Музыка и музыканты

ВСТРЕЧА С ЗАДУШЕВНЫМ ДРУГОМ

Рассказывая вам о пианистах, я почти ничего не говорила о музыкальном инструменте, на котором они играют.

У каждого из них есть, конечно, дома свой собственный рояль, на котором пианист занимается, к которому привык, в котором ему знаком каждый молоточек, каждая клавиша. Еще бы! Сколько часов они проводят вместе — рояль и пианист. О таких само собой разумеющихся вещах, может быть, не стоило бы и говорить, но ведь этот привычный, любимый инструмент никогда не участвует в концертах пианиста. На концертах — другие рояли. В каждом зале свой.

Иное дело — скрипка.

Для настоящего скрипача его скрипка — это не просто музыкальный инструмент, на котором он играет, а верный и настоящий друг, спутница всей жизни музыканта.

Посмотрите, как бережно укладывает скрипач свою скрипку в футляр, как осторожно и любовно накрывает мягким стеганым одеяльцем ее маленькое, хрупкое тельце. Ведь малейшее повреждение, самая крохотная трещина сразу же лишает скрипку ее голоса.

Мне рассказывали про одного скрипача, который, вынимая скрипку из футляра, всегда мысленно здоровается с ней, а укладывая ее после концерта обратно, благодарит и прощается до утра.

И конечно же, говоря об исполнительском мастерстве скрипача, мы все время будем вспоминать и его друга — скрипку.

Скрипка не очень занимала мое воображение в детские годы. А если говорить совсем откровенно, — не любила я скрипку. Даже очень хорошие скрипачи, даже знаменитый в то время мальчик-скрипач Буся Гольдштейн нисколько меня не интересовали.

Теперь-то я понимаю, что я просто убедила себя, что не люблю скрипку, и не собиралась менять свои «убеждения», поэтому и не пыталась вслушиваться в игру скрипачей. Что и говорить, не очень это было умно, но ничего не поделаешь — так было. Я любила рояль, училась играть на рояле, и скрипка, казалось мне, ни в какое сравнение не шла с этим «королевским» инструментом («рояль», как известно, по-французски означает «королевский» — от «руа» — «король»).

Все изменил один вечер. Он был не совсем обычный, потому что многое в нем было впервые, и поэтому многое запомнилось.

Впервые меня взяли на «взрослый», вечерний концерт. Впервые я услышала в этот вечер произведение, которое стало навсегда одним из самых любимых. И, наконец, впервые я поняла, что такое скрипка.

В те дни в нашем городе гастролировал знаменитый скрипач Иожеф Сигети. Очень хорошо помню, как поразил меня с первых же звуков необыкновенно сильный, чистый и по-особому красивый голос скрипки. Но сдаваться я еще не собиралась, просто слушала. Одну вещь, другую, третью...

Потом Сигети вышел на сцену один, без пианиста. Я тогда еще не подозревала, что скрипка может играть одна, без рояля. Ведь на скрипке можно сыграть только мелодию без всякого аккомпанемента.

Помню, как в зале наступила та особая тишина, которая всегда возникает, когда должно произойти что-то особенно значительное. Все смотрели на лицо Сигети — сосредоточенное, серьезное, вдруг сразу изменившееся.

Властным и в то же время сдержанным жестом скрипач положил смычок на струны... и в зале раздались аккорды. Да-да, казалось, что не одна, а сразу несколько скрипок, несколько голосов зазвенели над залом.

Это была музыка скорбная и величественная, как траурное шествие. Сигети играл «Чакону» Баха.

Я уже говорила, что «чакона» — это своеобразный траурный танец, который когда-то, очень давно, входил в обряд похорон. Но Бах, а затем Сигети услышали совсем другую «чакону». Она звучала словно речь трибуна на могиле борца. Она не воспевала смерть, а восставала против смерти. Так я поняла тогда эту музыку.

