партии. Сердце сжимается от жалости и страха за человека, которого уже успел полюбить.

Снова врываются неумолимые, грозные удары: не уйдешь, не спрячешься от них.

Начинается разработка.

Все в этой музыке пронизано ритмом зловещих ударов. Кажется, она уже побеждает, эта злая сила. Интонации главной партии становятся все более повелительными и злобно-торжествующими. Стремительно нарастает звучность... И вдруг, совершенно неожиданно, слабеет. Исчезает ритмическая четкость, властность... музыка стихает.

Но это еще далеко не конец борьбы. Снова грозно зазвучал оркестр, затем еще, еще... Победить человека не удалось, но борьба еще не кончена. Мы снова слышим главную партию такой, какой она была в самом начале симфонии. Это началась реприза. Однако побочная партия, тема героя, тема человека звучит здесь светлее, словно человек закалился в борьбе, стал тверже.

Наступает кода. Тема главной партии снова старается занять центральное место. Опять борьба, опять упорное сопротивление, отчаянная схватка... Так кончается первая часть.

Мы понимаем, что герой остался жить, что он не сдался, не подчинился, что его не сломило горе. И все же ощущения полной победы у нас еще нет. Слишком ярко звучит в ушах тема главной партии; мы не можем забыть ее ударов.

Где же человек возьмет силы для дальнейшей борьбы?

Спокойно, медленно зазвучали альты и виолончели. Музыка совсем-совсем другая, чем в первой части симфонии, — это глубокое раздумье. Так начинается вторая часть симфонии.

Но каким бы сосредоточенным и глубоким не было это раздумье, в нем нет полного и абсолютного покоя — это только передышка, недолгий отдых перед новым этапом борьбы.

Мы слышим в музыке мужественную поступь, движение вперед.

Слышите! Зазвучали валторны и трубы. Новая тема, новый музыкальный образ. Музыка становится еще более гордой и величавой. Она звучит как торжественный революционный гимн. В интонациях музыкальной темы чувствуется призыв.

Слушая музыку Бетховена, всегда помните, друзья, о том, что он был современником Французской революции. «Люби свободу больше жизни», — эта запись в дневнике выражает все жизненные идеалы Бетховена.

Понимаете теперь, в чем находит силу для борьбы герой? Понимаете, какие грандиозные и глубокие идеи может передавать музыка?

Здесь, во второй части симфонии, рождается подлинная уверенность в победе. И это будет победа не одного человека над своими личными несчастьями, а торжество всего народа над злом и несправедливостью.

Но до победы еще далеко. Начинается третья часть, и мы снова слышим в музыке напряжение борьбы.

Низкие струнные инструменты, виолончели и контрабасы, начинают тему третьей части. Она звучит как порывистый взлет и тут же сникает.

Тихий, приглушенный вздох проносится в оркестре, словно минутная слабость героя, его сомнения... И, как бы воспользовавшись этой минутной слабостью, сразу же возникает знакомый зловещий ритм главной партии первой части. Сначала мощными сигналами врываются голоса валторн, затем угрожающе гремит весь оркестр.

Стремительно сменяя одна другую, несутся в неудержимом вихре темы третьей части, нарастает напряжение... и вдруг — грубоватая, нарочито грузная тема. Она такая же стремительная, как и прежние, но в ней совершенно ясно чувствуется какая-то насмешка, хлесткий юмор. Пожалуй, музыка здесь напоминает какой-то народный танец. И это далеко не случайно. В симфонии прочно утвердился новый герой — народ.

Слышите, снова появились знакомые темы начала третьей части. Но теперь они уже звучат прозрачнее и радостнее. Исчезает трагическая напряженность. Стремительный вихрь подхватывает нас и переносит в светлый и ясный, совсем другой мир. Это без всякого перерыва начинается последняя часть симфонии — триумфальный победный финал.

