Музыка и музыканты

Вечер третий „СКАЗКА О ЦАРЕ САЛТАНЕ“

Медленно, постепенно гаснут люстры большого театрального зала. Теперь уже только из оркестровой ямы льется мягкий таинственный свет. Все замерли, приготовились, ждут. Тяжелый расписной занавес, закрывающий сцену, кажется каким-то особенно неподвижным — не дрогнет, не шелохнется, словно тоже ждет.

В музыкальном театре есть такой момент, который отличает этот театр от всех других театров на свете, — коротенькая, совсем коротенькая пауза перед выходом дирижера.

Всех, кто находится сейчас в зале, в оркестре, на сцене, объединяет одно состояние — ожидания. Ждут зрители, ждут оркестранты; за занавесом, как в живой картине, в тех позах, с которых они должны начать спектакль, замерли артисты. Еще мгновение — и начнется сказка.

Она начнется еще до открытия занавеса, и даже до того, как зазвучит оркестр. Смотрите! В оркестровой яме по проходу между пультами идет человек. Думаете, дирижер? Нет, сегодня это великий сказочник. Вот сейчас он поднимет свою волшебную палочку и вызовет доброго духа — Музыку.

И Музыка взовьет вверх занавес, завертит прялки трех сестер из тмутараканского Салтанова царства, оживит злую бабу Бабариху...

Внимание! Слушайте.

Это играют трубы. Так начинается «Сказка о царе Салтане» — опера Римского-Корсакова по сказке Пушкина.

Крутятся прялки на сцене, а оркестр передает их монотонное, однообразное жужжание. Вот средняя из трех сестер остановила на минуточку прялку и запела песню:

подхватила старшая сестра. И снова завертелись, зажужжали прялки, аккомпанируя песне сестер.

В сторонке — баба Бабариха гладит черного кота и не налюбуется на сытых, нарядных старших сестер:

Голос у Бабарихи грубый, низкий, а сама она — чистая ведьма, злющая, коварная, невзлюбит кого — берегись! Вот завистливые, ленивые и глупые сестры ей по душе. Любо-дорого смотреть, как они помыкают своей младшей сестрицей. Та и печь топит, и воду носит, а сестры орехи щелкают да выхваляются друг перед другом.

В жизни бывает: встретятся на улице две кумушки-сплетницы. Посмотреть на них — вроде бы и разные: у одной глаза голубые, у другой — карие, у одной две косы, туго заплетенные, ленточками завязанные, другая — коротко стриженная, а может быть, и с «конским хвостом». А вот говорят они почти одно и то же. Слова у них какие-то одинаковые, серые, неинтересные. Журчат кумушки, словно реченька, а слушать невозможно — скучно.

Так и эти сказочные сестры; вслушайтесь в их музыку: голоса у сестер немножко разные — у одной голос пониже, у другой — повыше, а вот музыка у них почти одинаковая — коротенькие, быстрые мелодические фразочки.

Уж так-то они довольны собой, так-то счастливы — и красавицы-то они, и умницы, и мастерицы, каких свет не видывал. Да еще Бабариха поддакивает:

А царь тут как тут (так ведь всегда в сказках бывает). Вы его не видите? Действительно, его еще нет на сцене. Но прислушайтесь к музыке... Совсем другая музыкальная фраза. Она напоминает начало марша. Правда, марш этот звучит немножко комично; какой-то он «невсамделишний», «нарочный». Но ведь на то и сказка. В сказке всегда о царях отзываются не очень-то лестно.

Отзвучала «царская» музыка. Теперь в полуоткрытую дверь светлицы можно увидеть батюшку-царя в короне и дорогой шубе.

Сестры размечтались и царя не замечают. Быть бы им царицами. Одна — повариха хоть куда, на весь мир закатила бы пир горой; другая — ткать мастерѝца, полотна бы наткала, расписного, с узором. Подходи, люд честной, выбирай себе обнову. Только, конечно, не даром — казну цареву пополнять нужно.

Заслушалась их младшая сестра — Милитриса. Остановилась у печки, ухват опустила и тоже о своих мечтах сказать решилась. Музыка Милитрисы словно ласковая задумчивая песня. Совсем не похожа она на музыку сестер-хвастуний. Нежно, мягко звучит голос:

И так же, как у Пушкина:

Встал царь Салтан в дверях — дородный, важный. Музыка-марш звучит теперь уже открыто. Величавой поступью вошел Салтан в светлицу. Сестры и Бабариха на колени повалились и взглянуть на царя боятся. А царь сам с собой рассуждает:

И голос у царя истинно царский — низкий, густой бас.

говорит Салтан растерявшейся Милитрисе.

Уходит Салтан со своей молодой невестой, а Бабариха с сестрами очнуться не могут. Наконец, оторопелые, поднимаются с колен. Вот тебе и раз! Дело-то как обернулось! И застрекотали сестры, лопаются от зависти и злости. Стыд-то какой! Соседи что скажут. На них, красавиц и умниц, царь и смотреть не стал, а сестру младшую, тихоню да замарашку, во дворец повел венчаться.

«Беду наворожи, порчу напусти», — упрашивают они Бабариху. Музыка сестер почти такая же, как вначале, только теперь она звучит злее, стремительнее. Быстрые колючие пассажи в оркестре очень хорошо передают злую, завистливую трескотню.