И одна скрипка, одна маленькая скрипка передавала с удивительной силой и мужественную, хочется сказать — гражданственную, скорбь и страстность музыки.

А когда кончилась «Чакона» и отгремели аплодисменты, скрипка снова запела о чем-то удивительно понятном и близком... И снова она была ласковой и задушевной, улыбчивой и нежной, а потом грустной, задумчивой. Все это слышалось в ее чудесном пении.

Вдохновенная игра Сигети раскрыла мне самый, пожалуй, главный секрет очарования скрипки.

Может быть, я ошибаюсь, но, когда я слушаю рояль, мне всегда кажется, что даже в самом лирическом, самом нежном и мягком своем звучании он как бы обращается ко всему залу. Не подумайте только, что я хочу этими словами хоть немного умалить достоинства рояля — ни в коем случае! Рояль и по сей день мой самый любимый инструмент, и ни за что на свете не хотела бы я его обидеть. Просто я хочу объяснить (хотя это и очень трудно) разницу в характере, в голосе этих двух «царственных» инструментов (если рояль — «королевский», то ведь скрипку называют «царицей музыки»).

Рояль — это артист, великий артист. А скрипка в руках большого музыканта звучит как-то по-особому доверительно и проникновенно, словно с тобой и только с тобой говорит близкий друг, задушевный собеседник.

Вот в этой-то ее «доверительности», в необычайной искренности и чистоте ее голоса и кроется, как мне кажется, главное очарование скрипки.

Откуда же у скрипки такая проникновенность? Чем объясняется задушевность ее голоса? Какое волшебство скрыто в ее хрупком маленьком тельце?

Главное достоинство скрипки, говорит Давид Ойстрах, заключается в ее способности петь.

Мы знаем, что мелодия — это самое главное в музыке. Потому-то самыми выразительными, самыми важными музыкальными инструментами считаются те, на которых можно сыграть любую мелодию. Я сказала «сыграть», — пожалуй, лучше было бы сказать «спеть любую мелодию», спеть так, как поет ее самый красивый и выразительный «музыкальный инструмент» — человеческий голос. Так вот скрипка, хотя и уступает голосу человека в трепетной, живой, теплой выразительности, все же превосходит его в беспредельности дыхания, в плавном переходе одного звука в другой, словом — в напевности.

Как бы ни был велик Шаляпин, даже он не смог бы спеть на одном дыхании «Элегию» Массне — произведение, в котором мелодия должна литься широко и плавно, передавая печальную нежность, задумчивость, элегичность этого прекрасного романса. Вот почему в исполнении «Элегии» Шаляпину помогает виолончель. Когда певец прерывает мелодию, чтобы взять дыхание, виолончель своим тянущимся, глубоким звуком как бы заполняет коротенькие перерывы-вздохи.

То же и со скрипкой. Ей так же не нужно «брать дыхание».

Скрипач ведет смычком по струне — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх вниз, — пока рука не устанет, и звук тянется, тянется, тянется...

Но ведь при всем том скрипка и самый виртуозный, как говорят, самый подвижный инструмент. Труднейшие пассажи можно сыграть на ней в любом, самом стремительном темпе.

Казалось бы, что может быть привлекательнее для исполнителя, чем это свойство скрипки. Вот где можно показать свое мастерство в полном блеске! Однако здесь-то и подстерегает скрипача большая опасность.

Вам, наверное, приходилось видеть в витринах музыкальных магазинов очень маленькие скрипки. И, может быть, кое-кто из вас, увидев в первый раз такую скрипку, подумал, что она игрушечная или, может быть, сделана специально для украшения витрины. Ведь украшают же окна зданий Аэрофлота малюсенькими самолетиками, как две капли воды похожими на наших огромных воздушных красавцев ТУ-124 или ИЛ-18. Но крошечный ИЛ-18 никогда не взлетит ни на один миллиметр. Он ненастоящий.

