Музыка и музыканты

Вечер четвертый В ЗАЛЕ ИМЕНИ ГЛИНКИ

Наш сегодняшний вечер мы начнем с того, что вспомним совсем крохотный отрывочек из драмы Лермонтова «Маскарад».

«Арбенин

Ведь нынче праздники и, верно, маскерад

У Энгельгардта...

Князь

Да.

Арбенин

Поедемте?

Князь

Я рад».

Вот и весь отрывок. Зачем он нам понадобился? А затем, что мы с вами сегодня тоже поедем «к Энгельгардту», только не в собственной или наемной карете, как ездили герои лермонтовской драмы, а на обычном ленинградском автобусе, который останавливается прямо против нужного нам здания на углу Невского проспекта и канала Грибоедова. Это и есть знаменитый «Дом Энгельгардта». Когда-то в прежнее время его хозяин сдавал залы и гостиные своего дома под балы и маскарады. Если верить Лермонтову, то на одном из таких маскарадов и началась печальная история, рассказанная им в стихотворной драме.

Но дом Энгельгардта уже и тогда был знаменит не только маскарадами. В нем давали концерты Ференц Лист, Клара Шуман — известная немецкая пианистка, жена композитора Шумана. Здесь же начинал свою концертную деятельность великий русский пианист и композитор Антон Рубинштейн. Много прекрасной музыки слышали стены белого зала Энгельгардта. Но потом она исчезла из этого дома, долго не возвращалась обратно и только 15 мая 1949 года зазвучала снова.

Теперь белый зал дома Энгельгардта называют иначе — Малый зал Ленинградской филармонии, и носит он имя основоположника русской музыки — Михаила Ивановича Глинки.

Как и полагается радушному хозяину, Глинка встречает своих гостей на лестнице. Мы узнаем великого русского композитора в мраморной фигуре, сидящей на скамье, в нише на площадке лестницы.

В зале дают концерты Давид Ойстрах и Святослав Рихтер, выступает Зара Долуханова. Здесь звучит рояль и скрипка, флейта и гобой, кларнет и арфа.

И только большие музыкальные коллективы — хоры, оркестры — здесь не выступают никогда. Малый зал имени Глинки — это царство камерной музыки. (Теперь вы уже хорошо знаете это слово, не нужно объяснять вам, что оно означает.)

Сегодня мы будем слушать здесь камерную инструментальную музыку.

До сих пор понимать музыку нам помогали слова. Сегодня с вами будет разговаривать только музыка, вы будете слушать только музыкальные звуки без слов. Видите, я же говорила, чтобы вы не ждали ничего легкого.

Первое отделение концерта предоставлено роялю. Заглянем в программу: Мендельсон, «Песня без слов».

Странно звучит, правда? Что же это за песня, у которой нет слов? Между тем немецкий композитор Мендельсон сочинил 48 таких песен. Да и не только Мендельсон.

Если вы откроете ноты фортепьянного альбома Чайковского — альбом этот называется «Времена года» и состоит он из 12 пьес, — то увидите в нем такие названия: «Песня жаворонка», «Песня косаря», «Баркаролла» (это ведь тоже песня в лодке, что-то вроде «лодочная»), «Осенняя песня». Вот сколько песен. А ведь альбом, как я уже сказала, фортепьянный, то есть эта музыка написана для рояля. Значит, это все тоже песни без слов. Их не поют, а только играют.

На эстраду вышел пианист.

Сейчас под его пальцами зазвучит рояль, оживут, поплывут в зал заключенные в нем звуки.

... Слышите? Ласковые, убаюкивающие интонации в мелодии, мерно колышется аккомпанемент — сопровождение[9]. Вы слышите только голос рояля. Только музыка говорит с вами, но вы прекрасно понимаете, что она поет вам нежную колыбельную песню.

Замолкли звуки песни без слов. Первое произведение исполнено.

Я знаю: вы сейчас аплодируете, а сами думаете: оказывается, совсем нетрудно понимать музыку. Напрасно нас пугали. Подождите, друзья, давайте слушать дальше.

«Шопен. Баллада № 1».