Властный голос Бабарихи остановил разбушевавшихся сестер:

Мрачной, зловещей сразу становится музыка. Как старая злющая ворона, каркает Бабариха. Она уже все придумала. Дайте только срок. Родит царица сына, пошлет гонца царю. Ведь «у царей всегда война, все жена сидит одна», — говорит Бабариха. Гонца можно подпоить и радостную весть заменить печальной.

Опустился занавес. Кончился пролог. В оркестре снова звучат фанфары — начинается вступление к первому действию. Вступление оркестровое. На сцене сейчас ничего не происходит, занавес закрыт, так что давайте внимательно послушаем музыку. О чем она рассказывает?

Знакомая музыкальная тема — это марш царя Салтана. Мы слышали его в прологе. Сейчас он звучит торжественно и воинственно. Кажется, предсказания Бабарихи начинают сбываться.

Если вы посмотрите в клавир (так называются нотные книги опер), то увидите, что каждому действию предпослан пушкинский эпиграф. Читаем: «Вступление к первому действию». А ниже:

Значит, мы верно поняли: музыка вступления — это военный марш.

Занавес поднимается.

Царский двор. Милитриса плетет кружево, она в богатом царском платье. Рядом с ней Бабариха и сестры — Ткачиха и Повариха.

Где-то в царском тереме нянюшки баюкают маленького царевича Гвидона. За сценой звучит ласковая, уютная колыбельная. Точно такие пелись в русских деревнях. И слова добрые, ласковые:

Тихо, нежно звучат голоса нянюшек, потому особенно зловещим и мрачным кажется грубый голос Бабарихи. Она тоже поет колыбельную вместе с нянюшками. Только слова у ее колыбельной песни совсем другие:

Милитриса грустит: давно уже послан к царю-батюшке гонец с весточкой о рождении сына, а ответа все нет. Тревожно царице, сердце чует недоброе.

Нянюшки замолкли, — видно, уснул царевич. А на царский двор вбежали скоморохи — развлечь, потешить матушку-царицу. Вон какую плясовую завели веселую. И так же, как колыбельная нянюшек, она очень похожа на русскую народную песню. Замечательно понимал и чувствовал народную музыку мастер русской музыкальной сказки — Римский-Корсаков!

Пляшут, кувыркаются скоморохи. Озорной народ! Даже тут, во дворце, у них без озорства не обошлось. Старый дед приплелся на царевича поглядеть. Этот дед еще при царе Горохе, дедушке Салтановом, приходил сюда царевичей сказками тешить. Так они, скоморохи-то, и старика не пожалели, затеяли с ним игру, насмешки строят, совсем задразнили. Бабариха с сестрами со смеху покатываются. Одной Милитрисе жаль старика.

А из дворца снова доносится колыбельная. Спит царевич.

Вот колыбельную сменила другая песня — знакомые всем нам с детства «Ладушки». Проснулся царевич — с нянюшками играет. Только недолго играл, надоело. Взял и убежал на двор. А семь нянюшек следом бегут, охают, руками всплескивают. Вот уж верно сказано, что «у семи нянек дитя без глазу».

Поймали, наконец, шустрого царевича, подвели к царице. Не налюбуется народ на маленького богатыря. Не по дням, по часам растет, умный, красивый. Царю-то какая радость.

Прибыл долгожданный гонец. Еле на ногах стоит, плетет спьяну, сам не знает, что. Переглядываются Бабариха с сестрами. Вот оно! Пришло их время.

Думные дьяки по складам, спотыкаясь на каждом слове, начинают читать царское послание. И музыка вместе с ними словно спотыкается, тяжело ворочаются какие-то неуклюжие аккорды в оркестре.

Всполошился народ, заплакала, запричитала Милитриса, растерялись слуги и бояре: «Как прочли-то? Уж не вздор ли?»

«Мы и то глаза протерли», — оправдываются дьяки.

Совсем было порешили ждать царя, чтобы подтвердил свой приказ, да Бабариха на них набросилась: «Бунт, крамолу завели! Слово царское — закон!» И настояла на своем проклятая ведьма. Прикатили бочку. Прижала к себе сына Милитриса, плачет, жалуется на судьбу свою несчастную. И в музыке слышится причитание, плач.

Подошла Милитриса к берегу, к волне обратилась, просит волну не погубить ее с царевичем. Заплескались волны, ждут своей добычи — не понять, слышали они просьбу Милитрисы или нет. Правда, музыка спокойная, добрая, — может быть, и сжалятся волны. Глухо рокочет оркестр, разливается жалобным плачем голос Милитрисы, а Бабариха ворчит про себя: «Жди, послушает тебя сердобольная волна».

Жалко людям молодую царицу и царевича, но ничего не поделаешь:

Заплескались синие волны, захлестнули бочку; и поплыла она по морю. Вслед ей несутся причитания и плач народа да хихиканье сестер. Добились своего, уморили ненавистную сестрицу.

Под мерный плеск волн опустился занавес. В зале зажегся свет. Первое действие кончилось.

Пока длится антракт, давайте поговорим о том, что мы видели и слышали.

Слушаем мы с вами оперу. А что это такое?

Ну, прежде всего это театральное представление. На сцене происходят какие-то события; участников этих событий изображают актеры. Декорации, костюмы, свет — все это, как в любом другом театре, например, в знакомом вам всем, конечно, и любимом вами ТЮЗе.

Чем же отличается этот спектакль от спектаклей драматического театра? Тем, что он музыкальный. Главное в нем — музыка. Ей подчинено все. И дело не только в том, что актеры, вместо того чтобы говорить, поют. Все, что происходит на сцене, раскрывается и в музыке.