А крохотку скрипку может взять в руки музыкант-скрипач, и она у него запоет, как настоящая, разве что чуточку менее выразительно и звонко. Запоет потому, что она и есть настоящая, самая настоящая скрипка для начинающих музыкантов, будущих скрипачей.

Такую скрипку замечательный педагог-скрипач Столярский дал когда-то в руки пятилетнему Давиду Ойстраху. Никто тогда еще не знал, что выйдет из этого маленького мальчика, но музыкальные способности у него были отличные, слух великолепный, и его решили учить играть на скрипке.

В любой музыкальной школе вы увидите ребят с такими же скрипочками в руках. И конечно, сразу же заметите одну любопытную вещь. Начинающие скрипачи, как правило, младше своих музыкальных собратьев, будущих пианистов, баянистов, трубачей.

Почему так получается? Почему учиться играть на скрипке начинают почти всегда с самого раннего возраста, с четырех—пяти, а то и с трех лет? Да потому, что скрипка — это один из самых трудных для овладения инструментов.

Вот, например, рояль. Вы можете, даже не умея играть на нем, подойти и нажать клавишу. Клавиша (вернее — струна) отзовется красиво и благозвучно.

Можете нажать еще одну, потом еще и еще. Если вы не будете колотить кулаками по клавиатуре или нажимать сразу по восемь — десять рядом лежащих клавиш, то почти наверное вас никто от рояля не прогонит. Трогайте себе тихонько одну клавишу за другой и слушайте, как поет рояль.

Но если вы в первый раз в жизни возьмете в одну руку скрипку, в другую — смычок и станете водить смычком по струнам, то мой вам совет — внимательно посмотрите, нет ли поблизости кого-нибудь. Такими экспериментами лучше заниматься в полном одиночестве, так как вряд ли кому-нибудь приятно слушать звуки, похожие на скрип несмазанной двери или царапанье ножом по стеклу.

В чем же дело? Для того чтобы это понять, попробуем разобраться в особенностях характера нашей капризницы.

Скрипка — инструмент струнный. Это значит, что у скрипки звучит струна.

Струны есть и у рояля, и у гитары, и у арфы, и у балалайки, и у множества других инструментов. Но только играют на них по-разному.

По струнам рояля ударяют молоточки, соединенные с клавишами. А клавиш касаются пальцы пианиста. Поэтому рояль называют клавишным ударным инструментом.

Струны гитары, балалайки, арфы щиплют пальцами — это щипковые струнные инструменты.

Скрипку и ее ближайших родственников — альт, виолончель, контрабас — называют струнными смычковыми инструментами, потому что звук из струны извлекается смычком — тонкой длинной тростью, на которой во много рядов натянут тончайший волос. Скрипач ведет смычком по струне — и струна поет. Казалось бы, просто. Но мы уже знаем, что получается, когда смычком управляет неумелая рука. Значит, прежде всего нужно научиться правильно водить смычком по струне.

От умения владеть смычком зависит и красота звука, и певучесть, и выразительность музыки. Добиться этого очень и очень нелегко. Нужны долгие годы упорного, самозабвенного труда.

Тоненькая, хрупкая палочка с натянутыми на ней волосками должна стать продолжением правой руки скрипача. Она должна как бы срастись, слиться в единое, неразрывное целое.

А что делает левая рука? Ну, во-первых, она держит скрипку. Пальцы левой руки обхватывают гриф скрипки, на котором натянуты струны. Струн на скрипке четыре. А четыре струны — это четыре ноты. Те, кто умеют играть на гитаре или балалайке, знают: для того чтобы изменить звучание струны, нужно прижать ее в определенном месте. Но гриф гитары или балалайки имеет лады-деления, которые показывают, в каком месте нужно прижать струну, чтобы зазвучала та или иная нота. А вот у скрипки гриф совершенно гладкий. Никаких ладов на нем нет. Как же быть?

Можно, конечно, заняться «исследованиями», послушать, в каком месте какая нота звучит, и все это запомнить.

Пальцы в конце концов после долгих упражнений привыкнут и будут правильно находить нужные ноты.