Может быть, кто-то из вас вспомнил балладу о Робин Гуде, кто-то — баллады Жуковского, Пушкина. Но ведь главное в балладе — это рассказ о каких-то событиях — исторических или просто выдуманных, сказочных. И рассказ этот обычно ведется подробно и обстоятельно, как в былине или в летописи, только, пожалуй, более взволнованно, более романтично, и сюжет более захватывающий. Может быть, некоторые сейчас вспомнили, что слышали еще и баллады-песни, например, «Лесной царь» Шуберта, на текст великого немецкого поэта Гёте. Или «Ночной смотр» Глинки. Помните, как начинается баллада «Лесной царь»?

С самого начала баллады, с первого ее тревожного вопроса вы чувствуете напряженный ритм скачки, волнение и почти страх. Об этом же рассказывает и музыка Шуберта — порывистая, смятенная мелодия и ритмически четкий аккомпанемент — тревожная скачка.

Но эту музыкальную балладу о страшном лесном царе и его прекрасных дочерях, которые чудятся в бреду больному, умирающему ребенку, рассказывает словами певец.

А сейчас вам предлагают послушать балладу Шопена, но на сцене по-прежнему только пианист за роялем и больше никого нет. Кто же будет петь? Кто будет рассказывать балладу?

Только рояль.

Существует предположение, что на создание этой баллады Шопена вдохновила поэма польского поэта Адама Мицкевича «Конрад Валленрод», в которой рассказывается о борьбе литовского народа против тевтонов и о литовском герое, по имени которого названа поэма. Но это только предположение, и это все, что я могу вам рассказать помимо музыки. А теперь слушайте.

... Медленно и почти спокойно начинается вступление к балладе. И все же в неторопливом и ровном движении музыки чувствуется особая поэтическая приподнятость, словно кто-то выразительно читает красивые, возвышенные стихи. Такие вступления встречаются часто и в балладах литературных.

... Аккорд, взятый словно на арфе, — ноты, составляющие аккорд, звучат не одновременно, а как бы переливаются одна в другую — и вы чувствуете, что вступление кончилось.

Появляется тихая и немного грустная мелодия. Грустной она кажется нам еще и потому, что в ней слышатся как бы легкие вздохи. Пульсирующий ритм таких же тихих аккордов создает ощущение неясного беспокойства, тревоги... Это как воспоминания о чем-то хорошем, но далеком, позабытом. И волнуют эти неясные воспоминания, и чем-то радуют. И грустно, что это хорошее давно ушло, оставив в памяти только зыбкий, ускользающий след.

Мелодию-воспоминание сменила другая — нежная и грациозная. Пожалуй, она похожа на красивый, лирический вальс... впрочем, нет, это даже не вальс, а скорее мазурка[10], но только мелодия более напевная и одухотворенная, чем просто танец.

... Отзвучала пленительная музыка, и мы снова слышим знакомую тему начала. Только теперь она звучит совсем иначе, словно музыка рассказывает нам о чем-то очень тревожном; и этот рассказ продолжает вторая музыкальная тема. Она тоже изменилась — теперь ее не сразу узнаешь. В мощных героически-звучных аккордах слышится радость победы.

Начинается легкий и прозрачный вальс — но сразу же музыка вновь становится напряженной и драматичной — возвращается первая тема, которая гонит прочь счастье и радость. Стремительный бег пассажей... и в ответ мрачные аккорды в басу. В этом пламенном и бурном вихре промелькнули интонации первой темы, но настоящий шквал музыки обрушивается на нас; в нем уже не слышно ни первой, тревожной, ни победной, светлой, второй музыкальных тем. Баллада окончена.

Конечно, невозможно, прослушав эту музыку, подробно рассказать, о чем она, какие именно события происходят в этой балладе. И все же, слушая ее, вы чувствуете — да, это баллада, романтическая повесть о каких-то событиях и о людях, мужественных и нежных, благородных и бесстрашных. Мы не знаем, кто эти люди, но понимаем их чувства, грустим и радуемся вместе с ними, волнуемся за них. И красота этой музыки трогает нас не меньше, чем самая замечательная поэзия.