У нас с вами уже повелось хоть ненадолго заглядывать «в глубь веков», чтобы посмотреть, как же все начиналось. Вот и сегодня мы совершим небольшую экскурсию в эпоху Ренессанса, или, говоря по-русски, в эпоху Возрождения.

Откуда взялось это название? Почему «Возрождение»? Значит, что-то умирало, если возродилось вновь?

Да, умирало искусство.

Когда-то, в очень далекие времена, в Древней Греции, в Древнем Риме искусство стояло очень высоко. До наших дней сохранились великолепные скульптуры, барельефы, вазы с тончайшими росписями, греческие и римские стихи и трагедии и даже некоторые нотные записи, которые удалось расшифровать, хотя и с большим трудом: нотные знаки (так же как и алфавит) были тогда совсем другими.

Искусство древних было очень прочно связано с жизнью, с реальной действительностью. Даже боги, изображенные древними скульпторами, выглядели просто как очень красивые, сильные и смелые люди, и только некоторые детали одежды или предметы в руках у этих женщин и мужчин (стрелы у Зевса, лира у Аполлона и так далее) говорили о их принадлежности к сонму богов.

Долгие века совершенствовалось, развивалось это искусство. И мы до сих пор восхищаемся высоким мастерством древних.

Но наступило время, когда это прекрасное искусство умерло. Его убила церковь.

Как вы, конечно, знаете из истории, в средние века католическая церковь была поистине всемогущей. Ей было подвластно все: политика, культура, искусство. Лучшие художники, музыканты, архитекторы вынуждены были служить своим искусством церкви[4].

Святые отцы преследовали всякое «светское», не церковное, искусство. Ничто не должно было напоминать о том, как прекрасна жизнь, — ведь церковь доказывала, что истинное блаженство возможно только на небе. Поэтому полнокровное, жизнеутверждающее искусство древних было им особенно ненавистно.

Но жизнь не может уйти из искусства навсегда. Пришло время, и она снова заявила о себе.

Если вы когда-нибудь, проходя по залам Ленинградского Эрмитажа, вспомните о нашем разговоре и захотите наглядно увидеть, как оживало искусство, то поднимитесь по лестнице, которую называют Советской, и поверните не налево, в роскошный Павильонный зал, а направо, в залы итальянской живописи.

В первом зале вы увидите бесконечных мадонн с застывшими, будто вырезанными из дерева лицами. Плотные тяжелые одежды совершенно скрывают фигуру божьей матери; только кисти рук деревянными дощечками выглядывают из-под каменно-неподвижных складок покрывала. Холодный и безжизненный золотой фон еще больше подчеркивает их нереальность, неестественность. Так писали художники средневековья.

Теперь идите дальше. Даже если вы не будете подолгу задерживаться в каждом зале, а просто пройдете через всю анфиладу комнат и хотя бы бегло взглянете на картины, вы увидите, что на ваших глазах будут совершаться чудеса. Художники словно передают друг другу какой-то неугасимый огонек, который постепенно, от картины к картине согревает и оживляет людей, природу.

Это пока еще тоже главным образом мадонна, Христос и разные святые. Но посмотрите, — они все больше и больше становятся похожими на обычных живых людей. Выразительнее становятся их лица, легче и мягче — одежды. Нежной любовью наполняются глаза мадонн. Теперь уже это просто женщины, матери, то грустные, то счастливые, то озабоченные.

И вот, наконец, вы доходите до картины, перед которой уже не можете не остановиться. Вы замираете перед ней и долго смотрите на нежное, прелестное лицо женщины. Взгляд ее обращен не к вам, а к ребенку, которого она держит на руках. И хотя вы не видите ее глаз, вы угадываете в них бесконечную любовь и тревогу.

Здесь, у «Мадонны Литты» Леонардо да Винчи, великого Леонардо, — как называли этого художника еще при жизни, вы и поймете по-настоящему, что такое искусство эпохи Возрождения.

В ту эпоху считалось, что художники, поэты, музыканты после долгих лет церковного гнета возрождают полнокровное, живое и прекрасное искусство древних греков и римлян, его приемы и законы. Появились страстные поклонники античности, ее неутомимые пропагандисты.

В это-то время, друзья мои, и родилась опера.

В самом конце XVI века во Флоренции жил человек, по имени Якопо Корси, страстный поклонник античного искусства. В доме Корси часто собирались его друзья, влюбленные, как и хозяин дома, в искусство древних греков и римлян. Собрания свои они называли Академией. Здесь велись долгие беседы, страстные и горячие споры; здесь серьезно изучали древнюю философию, древнее искусство. Много говорилось и о музыке, о том, что сложная многоголосная хоровая музыка делается все более заумной и трудной и для исполнителей, и для слушателей. В такой музыке слова теряют свое значение; их трудно расслышать в хитроумном сплетении огромного количества одновременно звучащих мелодий. Корси и его друзья мечтали о такой музыке, которая будет проще, понятнее, и будет связана с другими искусствами, с поэзией, с театром, как это было в античном искусстве.

Но какой именно была античная музыка, они не знали. Правда, существовала одна драгоценность, на которую они возлагали большие надежды, — ноты и слова трех древнегреческих гимнов. Беда только в том, что прочесть, исполнить эти гимны они не могли. Их нужно было сначала расшифровать[5], а как это сделать, никто не знал. Одно было ясно: это произведения, в которых музыка и поэзия равны, музыка только усиливает выразительность слов, а не убивает их.