И все-таки скрипка станет капризничать. Все, что вы начнете играть, будет звучать фальшиво.

Для того чтобы вы поняли, в чем тут секрет, поговорим немножко о том, что такое расстояние между звуками.

Всем известно, что на рояле существуют черные и белые клавиши. Если вы нажмете на клавишу «до», а потом на клавишу «ре», а потом споете оба звука, то почувствуете, что между этими двумя нотами можно спеть еще один звук, который будет выше «до» и ниже «ре». На рояле этот звук изобразит черненькая клавиша, которая находится между двумя белыми — «до» и «ре». Но если вы споете звук «ми», а потом звук «фа», то, наверное, сразу же услышите, что между ними уж никак невозможно «втиснуть» еще один звук. Да и на клавиатуре рояля между этими двумя нотами черненькой клавиши нет.

Так что же, значит, таких «узеньких» расстояний между звуками вообще не существует? Нет, существуют. Вот только спеть такой звук мы с вами не сможем. Мы с ним очень мало знакомы. Наши голоса уже давно перестали его воспроизводить, хотя уши наши — если это уши музыкальные — великолепно его слышат. И ощущается этот звук как фальшь.

Вы, может быть, слышали, как о каком-то певце говорят: «Он детонирует». Это значит, что он поет нечисто. Некоторые ноты звучат чуть выше или чуть ниже той, которая нужна.

Итак, значит, для нас с вами самое короткое расстояние между двумя музыкальными звуками то, которое на рояле можно изобразить, нажав, например, белую клавишу, а потом соседнюю черную. Такое расстояние мы называем «полутоном». На самом же деле в музыке существует расстояние и в четверть тона, и еще, и еще меньше.

Как мы уже знаем, на рояле такой звук сыграть нельзя. А на скрипке — можно. Но так как в европейской музыке не существует четвертитоновых расстояний между звуками, то эта особенность скрипки доставляет музыканту немало хлопот. Прижал струну чуть выше или чуть ниже — струна звучит фальшиво. Скрипка «детонирует». Значит, скрипач должен идеально слышать малейший сдвиг в сторону соседнего звука.

Однако не будет же музыкант, услышав, что он взял неверную ноту, здесь же, на концерте, ее «подправлять». Представьте себе, что за музыка получится!

Так вот, для того чтобы всего этого не случилось, скрипач должен с самого начала приучить свою руку и свои пальцы к определенному положению на струне. Причем таких положений, или, как их называют, позиций, очень много. И нужно их не только запомнить, не только выучить, но и привыкнуть к ним настолько, чтобы уже не думать о том, какую позицию в каком месте применять. Рука скрипача должна сама находить правильное положение на грифе, пальцы — абсолютно точное положение на струне.

Теперь вы, наверное, понимаете, почему учиться играть на скрипке начинают с самого раннего детства, понимаете, что нужны долгие, очень долгие годы труда, бесконечные часы упражнений.

Скрипачку, чей портрет вы здесь видите, зовут Екко Сато[31]. В 1959 году она приехала из Японии в Москву, чтобы учиться у советского скрипача, теперь лауреата Ленинской премии, Леонида Борисовича Когана.

Екко — поразительная девочка.

В свои двенадцать лет она играла такие большие и сложные произведения, как скрипичные концерты Моцарта и Хренникова, причем играла превосходно, с подлинным артистическим вдохновением и профессиональной уверенностью. Ей уже знаком был очень большой успех — ее талантливой игре аплодировали и в Токио, и в Москве, и на Украине, и в Белоруссии.

Все это, конечно, поразительно, но такое уже бывало. Мы знаем таких же замечательных скрипачей-ребят.

Поразительно в Екко не это.

Как-то у нее в гостях побывала одна московская журналистка.

— Сколько же времени ты занимаешься? — спросила она у Екко.

— После завтрака и до обеда.

— А после обеда?

— После обеда опять занимаюсь. Часов восемь получается в день.