Естественно, здесь труднее, чем в «Песне без слов», разобраться в музыкальных темах-образах. Их больше, они сложнее, они изменяются, становятся почти неузнаваемыми. Все это так. Ну и что же? «Мертвые души» тоже ведь труднее читать, чем близкие и понятные вам повести Гайдара.

Но о таких серьезных вещах мы подробнее поговорим в другой музыкальный вечер. А сейчас мы познакомимся еще с двумя произведениями Шопена.

Их названия, очевидно, совсем уже ничего вам не скажут: «Прелюдии». В переводе это значит «введение», «предисловие». В программе концерта указано: «Две прелюдии». Значит, два введения? К чему? Стоит ли исполнять предисловие, если за ним ничего не следует?

Дело в том, что когда-то, очень давно (опять мне приходится произносить эту фразу, но ничего не поделаешь, это действительно было очень давно), прелюдией назывался вступительный наигрыш на лютне перед началом песни. И так как лютнисты обычно сочиняли его тут же, каждый по-разному, то вскоре «прелюдировать» стало означать то же, что «импровизировать», то есть сочинять в процессе исполнения. Для хорошего музыканта это очень приятное занятие, поэтому прелюдировать стали и без песен. Просто для собственного удовольствия.

Правда, в большинстве своем прелюдии еще долгое время, даже после того, как перестали быть только вступлением к песне, обязательно чему-то предшествовали. Слышали вы что-нибудь о «Прелюдиях и фугах» Баха? Спросите у своих товарищей, которые учатся играть на рояле, — им очень хорошо знакомы эти произведения. Так вот, у Баха прелюдия — это небольшая музыкальная пьеса импровизационного характера перед сложной, построенной по строгим законам многоголосия фугой.

Шопен первый стал писать ничему не предшествующие прелюдии, и после него такие самостоятельные прелюдии стали писать и другие композиторы. Эта музыка почти всегда носит характер импровизации, то есть создается впечатление, что композитор сочинил ее сразу: сел и сыграл. Каждая из двух прелюдий Шопена, которые мы будем слушать, занимает меньше, чем полстранички, — совсем маленькие фортепьянные пьески[11]. Что можно сказать в таком коротеньком произведении?

Вы слышите музыку первой прелюдии и узнаете в ней изящную и грациозную мазурку. Словно какая-то милая девушка мимоходом, во время танца бросила кокетливую и ласковую фразу, потом, чуть изменив, повторила ее кому-то еще, улыбнулась так, что у всех сразу стало удивительно хорошо на душе, и упорхнула дальше. Вот и вся прелюдия. Две коротенькие музыкальные фразы, маленькая изящная картинка.

Прелюдия кончилась, и вы невольно улыбаетесь... Пауза... и началась вторая прелюдия. И сразу исчезла улыбка. У всех сидящих сейчас в зале, у всех без исключения.

... Рояль зазвучал скорбно и мрачно... Мерная поступь тяжелых мощных аккордов — траурный марш. Одна музыкальная фраза... Потом вторая, тише, немного мягче, женственнее... и снова повторяется вторая фраза, только теперь она уже звучит очень тихо и к концу совсем затихает. Кажется, что мимо нас в полном молчании со склоненными горестно головами прошла траурная процессия.

Две прелюдии, и два таких несовместимо разных настроения. Скажите мне, разве тут можно чего-то не понять, чего-то не услышать?

Дальше в программе написано: «Шопен. Полонез».

Все, конечно, знают, что это название польского танца. Ну, а танцевальную музыку так же легко понимать, как песенную, может быть, даже легче. Услышал знакомый размер, ритм, умеешь танцевать этот танец — вот и все, что нужно. Странно только, что танец исполняется на камерном концерте.

Но зазвучал «Полонез» Шопена, и вы уже не удивляетесь тому, что это произведение выбрал для своего концертного репертуара пианист.

Вот что рассказывает об этой музыке другой композитор, Ференц Лист.

«Энергические ритмы полонезов Шопена заставляют трепетать... самых бесчувственных и безучастных. Здесь собраны наиболее благородные, исконные чувства древней Польши... Перед нашим умственным взором в полонезах как бы встают образы древних поляков, какими рисуют их летописи: крепкого сложения, ясного ума... необузданной храбрости в сочетании с рыцарством, не покидавшим сынов Польши ни на поле сражения, ни накануне, ни на следующий день после битвы».