А теперь скажите мне, знаете ли вы, кто такой Галилей? Уверена, что не знаете. И не смотрите так удивленно, — об этом Галилеи вы никогда не слышали. Вы хорошо знаете его сына, знаменитого астронома Галилео Галилея, а я говорю об отце, о музыканте Винченцо Галилеи. Именно этот Галилеи загорелся идеей сочинить музыку, похожую на нерасшифрованные гимны, музыку для одного голоса с сопровождением лютни, и такую, чтобы она не мешала тексту, а помогала ему. Специально для этого он выбрал очень интересные, выразительные и яркие тексты.

Музыка, сочиненная Галилеи, была хорошо принята в доме Корсо. Тогда поэт Оттавио Ринуччини и певец-композитор Пери решили пойти еще дальше. Они создали целую музыкально-драматическую пьесу на сюжет одного из античных мифов. Пьеса называлась «Дафна».

И Галилеи, и Пери, сочиняя свою музыку, воображали, что возрождают греческую трагедию. На самом же деле они создали совершенно новый вид музыкального искусства.

Музыка Галилеи до нас не дошла. Какой она была, мы не знаем. А музыка «Дафны» сохранилась. Вот почему годом рождения нового жанра — оперы — мы считаем год 1594. В этом году в доме Корсо состоялось первое представление «Дафны».

Звонок. Нам пора возвращаться из своего путешествия. Начинается второй акт.

«Внимание! — снова говорят нам фанфары. — Сказка продолжается».

Снова, как и перед первой картиной, музыка рассказывает о том, что произошло между первым и вторым актами.

Мерно колышутся волны. Их музыкальная тема — все время повторяющееся в басах волнообразное (вверх — вниз) движение (такое повторение называется в музыке «остинатным»). На фоне мерного и словно приглушенного движения неожиданно светло вспыхивают остренькие нотки. Одна... другая... третья. Высокие и чуть вибрирующие, они звучат как-то по-особому прозрачно. Оказывается, звуки тоже могут «мерцать», как звезды.

Плещутся, рокочут волны... в их неумолимое, мерное движение вплетаются одна за другой новые музыкальные темы.

Вот неуклюже, тяжело перекатывается с волны на волну бочка. Ритм темы чуть-чуть не совпадает с ровным движением музыки волн — это и создает ощущение неуклюжести.

Слышите, еще одна тема. Стонущая, жалобная — это Милитриса бьется, плачет, молит волны о помощи.

Зазвучал кларнет. Вслушайтесь внимательно, друзья. Это еще очень небольшой кусочек музыкальной темы, но мы можем различить в нем какое-то новое настроение. Музыка звучит все решительнее и увереннее. «Не по дням, а по часам» растет царевич Гвидон.

Сжалились волны над царицей и царевичем. Может быть, уговорить их помогли звезды? Они так чудесно украшали волны своими мерцающими бликами. Кто знает, может быть, и им стало жалко ни в чем не повинных мать и сына? Все может быть, на то и сказка.

Медленно поднимается занавес.

Морской берег на пустынном острове Буяне. На холме единственный дубок. Около бочки с выбитым дном стоят Милитриса и красивый, статный юноша.

Высокий тенор звучит светло и радостно. А музыку эту мы как будто уже слышали. Правда, там она была немножко другая, словно другие слова, сказанные тем же голосом. Помните, ее пел кларнет? Поскольку нам было известно, что в бочке никого, кроме Милитрисы и Гвидона, не было, мы, еще слушая вступление, установили, что одна из музыкальных тем — тема Гвидона. И вот теперь мы узнаем знакомые интонации. Музыка помогла нам узнать героя, не заглядывая в программку или клавир. Этот юноша — царевич Гвидон, который стал уже совсем взрослым.

Беседуют мать и сын. Царевич утешает плачущую Милитрису, а музыка все время рассказывает нам о состоянии матери и сына.

Интонации Милитрисы — напевная, грустная жалоба. Музыка Гвидона решительнее, радостнее.

Вот он ломит сук у дуба, натягивает тетиву из шнурка и с тростинкой вместо стрелы отправляется искать какую-нибудь дичь на ужин.

Что такое?! Слышите? Высокий и чистый голос! Но какая в нем боль, какое отчаяние! Тревожно зазвучала музыка. Милитриса и Гвидон следят за тем, что происходит где-то там, вдали, и чего мы не видим.

Стремительный пассаж, почти свист — Гвидон спустил тетиву; стрела устремилась на помощь Лебеди.

Глухим стоном пронеслись над морем зловещие голоса — это злые духи. Гибнет коршун-чародей. Его мерзкая свита завывает в бессильном отчаянии. Мрачное тремоло[6] в басах... И неожиданно мягко, чарующе запела арфа. Плавные, льющиеся арпеджии[7] сопровождают легкие аккорды — то ли клекот лебединый, то ли речь журчащая, ласковая. Трогательно взметнулся голос скрипки — и появилась Лебедь-птица. Кажется, что ее бережно и плавно вынесли льющиеся волны арпеджий арфы.

В чистый голос Лебеди все время вплетаются звуки скрипки. Они словно соперничают с Лебедью в чистоте и выразительности мелодичных переливов музыкальных фраз.

Так мы знакомимся еще с одной героиней оперы.