Вся музыка финала — праздничное шествие. Только на какое-то мгновение, как набежавшее облако, появляется ритмический рисунок «грозных ударов» первой части, как короткое напоминание о пройденных тяжелых днях, после которого еще сильнее, еще ярче ощущается радость победы.

Торжествующе гордо гремит оркестр, ясные, мощные голоса медных инструментов, стремительные взлеты деревянных духовых, ликующие голоса скрипок — все сливается в победном хоре.

Сейчас мы до конца понимаем главную мысль симфонии, ее основную идею. От страданий и борьбы одного человека — к радости и победе всего народа.

Вот, друзья мои, что такое симфония, — великолепное согласие человеческой мысли, гения и труда.

И для того, чтобы язык ее стал понятен, для того, чтобы чувства и мысли, заложенные в ее звуках, стали вашими мыслями и чувствами, стоит, мне думается, затратить некоторые усилия на изучение хотя бы основных законов музыкального искусства.

Учителями, вдохновителями Бетховена были Гайдн и Моцарт — создатели строгих, четких законов построения симфонии. Музыка их симфоний была в основном безмятежной и жизнерадостной, она очень легко укладывалась в ясные и четкие рамки. Эти симфонии мы называем теперь классическими.

Две первые симфонии Бетховена мы тоже можем назвать классическими по строению. И хотя бунтарская натура «молодого львенка», как называли юного Бетховена друзья, сказывается уже и в ранних его произведениях, все же образы этих симфоний очень близки образам симфоний Гайдна и Моцарта.

А первые такты Третьей симфонии написаны сразу же после того, как молодой еще Бетховен окончил свое завещание, в котором прощался с жизнью (он узнал в то время о своей неизлечимой болезни, узнал, что его ждет глухота). Значит, она написана в самое тяжелое для композитора время. Но знаете, как называют Третью симфонию? Подзаголовком к ней во всех многочисленных нотных изданиях стоит «Eroika», что значит «Героическая».

Ее высокая гражданственность, рожденная лозунгами Французской революции, помогла композитору победить в себе отчаяние человека.

И понятно, что такие грандиозные идеи не могли уложиться в строгие рамки классической формы, и Бетховен расширил эти рамки, в чем-то отошел от классических законов.

Французская революция закончилась. Победила реакция. Все чаще стали встречаться в искусстве образы непонятых одиноких мечтателей, романтиков, уходящих от жизни, от разрешения каких-то мучительных вопросов в свой собственный, выдуманный для себя, несуществующий мир.

Понятно, что композиторам-романтикам еще труднее стало выражать свои туманные, неясные мечтания в строгой и ясной форме классических симфоний. Появились симфонии, которые мы теперь называем романтическими, симфонии Шуберта, Шумана и других композиторов XIX века.

Композиторы-романтики учились не только на симфониях Гайдна и Моцарта, но и на симфониях Бетховена, у которого, как мы уже знаем, часто можно было встретить отступления от признанных законов.

Это не значит, однако, что законы построения симфонии совсем исчезли или заменились другими. Просто они стали более гибкими, как бы подчинились содержанию музыки. В истории симфонии начался новый этап.

Антракт подходит к концу. У нас с вами впереди еще одна симфония; еще раз музыка раскроет перед нами внутренний мир человека. Он будет совсем другим — этот главный герой Шестой симфонии Чайковского. Он чувствует и мыслит совсем иначе, чем бетховенский герой. И рассказ о нем — это рассказ о человеке, хотя и сильном и, несомненно, незаурядном (может быть, даже художнике или поэте), но очень одиноком.

Герой симфонии Бетховена близок нам так же, как близки и дороги герои нашей революции, как мужественные, несгибаемые герои грозных лет Великой Отечественной войны, о которых пишут музыку советские композиторы; он близок нам, как Павел Корчагин, которого страшная болезнь не смогла оторвать от народа, от участия в кипучей жизни нашей страны.