«К самым могучим его созданиям надо отнести Большой полонез... Основной мотив неистов, зловещ, как час, предшествующий урагану; слышатся как бы возгласы отчаяния, вызов, брошенный всем стихиям... Вслед бросаются, такт за тактом, странные аккорды. У величайших композиторов мы не знаем ничего подобного поразительному эффекту, который производит это место, внезапно прерываемое сельской сценой, мазуркой... от которой как бы веет запахом мяты и майорана!»

Вот что за полонезы у Шопена.

Кроме этого — Большого полонеза — у Шопена есть и другие, и в каждом из них музыка рисует нам самые разные картины. А полонезами эти сочинения называются потому, что они действительно написаны в ритме полонеза. Правда, не всегда этот ритм сохраняется на протяжении всего произведения, но основным, главным он остается все время.

Полонезом Шопена закончилось первое отделение концерта. Кроме полонезов, у Шопена есть и вальсы и мазурки — произведения тоже «танцевальные» по названиям, но о них мы поговорим с вами в фойе.

Итак, я обещала вам рассказать о вальсах и мазурках Шопена. Вальсы, пожалуй, больше всего напоминают музыку, написанную для танцев. Но сыграть их не так-то просто. Это большие концертные произведения, требующие от пианиста абсолютного владения роялем, подчас даже подлинной виртуозности. А поэтичная и одухотворенная музыка, рисующая яркие и пленительные образы, делает вальсы Шопена произведениями большого искусства.

Для того, чтобы подробнее рассказать о мазурках Шопена, нам, пожалуй, понадобился бы целый вечер, — так их много и так они разнообразны. Часто о том, что это мазурка, говорит название да какой-то порой почти неуловимый намек на характерный ритм этого наиболее любимого в Польше танца. Есть мазурки быстрые, живые, даже чуть грубоватые; они напоминают нам народные танцы, танцы польской деревни. Есть изящные, грациозные мазурки. Есть медленные, грустные, порой даже трагически-мрачные мазурки-поэмы. В них Шопен изливает свою тоску по родной Польше, свою боль и тревогу за судьбу родной страны.

Невольно вспоминается еще одно произведение Шопена. Оно называется «Этюд». Слово это знакомо всем, кто учится играть на рояле, и, что греха таить, вызывает не слишком приятные ощущения. С этим словом связывается обычно представление о чем-то таком же скучно-необходимом, как гаммы и арпеджии.

Все же кое-кто из вас, знающих хотя бы немного музыку, догадался, наверное, что я говорю о знаменитом «Революционном» этюде Шопена. Композитор написал его в сентябре 1831 года, когда, находясь вдали от родины, получил известие о поражении польского восстания. Небольшое музыкальное произведение, которое называется просто «Этюд», до сих пор потрясает нас своей героической и гневной силой, своим истинно революционным порывом.

Любовью к Польше пропитан каждый такт музыки Шопена. Разлученный на всю жизнь с родиной, он оставался всегда польским композитором. Вот почему как самую дорогую реликвию хранит сейчас Польша сердце Шопена, которое до последнего своего удара билось для родной страны.

Сердце Шопена привезли из Парижа в Варшаву, в костел Святого Креста, и оно бережно хранилось там долгое время. Когда фашисты оккупировали Польшу, польские патриоты тайно вынесли из костела драгоценный сосуд, хранивший эту реликвию, и спрятали его.

Наступил 1945 год. Польша стала свободной. И снова, в торжественном благоговейном молчании стояли вокруг старинного костела граждане Польши. Сердце их любимого композитора было возвращено обратно в костел и замуровано в одной из его колонн.

Русский композитор и критик Цезарь Кюи писал о Шопене:

«Шопен... болел страданиями своего отечества, болел разлукой со своими родными и друзьями, болел тоской по родине и свое искреннее, глубокое горе высказал в дивных, поэтических звуках. Это тяжелое, скорбное настроение он называл одним польским непереводимым словом «жаль», которое одновременно обозначает и скорбь, и обиду».