Утро, день, вечер — Екко занимается; весна, лето, осень, зима — Екко занимается; ее друзья идут в театр, на каток, едут за город — Екко занимается.

Даже ее педагог Леонид Борисович Коган говорит, что это слишком много. Наверное, не найдется человека, который бы не мечтал хоть раз в жизни услышать такое от своего учителя. Но Екко с ним не согласна: она приехала в Москву учиться, вот она и учится.

Екко спрашивают, когда она стала заниматься музыкой.

— С четырех лет.

— И сразу по восемь часов в день?

— Нет, тогда играла мало: три—четыре часа.

И это называется мало! Невероятно!

Конечно, это случай исключительный, но должна вам сказать, что почти все скрипачи — люди одержимые. Они влюблены в свою скрипку. И занимаются все они очень много.

Если вы придете в общежитие консерватории, то сразу же услышите доносящиеся изо всех дверей голоса роялей, флейт, гобоев, но можно сказать с уверенностью, что в этом хаосе звуков больше всего будет скрипичных голосов.

Зато какое невыразимое наслаждение испытывает скрипач, когда капризный, коварный, но уже страстно любимый им инструмент — его скрипка — начинает слушаться. Все чаще и чаще появляется ощущение, что пальцы бегут сами — легко, свободно, стремительно. Чтобы убедиться в этом еще и еще раз, чтобы почувствовать полную власть над скрипкой, скрипач берет для своего репертуара все более трудные произведения. Технически трудные. Он упивается своей блистательной техникой, он счастлив, он — виртуоз!

И вдруг он слышит, как о нем говорят: «Да, он, конечно, блестящий скрипач, но музыкант он неважный — легкомысленный, несерьезный...»

Как вы думаете, приятно о себе такое услышать? Это он-то несерьезный? Он, который по 4—6 часов в день не выпускает из рук скрипки; он, который по многу сотен раз повторяет одно и то же место, пока не добьется предельной чистоты интонации, подлинной легкости, настоящего темпа?!

В чем же дело?

А в том, что, увлекшись преодолением технических трудностей, он забыл главную заповедь музыканта.

«Главное, — говорит дирижер Леопольд Стоковский, — что выражает музыка. Как это достигается — проблема второстепенная».

Скрипач перестал думать о содержании музыки. А музыка этого не прощает.

Во всем мире восхищаются сейчас игрой Давида Ойстраха. О нем пишут: «Его скрипичное искусство действительно феноменальное, но слушателей он увлекает главным образом музыкальностью и одухотворенностью игры».

Но ведь даже Ойстрах, вдохновенный, одухотворенный музыкант, в свое время испытал на себе опасное, порой губительное увлечение виртуозностью.

«Главный из его недостатков, — писали когда-то о молодом Ойстрахе, — увлечение внешне виртуозной стороной исполнения, в ущерб глубине музыкальных образов».

Больно и неприятно слышать музыканту такую резкую критику, и самое трудное — согласиться с ней, поверить в ее справедливость. Но Ойстрах нашел в себе силы поверить, нашел потому, что и тогда уже был большим художником, талантливым музыкантом. И «главный недостаток» исчез бесследно.

«Всегда искать оценок и советов. Многих считать своими учителями. Никогда не обижаться даже на резкую критику. Уметь и в упреке, хотя бы на первый взгляд несправедливом, обнаружить причину, корешок этого упрека».

Так говорит замечательный советский актер-кукольник Сергей Образцов. Превосходный совет!

На титульном листе скрипичного концерта Дмитрия Шостаковича:

«Посвящается Давиду Ойстраху»; на первой странице скрипичной сонаты Сергея Прокофьева: «Посвящается Давиду Ойстраху». Эту же надпись можно увидеть на многих скрипичных сочинениях советских композиторов. Авторы благодарят не только первого исполнителя нового сочинения, но и помощника, потому что, когда создавались эти сочинения, Ойстрах был рядом. Он вместе с композиторами искал, пробовал. Он советовал, и ему верили.