Главный герой симфонии Чайковского вызывает в нас совсем другие чувства. Он слабее бетховенских героев. Трагедия его в том, что он очень одинок. Он один борется со всеми невзгодами и несчастьями. Но у него благородная и красивая душа, светлые и чистые стремления; он мечтатель и поэт. Он русский и любит русскую природу, понимает и глубоко чувствует ее, ему близко и дорого народное искусство, народное творчество (мы поймем это, если вслушаемся в музыку Чайковского, всегда и во всем такую по-настоящему русскую). В неравной борьбе со злом, с несправедливостью этот человек гибнет. Но он мужественно боролся. Мысли и чувства этого человека были высоки и прекрасны. Он страстно любил жизнь и боролся за нее. И этим он понятен и дорог нам.

Шестая симфония — последняя симфония Чайковского. Через девять дней после ее первого исполнения Чайковского не стало.

«Я ее люблю, как никогда не любил других моих музыкальных чад», «Вложил без преувеличения всю свою душу», — говорил о ней сам автор.

...Взлет дирижерской палочки — и словно откуда-то из глубины выползает медленная, зловещая тема. Она рождается в звучании самых низких, басовых инструментов оркестра — тревожная и мрачная. Это вступление к симфонии.

Вот снова зазвучал тот же мотив, только теперь по-иному — порывисто, возбужденно; мы слушаем главную партию первой части.

В душевном смятении, в самом разгаре каких-то мучительных переживаний предстает перед нами герой симфонии. Музыка становится все беспокойнее, все напряженнее. Трепетно и встревоженно звучат скрипки, словно бьется неровно, лихорадочно пульс смертельно усталого, но еще не сломленного человека. Он мечется в поисках выхода. Еще минута — и наступит отчаяние...

Но вместо этого злые силы, горе, тревога отступают перед новой мелодией. По сравнению с главной, побочная партия кажется особенно задушевной, полной грустного и чистого покоя. Она прекрасна, как мечта о счастье, но только мечта, недосягаемо далекая.

Резко, внезапно изменяется темп, и весь оркестр словно содрогается. Отчаянно взметнулся вверх стремительный пассаж, и сразу же его останавливают грозные голоса труб. Они, как могучая лавина, скатываются вниз, преграждая путь взлету оркестра. Начинается средний раздел, разработка.

Почти все время звучит тема главной партии. Она проходит у разных инструментов, в разных регистрах — то низко, глухо, в басах, то напряженно, страстно — у звенящих скрипок.

Отчаянная схватка длится очень недолго. Медленная, полная зловещего величия тема возникает в низком звучании медных инструментов — труб, тромбонов и тубы.

Даже у нас, не знакомых со страшным, мертвенным напевом этой темы, холодеет сердце от страха. Как же страшно было слушать эту музыку современникам Чайковского, которые узнавали в ней одно из самых мрачных песнопений молитвенного обряда похорон. «Со святыми упокой» — чудилось в завывании ветра пушкинскому Герману, когда он вспоминал похороны Пиковой дамы.

Здесь, в симфонии, это первое напоминание о смерти.

И все же снова медленно и устало поднимается в оркестре тема главной партии. Несмотря ни на что, человек еще раз вступает в борьбу за жизнь. Вот тема уже звучит почти так же, как в начале. Как будто бы начинается третий раздел, реприза. Нет. Это еще одна схватка, еще отчаяннее, еще напряженнее... и вдруг замирает, останавливается движение музыки. На фоне застывших, однообразно тянущихся нот надломленно и устало перекликаются струнные и тромбоны с тубой. Сил больше нет. Больше мы не услышим этой смятенно-трепетной темы. В репризе, отступая от классических законов симфонии, скорбно звучит только нежная тема побочной партии.