Теперь скажите мне, можно ли представить себе Лебедь без музыки? Насколько беднее, суше был бы ее пленительный образ, если бы музыка из него ушла.

... Лебедь поблагодарила своего спасителя и, пожелав бесприютным спокойного сна, исчезла.

Снова зазвучал печальный голос Милитрисы. Теперь она убаюкивает своего взрослого сына. Но все мысли ее о царе Салтане. За что наказал ее возлюбленный супруг?

Спит Гвидон. Заснула в слезах и Милитриса. Наступила ночь. Тихо, затаенно звучит музыка, но очень скоро (ведь в сказках ночь скоро проходит) она меняется. Алеет восток, постепенно светлеет. И музыка становится светлее, приветливее... И вдруг до нас донесся приглушенный возглас трубы, затем колокольный звон. Все звучнее, торжественнее... Первые лучи солнца освещают чудный город, выросший на острове за одну короткую, сказочную ночь.

догадывается проснувшийся Гвидон.

Раскрываются ворота. Гремят пушечные выстрелы, ликует колокольный звон. Жители Леденца-города приветствуют Гвидона и подносят ему «княжую шапку». Трубят глашатаи, гудят колокола. Гвидон и Милитриса вступают в город.

Занавес. Антракт.

Итак, в 1594 году началась история оперы. Значит, опера существует больше чем три с половиной века. Конечно, за такой срок много раз менялись ее законы, и опера тех, давних лет мало чем напоминает оперу, которую мы слышим сегодня. Однако основное, главное в ней осталось — союз музыки и слова в театральном представлении.

Помните, я даже во время действия не удержалась и шепнула вам, какой прекрасной сделала музыка волшебницу Лебедь? Трудно сказать, что главнее здесь — музыка или слова. И то, и другое одинаково важно.

А знакомство с Гвидоном? А характеры злых сестер и ведьмы Бабарихи? Даже такая, казалось бы, мелочь, как чтение дьяками грамоты — спотыкаясь, по складам. Ведь музыка делает это бормотание гораздо смешнее!

Кстати, о смехе. Заметили ли вы, что все в этой опере (вернее, почти все) происходит как-то не всерьез. И не в том только дело, что не всерьез, по-сказочному. Вот, например, военный марш и музыкальная тема царя Салтана. Музыка явно подтрунивает над батюшкой царем:

«У царей всегда война», — говорит Бабариха пренебрежительно, как о чем-то само собой разумеющемся, но не серьезном. Вот и мы с вами никак не можем отнестись всерьез к этой «жестокой битве», на которую собираются таким образом.

Озорные скоморохи, пьяный Гонец, малограмотные дьяки — все это очень смешно. От этого даже самые трагические события кажутся не такими уж страшными.

Представьте себе, если бы в каком-нибудь другом спектакле людей посадили в бочку и бросили бы эту бочку в море, — конечно же, зрителям было бы страшно! А здесь — ничего. Никто в зале даже не всплакнул ни разу. Не страшно — и все тут. А почему? Да потому, что музыка такая. Красивая, выразительная — да. Но она как бы все время говорит вам — это происходит не на самом деле, а на сцене.

Теперь я могу сказать вам, что композитор и задумывал свою оперу как русскую народную сказку, которую разыгрывают скоморохи.

Вслушайтесь-ка в музыку — в интонациях всех героев оперы (пока что, кроме, пожалуй, Лебеди) совершенно ясно чувствуется народный говор. Мы слышим все время как бы разные народные песни — колыбельные, плясовые, протяжные...

Даже плач Милитрисы, даже реплики Бабарихи — все это написано композитором в духе народных русских мелодий.

Призывная фанфара в начале каждого действия тоже говорит нам о том, что это какое-то игрище: так зазывали прежде скоморохи на свои представления.

Вместе с тем музыка сохраняет и очень точно передает всю поэтичность и красоту пушкинской сказки. Особенно сильно это чувствуется там, где «действует» одна только музыка, — в оркестровых вступлениях.

Музыка этих симфонических антрактов (как их еще называют) рассказывает нам о том, чего мы не видим на сцене, что как бы происходило до поднятия занавеса.

Помните, перед первым действием музыка изображала военные сборы Салтана, перед вторым — путешествие бочки по морю? На сцене, конечно, трудно было бы показать и то и другое. Гораздо лучше об этом рассказывает музыка... Но...

Слышите? Вот они, фанфары. Прекратим разговоры до следующего антракта и будем слушать.

Снова плещутся морские волны. Их ровный шум прорезает какой-то сигнал — он звучит как прощальный привет, постепенно удаляясь. В клавире нет эпиграфа, и мы не знаем, что происходит. Но, очевидно, мы опять на острове Буяне, раз слышим «морскую» музыку.

Поднимается занавес.

Ах, вот оно что! Видите вдали уплывающий корабль? Вот откуда прощальные сигналы. Здесь, у Гвидона в гостях, только что были корабельщики. Это их корабль уплывает. Они держат путь в Тмутаракань, в царство царя Салтана.

Грустно Гвидону. Хотелось бы ему отца повидать, да как это сделать? Может быть, Лебедь поможет?

Раздаются нежные переливы арфы, появляется Лебедь.

Ну конечно, она поможет своему спасителю. И вот царевич Гвидон превращается...