Простите, дорогие друзья. Я, кажется, увлеклась и забыла, что наш сегодняшний вечер посвящен не только Шопену. Но такова уж поэтическая и вдохновенная сила его музыки, так огромно обаяние его личности, что, говоря о Шопене, слушая его музыку, очень трудно думать о чем-нибудь другом.

К тому же ведь мы говорим о композиторе, который всю жизнь писал только для фортепьяно, а значит писал только камерную инструментальную музыку (исключение, пожалуй, составляет несколько вокальных сочинений и два концерта для фортепьяно с оркестром).

Вы, конечно, помните, что камерная музыка начала свое существование как музыка «домашняя». Часто она предназначалась только для танцев или была приятным, тихим фоном для милой беседы. Конечно, содержание такой музыки не могло быть особенно глубоким, просто красивая, изящная музыка — и все.

Позднее такую музыку стали называть салонной. От нее требовалось только одно: соответствовать тонким, изысканным вкусам тех, кто посещает аристократические салоны.

Гений Шопена наполнил глубочайшим содержанием те жанры камерной музыки, которые до него считались чисто салонными. Он сломал изящные, но тесные рамки, наполнил настоящими сильными человеческими чувствами свои полонезы и мазурки, этюды, ноктюрны и вальсы. Правда, и по сей день среди зарубежных пианистов находятся такие, которые исполняют музыку Шопена с салонной изысканностью. Однако для пианистов родины Шопена и для пианистов нашей страны Шопен — это прежде всего певец родной ему Польши.

Ну, а теперь, друзья, мы расстанемся и с Шопеном, и с фортепьянной музыкой и пойдем в зал, где после антракта будем слушать «Квартет».

Не исключено, что многие из вас знают это слово только из басни Крылова. Но, между прочим, для тех, кто по-настоящему любознателен, это даже не очень мало.

Что можно узнать, прочитав басню?

Во-первых, что квартет — это какой-то коллектив из четырех участников. Ведь пятое действующее лицо басни — Соловей — не принимает участия в музыкальных упражнениях собравшихся «на лужке под липками». Об этом же нам говорит и само название: латинское слово «кварта» означает «четыре».

Во-вторых, ясно, что эти четверо — музыканты, вернее, они воображают себя музыкантами. Значит, это музыкальный коллектив.

Фридерик Шопен (1810—1849)

Но и это еще не все. Давайте-ка вспомним, при помощи каких музыкальных инструментов собирались незадачливые музыканты «пленять своим искусством свет»?

Две скрипки — это совсем понятно. Альт — это та же скрипка, только побольше, и звук у альта несколько другой — более матовый, более тусклый. Остается узнать, что такое бас. Ну, тут вы должны мне поверить, что так Крылов называет виолончель, а вовсе не контрабас, как думают некоторые. Хотя действительно этот громоздкий, большой инструмент, с низким и каким-то медлительным, неповоротливым звуком очень подошел бы неуклюжему Мишке, но контрабас никогда в состав струнного квартета не входит. Басом же Крылов называет виолончель потому, что в квартете — это самый низкий, басовый инструмент.

Добавить остается только то, что такой вид квартета музыканты называют струнным, в отличие от других, которые можно составить, например, из медных или деревянных духовых инструментов.

Кроме того, существуют еще квартеты вокальные, то есть состоящие из четырех певцов, с разными по высоте голосами: два высоких голоса (например, два тенора), один — пониже (баритон) и, наконец, самый низкий — бас. Видите, сколько мы уже узнали, прочитав только начало басни. Не найдем ли мы в ней еще чего-нибудь для нас интересного.

Очевидно, пронырливая и любопытная Мартышка слышала краем уха, что рассаживаться нужно как-то по-особому. Вот и предложила:

и конечно, все перепутала.

Настоящий струнный квартет обычно располагается так: «прима и втора» (то есть первая и вторая скрипки) помещаются рядом; альт — против первой скрипки, а рядом с ним — виолончель. При таком расположении инструментов и квартет звучит лучше всего, и музыканты хорошо слышат друг друга, а это очень важно для хорошего исполнения музыки.