Мечтательным и легким вальсом начинается вторая часть симфонии. Но, в отличие от обычных вальсов, этот звучит несколько странно, неуверенно, призрачно. Вслушайтесь в музыку и поймете, откуда возникает это ощущение. Танцуя обычный вальс, вы как бы считаете про себя: «Раз-два-три». Ударение на «раз» и более слабые доли «два» в «три». Здесь непривычный, особый счет, не на три, а на пять. Отсюда и ощущение неуверенности движения. Это безусловно вальс, легкий и изящный, но словно во сне, как видение.

Вторая часть симфонии — как и у Бетховена, отдых от острого напряжения первой части. Но там музыка показывала нам героя, для которого отдых — это возможность еще раз продумать все, взвесить свои возможности и прийти к решению, от которого зависит победа.

А здесь это отдых очень утомленного неравной борьбой человека, это сон, недолгий и неспокойный. Новый музыкальный образ словно напоминает о мучительной борьбе... и снова призрачный и легкий вальс-видение.

Все же светлые, далекие и неверные мечты возвратили ненадолго какую-то силу. Жизнь настолько прекрасна, словно говорит нам композитор, что за нее нужно бороться, пока есть хоть какая-то возможность.

...Таинственно шелестят струнные. Начинается третья часть симфонии. В этом шуршащем звучании можно расслышать пока еще неуверенную и робкую тему будущего марша. Как хочется, чтобы он зазвучал — энергичный, сильный и бодрый. И он действительно звучит в полный голос; мы слышим твердую и четкую поступь... Но все яснее проступает в ней какая-то зловещая угловатость, музыка становится все более жесткой... Нет, это не марш победы, это последний, отчаянный бросок смертельно раненного человека. Лавиной скатывается, грохочет музыка... пауза... тишина...

Скорбно, как приглушенные рыдания, зазвучали скрипки. Что это? Неужели финал? Да. В этой симфонии финал медленный. Трагедия совершилась, и человек умирает.

Музыка пытается преодолеть эти горькие, безутешные рыдания. Она словно говорит нам: смотрите, жизнь еще не совсем ушла из неподвижного тела. Так, вероятно, всматривались с надеждой родные и друзья в лежащего на диване умирающего Пушкина. Еще колеблется поднесенное к губам перышко, вздрагивают ресницы. Поднимается и снова никнет музыка... Вот на какое-то мгновение она становится чуть более светлой, как робкая надежда... как смутное напоминание о прекрасной мечте... и тихий жуткий удар беспощадно обрывает ее[22]. Смерть. Напряженная, страшная тишина, и сразу же за этой небольшой паузой в оркестре слышатся рыдания. Сколько горя, сколько отчаяния в музыке! Как ясно чувствуешь, что умер прекрасный, чистый и благородный человек.

Шестая симфония Чайковского окончена.

Я много раз слышала эту музыку в концертах и не помню, чтобы когда-нибудь аплодисменты раздались сразу же после окончания симфонии. Всегда наступает тишина, молчание, и только потом зал взрывается аплодисментами.

Вот вам еще один музыкальный образ. Перед нами прошла еще одна человеческая жизнь. Конечно, это трагедия, но вера в жизнь, страстная любовь к жизни все время чувствуется в гениальной музыке Чайковского.

И когда вы станете старше, друзья мои, и почувствуете всю глубину, всю силу этой музыки, вы поймете, за что любил Шестую симфонию величайший из людей — Владимир Ильич Ленин.

Закончился наш последний, наиболее трудный музыкальный вечер. Мы заглянули в самую потрясающую, в самую сильную и интересную область музыкального искусства.

Но встреча у нас еще не последняя. Следующий наш разговор мы будем вести о вещах, которые на первый взгляд не имеют никакого отношения к беседам о музыкальных жанрах. Однако, если вы полюбите музыку и захотите чаще ее слушать, вам обязательно придется иметь дело с радиолами, граммпластинками и магнитофонами. А раз это так, я очень хочу, чтобы вы знали и о том, как сохраняется музыка, почему становится возможным слушать ее не только на концертах, но и у себя дома, тогда, когда захочется.