Знакомая музыка, правда? Вот откуда, оказывается, этот знаменитый «Полет шмеля», который вы, конечно, много раз слышали по радио. Замечательно интересная музыка! И на каких только инструментах ее не играют! Полет шмеля любят исполнять скрипачи, кларнетисты, баянисты; его играют на ксилофоне и даже на губной гармонике. Эта музыка стала теперь самостоятельным концертным номером. Но только здесь, в опере, по-настоящему понимаешь всю ее выразительность. Кажется, что шмель гудит прямо у тебя над ухом. Даже отмахнуться хочется.

Занавес падает, закрывает сцену, а музыка продолжает звучать. Гудит Гвидон-шмель, улетая вслед за кораблем.

Снова звучат фанфары, и начинается вторая картина третьего действия.

Царь Салтан встречает корабельщиков в своем Тмутараканском царстве. Бабариха, Ткачиха и Повариха тут же. Не отходят от царя, в глаза ему заглядывают, развеселить стараются. Невесел царь, скучает по своей исчезнувшей жене.

Подплывает корабль. Сходят на берег корабельщики. А вот и шмель. Слышите, прожужжала и затихла его музыка. Спрятался.

Повариха с Ткачихой усаживают гостей за стол. Напились, наелись корабельщики и принялись рассказывать о своих странствиях.

начинает свой рассказ один из них. Неторопливую речь корабельщика сопровождает плеск волн, мерный, медленный рокот оркестра. Корабельщик рассказывает про чудесный город. Сразу же оркестр откликается на его рассказ — прозрачная и вместе с тем торжественная мелодия, сопровождаемая сигналами труб. Мы ее уже слышали. Это музыкальная тема города Леденца.

Салтан удивляется:

Но злодейки не дремлют. Чуют они, что нельзя отпускать царя из Тмутаракани.

— Подумаешь, диковина — город на острове,— уговаривает царя Повариха. — Есть и настоящие чудеса на свете. — И повариха принимается рассказывать:

Опять знакомая музыка, хоть в опере мы ее еще не слышали. Русская песня «Во саду ли, в огороде». При чем она тут?

говорит ей Корабельщик, —

Со временем и вы узнаете, для чего композитор использовал эту музыку в опере. Хотя, может быть, некоторые уже догадались?

В оркестре вихрем проносится тема шмеля. «Ай!» — вскрикивает Повариха. А шмеля уже и след простыл — ужалил свою тетку и был таков. Снова спрятался.

Корабельщик продолжает рассказ ужаленной Поварихе про чудо-белку. Оказывается, белка-то живет в том самом городе. Щелкает изумрудные орехи с золотыми ядрами и песни поет.

Вот теперь вспомним сказку Пушкина. Какую песенку поет белка «при честном при всем народе»?

В оперном тексте слов «Во саду ли, в огороде» нет, но нам напомнила о них музыка, которую, конечно же, знают все.

Еще больше дивится Салтан:

На этот раз вмешивается Ткачиха:

Интересно, что мелодия ее фразы — это та же песня «Во саду ли, в огороде», только чуточку измененная, словно Ткачиха издевается над рассказом своей сестры, передразнивает ее. Завидует, как всегда. Она, мол, Ткачиха, может рассказать о таком чуде, которого никто не видывал:

В музыке слышится тяжкая поступь витязей-богатырей и шум «бурливого» моря.

Эту сестру тоже прерывает Корабельщик. И опять жужжит шмель. Второй тетке досталось. Хорошо еще, что в бровь, не в глаз.

В третий раз ахает пораженный Салтан. Оказывается, такое чудо тоже видели на острове корабельщики.

Хитрая, умная Бабариха догадывается, что все это «Лебеди штуки». Вот только Гвидон! Что это за Гвидон такой?

Ну, а царь уже совсем собрался ехать в гости к неведомому хозяину чудо-города. Скорей нужно его отговорить: «Царь пойдет бродить по свету,— презрительно бросает Бабариха. — Точно дома дела нету». Но уговоры только сердят царя. «Завтра ж еду!» — кричит он.

Плохо дело! И Бабариха решает рассказать о чуде, ведомом только ей одной. Грубый голос Бабарихи становится вкрадчивым, почти певучим:

В оркестре расцветает тема прекрасной царевны. Вольно, широко разливается музыка, как чудесная русская песня.

Шмель, конечно, снова тут как тут. Взметнулся оркестр. Переполох, крики, все стараются поймать шмеля. Но попробуй слови его!

Царь в гневе:

Так и не досказала Бабариха про красавицу царевну.

Опустился занавес.

Вы, конечно, заметили, что я все время подсказываю вам: это тема Гвидона, это тема сестер, Лебеди и так далее.

В опере всегда у каждого героя есть своя музыкальная тема. Она проходит то в голосе певца — в его вокальной партии, то звучит в оркестре, сопровождая героя; ее можно услышать и тогда, когда самого героя нет на сцене, а о нем только говорят другие. Тема Салтана, например, появилась, как только о нем заговорили сестры, еще до того, как на сцену вышел сам царь.

В опере Глинки «Иван Сусанин» есть такой момент, когда Сусанин соглашается вести войско короля Сигизмунда[8].

В этой сцене Сусанин ведет себя как скупой, охочий до денег и не очень-то умный мужичонка — другими словами, Сусанин притворяется. Как же ведет себя в этой сцене музыка?

поет Сусанин, потряхивая мешком с деньгами. В его музыкальных интонациях слышится ритм мазурки. Это русский крестьянин подлаживается под речь шляхтичей. А в оркестре тихо, но совершенно отчетливо слышна другая тема — гордая, мужественная и решительная — одна из главных музыкальных тем оперы:

Так пели ополченцы в первом акте оперы.