Призывно и радостно зазвучал оркестр, словно объявляя о начале веселого и яркого праздника. Начинается скрипичный концерт Хачатуряна[32]. И кажется, что это уже не зал Филармонии с его строгой парадностью, а зеленая долина у подножия красавца Арарата, что сейчас действительно начнется какой-то национальный армянский праздник,— мы увидим мужественные и бурные пляски мужчин, плавные, грациозные хороводы девушек, услышим народные песни...

Голос скрипки Ойстраха возникает совершенно неожиданно — чистый, звонкий. И, услышав этот голос, смолкает оркестр. Так стихает и расступается толпа, освобождая место для стремительно вбежавшего в круг танцора.

Вслушиваешься в этот разбег мелодии и поражаешься, с какой точностью передает Ойстрах национальный характер музыки. Чуть-чуть изменился тембр — и кажется, что уже не скрипка, а какой-то народный армянский инструмент играет вступление к танцу.

Снова зазвучал оркестр. Как будто бы с той же силой, что и в начале. Вьются причудливые, «узорчатые», как армянские ковры, пассажи скрипок оркестра. А среди них — одна-единственная, неповторимая. Ее отличишь всегда, ее голос сочнее и в то же время мягче, лиричнее, вдохновеннее других голосов.

Звучат трубы, флейты, литавры— играет весь оркестр, словно все участники праздника включились в веселый, энергичный танец. Это скрипка Ойстраха, как главный танцор, захватила всех, заразила своим весельем. Она же и ведет этот общий танец (как лучший танцор виден отовсюду — его не спрячешь, так и скрипка Ойстраха слышна в самом ярчайшем тутти оркестра).

Потом пляска кончается. Возникает простая, милая песня. Конечно, ее тоже поет скрипка солиста — нежно, мягко; кажется, она отдыхает. Отдых действительно нужен, потому что впереди — каденция.

Ослепительный каскад звуков обрушивается на зал. Захватывает дух от какого-то веселого страха. Так бывает, когда взлетаешь на качелях под самую перекладину.

Тут только до конца понимаешь восторг всего мира — «московский Паганини», «величайший из великих»! Скрипка Ойстраха творит чудеса в этой виртуознейшей каденции, в которой Хачатурян словно задался целью использовать все самые трудные приемы скрипичной игры. Но при всем том музыка ни одним звуком не изменяет общему настроению концерта. По-прежнему солист поражает нас своей музыкальностью, ритмичностью, огромным темпераментом и подлинным вдохновением.

Вторую часть концерта тоже начинает оркестр. Он звучит прозрачно, светло, а на его фоне возникает еще более прозрачный и прекрасный голос скрипки, разливается широко, свободно. Это песня, нежная и спокойная. Как благородно и просто умеет петь скрипка Ойстраха! В его игре никогда не чувствуется нарочитой эффективности, любования своим действительно необычайно красивым, кристально чистым звуком.

Потом голос скрипки зазвучал иначе — более сурово, напряженно, хотя по-прежнему напевно. Это тоже песня, но если первая была похожа на девичью лирическую, то сейчас мы словно слышим гортанные голоса мужчин.

Не успели отзвучать, затихнуть лирические, задумчивые песни, как темпераментным, огненным вихрем взметнулась новая пляска. Без всякого перерыва начался финал концерта.

Вперед, вперед! Несется красочный неистовый хоровод. Ликующий и звонкий, взмывает над всеми голосами голос скрипки Ойстраха. Кажется, остановись, замолкни на секунду голос — и в тот же момент замрет весь праздник.

И снова, в который раз, поражаешься разнообразию красок и тембров в голосе этой поразительной скрипки.

Сколько же у нее «голосов»? Не трудитесь считать — каждый раз скрипка звучит по-новому. Но всегда это будет все та же неповторимая, единственная скрипка, в которой поет душа Давида Ойстраха.