Понимаете, что получается? Шляхтичи слышат только голос Сусанина — льстивый, подлаживающийся под говор врага. А музыка в оркестре словно говорит нам, слушателям: «Не верьте этим чужим словам. Перед нами герой».

Очень много могут сделать музыкальные темы-характеристики.

Так вот, друзья мои, для того, чтобы понимать и любить оперу, вам нужно прежде всего научиться вслушиваться в музыкальные портреты так же, как вглядываются в портреты, созданные великими художниками, учиться запоминать музыку, следить за тем, как она изменяется, как ведет себя в опере.

Не думайте, что это очень легко. Но само ведь ничто не приходит. Поначалу вам, наверное, будет иногда казаться, что музыка в опере не помогает, а мешает смотреть интересный спектакль. В любом деле это случается. Если вы встанете на коньки, не умея кататься, то, конечно, первое время они будут вам мешать,— без коньков-то куда увереннее стоишь на земле. Но стоит вам постараться, приложить все силы, вы привыкаете и потом только удивляетесь тому, как вам могли мешать когда-то коньки, если они доставляют столько радости.

Однако мы немножко увлеклись, а мне хочется успеть за время антракта рассказать вам еще что-то интересное.

Николай Андреевич Римский-Корсаков (1844—1908)

Вот мы с вами все время говорим, что «Царь Салтан» — это сказка, причем сказка музыкальная. Значит, и в музыке, и в том, как эта музыка действует в опере, тоже должно быть что-то сказочное. Для того чтобы в этом убедиться, вернемся ненадолго к сцене, которую мы только что слушали, — к рассказам корабельщиков о чудесах. Что же в ней особенно для нас интересного?

Наверно, вы знаете, как выглядят черные лакированные шкатулки, расписанные художниками в Палехе.

Представьте же себе, что перед вами три таких шкатулки. Форма, размер у всех трех совершенно одинаковые, разные только картинки на крышках. Свои шкатулки палешане расписывают обычно картинками, на которых изображены сцены из разных народных сказок. Краски в этих картинках яркие, так и горят, переливаются.

Каждый раз, когда я слушаю эту сцену, мне представляется, что рассказы корабельщиков похожи на такие шкатулки.

На одной изображена белка в хрустальном дворце, на другой — тридцать три богатыря, на третьей — красавица царевна. Словом, три чуда из «Сказки о царе Салтане».

У каждого чуда есть своя музыкальная тема — яркая картинка, только написанная не красками, а звуками. Картинки разные, но они словно вделаны в совершенно одинаковые музыкальные рамки. Музыка Салтана, Бабарихи, Шмеля все время одна и та же и даже повторяется в том же порядке.

Смотрите, что получается. Порядок такой:

1. Музыкальная тема Салтана: «Чудный остров навещу, у Гвидона погощу».

2. Тема Бабарихи: «Вот не видели мы лиха...»

3. Рассказ Поварихи.

4. Тема Шмеля.

5. Корабельщик рассказывает о первом чуде (белка).

Точно такой же порядок сохраняется и в рассказе о втором чуде, только вместо поварихи выступает на сцене Ткачиха. Третий рассказ начинается точно так же, как два первых, и только потом обрывается, незаконченный.

Как вы думаете, для чего композитору понадобились такие троекратные повторения? Я не случайно подчеркнула эти слова. Если вы заглянете в учебник литературы для шестого класса, то прочтете там следующие слова, относящиеся, правда, к былине; но ведь у былины и у сказки есть очень много общего.

«Так как былины жили в устной передаче, исполнитель их считал необходимым сосредоточить внимание слушателей на особенно важных, по его мнению, местах. Для этого в былинах широко применяются повторения (обычно троекратные)».

Понятно? Вот мы и нашли еще одно подтверждение нашему определению «музыкальная сказка». И таких подтверждений в опере Римского-Корсакова можно найти множество. Композитор все время помнит, что здесь он — сказочник, и музыкой рассказывает нам сказку.

Видно, в последний раз слышим мы фанфары и плеск волн у берегов острова Буяна.

Тихая музыка ночи. По берегу бродит задумчивый Гвидон. Оркестр раскрывает нам его думы — мы слышим маленький кусочек темы царевны. Вот о ком мечтает Гвидон. И голос его такой мечтательный, и мелодия красивая, поэтичная. Еще не видя царевны, влюбился в нее Гвидон.

Ну конечно, как трудность какая, так сейчас к Лебеди — помогай!

Слушайте наслаждайтесь в последний раз музыкой Лебеди, пока беседует она с Гвидоном. Больше мы ее не услышим. И не только потому, что опера идет к концу...

Гвидон рассказывает Лебеди о царевне. И откуда только он узнал все? Бабариха-то ведь не досказала...

Ну, на то и сказка. Может, остальное сам придумал, пока мечтал. В мелодии проходит тема царевны.

Но что это, слышите? Гвидон уговаривает, упрашивает Лебедь, даже сердиться начал, а та его словно бы и не слушает. Голоса их сейчас звучат вместе. Только интонации Гвидона сердитые, а Лебедь... Что же это сталось с Лебедью? Совсем другая музыка. Человечески-теплые, женственные нотки слышатся в ее мелодии. Будто впервые увидела Гвидона — не мальчик перед ней, не по-детски бьется сердце ее спасителя. Перестали его забавлять игрушки-чудеса. .. И говорит ему Лебедь:

Полно, да та ли это Лебедь? Прежде любое желание Гвидона сразу же, шутя, исполняла, а здесь советует не торопиться, подумать. Неужели не хочет, не может помочь? Пусть хоть тогда укажет путь к царевне.

А знакомая мелодия Лебеди уже совсем изменилась; с трудом различаем мы в ней прежние интонации.

Полная темнота, музыка бурная, порывистая... и сразу же яркий, ослепительный свет.

Перед Гвидоном и перед нами стоит царевна: месяц под косой, а лицо такое прекрасное, что не только свет звезды, горящей у нее во лбу, меркнет перед такой красотой, но даже свет солнца не в силах с ней спорить. Радостью и счастьем звучит музыка. Сливаются голоса Гвидона и Лебеди в широкой русской песне.

Исполнила Лебедь последнее желание Гвидона, и этим избавила себя от злых чар. Не могут наговориться, не могут налюбоваться друг другом влюбленные.

А в городе Леденце удивляются.

— Что так рано солнце красное нынче встало... — доносятся из-за деревьев девичьи голоса.

Царица Милитриса проснулась и идет со своими сенными девушками на море умываться. Увидел Гвидон Милитрису, взял за руку свою суженую, повел просить благословенья у матушки.

Так начался этот последний день в нашей сказке. Как видите, и начался он по-сказочному: даже утро и то наступило раньше обычного.

Опустился занавес. Неужели конец? Нет, до конца еще далеко. И не в последний раз, оказывается, звучали фанфары.

Откроем клавир. Смотрите, к последней картине есть и эпиграф, и оркестровое вступление! Эпиграф на этот раз не точно по Пушкину. Впрочем, почти точно, только три рассказа соединены в один. Три рассказа о трех чудесах.

Вы, наверное, уже догадались, что и во вступлении к картине мы услышим музыку всех трех чудес, тоже соединенную в один музыкальный рассказ. Это самое большое оркестровое вступление в опере. Огромная красочная картина. Все три чуда предстают перед нами в полном блеске. Оркестр подробно рисует каждое из чудес. Знакомые музыкальные темы-образы здесь звучат полнокровно и сочно.

Настоял на своем тмутараканский царь. Гвидон, стоя на вышке леденцового кремля, разглядел в подзорную трубу флот своего отца. Внизу, в толпе придворных, волнуется Милитриса. Дождались светлого дня мать и сын. Теперь нужно скорее бежать приодеться, приготовить встречу Салтану. Звонят колокола, трубят трубы, войска строятся в ряд. Гремят пушечные выстрелы, и флот пристает к берегу.

Ого! Сколько знакомого народа привез с собой Салтан! Здесь и Повариха с Ткачихой, и Бабариха-ведьма с ними. И Гонец увязался, и даже Старый дед. Скоморохов и тех забрал Салтан: вдруг у князя своих не хватит?

А Гвидон хитер. Сам вышел навстречу, а мать в горнице оставил. Его-то Салтан не видел никогда, а жену свою — сразу узнает.

И вопросы, которые задает он отцу, тоже не простые, а с подковыркой, будто Гвидон и не знает ничего:

Салтан и не чувствует подвоха. Все поведал Гвидону. Как любил он свою жену, как обещала она родить ему сына и как потом, вернувшись, он не нашел молодой жены. Разволновался царь Салтан. Так растравил душу, что горько заплакал на груди Гвидона.

Ну что вы смеетесь, друзья? Человек плачет, а вам смешно? Впрочем, что поделаешь, уж больно музыка смешная.

Князь Гвидон утешает плачущего Салтана, а Бабариха с Поварихой и Ткачихой одергивают:

Вытер слезы Салтан и пожелал посмотреть на три чуда.

Трубят трубачи, и перед восхищенным, пораженным Салтаном появляются Белка и Богатыри. Не успел ими полюбоваться, а тут — новое чудо: из терема выходит такая красавица, что царь, а за ним и весь народ глаза руками, как от солнца, закрыли.

Но Салтану мало чудес. Раз прекрасная царевна обладает волшебной силой, пусть совершит последнее чудо. Пусть оживит царицу Милитрису.

Лебедь указывает на крыльцо терема, а там — живая Милитриса.

Бабариха, подбирая подол, удирает от греха; она-то нигде не пропадет, а Поварихе с Ткачихой и деться некуда. Вот и бултыхнулись они царю в ноги: прости, царь-батюшка.

говорит им Царевна-Лебедь.

Видите, еще раз мы убеждаемся, что это игра, скоморошье представление. Ведь это уже будто не Лебедь говорит и не красавица царевна, а исполнительница этой роли.

Простили Повариху с Ткачихой и сели пировать, как всегда в сказках делается. Поднесли чарку и Старому деду, а тот чарку выпил и присказку сказал:

И народ всем хором присказку запел:

Устали, друзья? Сколько мы слушали сегодня, сколько говорили. А ведь далеко не все рассказала я вам про оперу. Видимо, еще придется нам побывать в оперном театре. Но только не сразу. Два вечера подряд слушать оперу очень утомительно.

Однако не надейтесь, что музыка нашего следующего вечера покажется вам особенно легкой. Пожалуй, наоборот.

Слушать мы ее будем в одном ленинградском доме на Невском проспекте.

Дом этот знаменитый. Он даже упоминается в одном из произведений Лермонтова.