Вполне вероятно, что при «раздорах и спорах» горе-квартета кем-нибудь был предложен и правильный вариант, но у Крылова об этом ничего не сказано, да это и не важно — все равно бы не помогло. Зато сказано другое, и это уже очень существенно:

Да, так отчитать невежд мог только настоящий музыкант. И этим музыкантом был... Думаете, Соловей?

В том-то и дело, что не только Соловей. Сам Крылов.

Великий баснописец был очень хорошим музыкантом и, что особенно для нас важно, больше всего любил играть в квартете.

Современники вспоминают, что обычно он брал на себя партию альта. И хотя этот инструмент нельзя назвать главным, ведущим в этом составе, все же именно Крылов часто оказывался как бы руководителем квартета. К его чутким и верным замечаниям нельзя было не прислушаться, его тонкому музыкальному вкусу нельзя было не доверять.

Теперь вы, конечно, понимаете, что сведениям о струнном квартете, которые мы получили, прочитав басню, тоже нельзя не верить.

Перед тем как перейти к музыке, мне бы хотелось сказать вам еще одно.

Помните, в нашем первом разговоре о камерной музыке я сказала, что так называется музыка, написанная для небольшого количества исполнителей. До сих пор мы знакомились только с камерными произведениями, которые исполняет один человек (пианист) или два (певец и аккомпаниатор). Теперь настало время познакомить вас с выражением «камерный ансамбль».

Слово «ансамбль» — французское. Буквально оно переводится так: «вместе». Иными словами, оно означает как раз не то, что получалось у участников крыловского квартета. Они-то вряд ли составляли ансамбль.

Ну, поскольку вы знаете, что такое квартет, вы легко догадаетесь, что такое трио, и слово «дуэт» вас тоже, наверное, не испугает (впрочем, с этим словом мы будем еще иметь возможность познакомиться подробнее).

Так вот, квартет, трио, дуэты — все это называется камерными ансамблями.

Существуют также квинтеты, секстеты (от слова «квинта» — «пять», и «секста» — «шесть») и другие ансамбли с большим количеством участников и различным составом инструментов или голосов.

За время антракта рояль передвинули в угол сцены, а в центре поставили четыре пюпитра и четыре стула для музыкантов.

Два скрипача сели рядом. Против первой скрипки — альтист, против второй — виолончелист. Пробуют, проверяют в последний раз перед началом свои инструменты.

Итак, перед нами квартет. Это нам уже понятно. Но вот дальше уже начинается непонятное. Произведение, которое они будут исполнять, тоже называется «Квартет». Просто квартет и ничего больше. Значит, название и на этот раз нам не поможет. Даже если я скажу, что будет исполнен Второй квартет композитора Бородина, яснее вам от этого не станет. Снова придется слушать так же, как прелюдии Шопена,— не зная, о чем будет рассказывать музыка. Впрочем, погодите...

Заглянув в программу концерта, мы увидим, что квартет состоит из четырех частей. Первая часть никак не называется. Вместо названия стоит просто указание темпа — аллегро модерато, то есть не особенно быстро. Вторая часть называется «скерцо», третья — «ноктюрн», четвертая — снова без названия. Обычно называют последнюю часть финалом.

«Скерцо» — это значит «шутка», а «ноктюрном» называется произведение, музыка которого создает образы ночи, «ночная музыка». Вот видите, — значит, все-таки хотя бы о двух частях мы с вами что-то знаем. Смотрите, музыканты подняли смычки. Начинается Второй квартет Бородина.

... Мягко запела виолончель. Сколько обаяния, сколько изящества в этой песенной, полной грациозного движения мелодии! Бережно, любовно приняла от виолончели эту мелодию скрипка, и музыка зазвучала светло и прозрачно. Затем снова, но уже низким, бархатным голосом ее пропела виолончель и опять подхватила, понесла по залу звонкая скрипка. Голоса скрипки и виолончели пока еще нигде не сливаются, они словно соревнуются друг с другом, кто красивее разовьет, распоет эту мелодию. И трудно отдать кому-то предпочтение: каждый голос хорош по-своему. Вторая скрипка и альт аккомпанируют — мягко вплетают свои голоса, словно боятся каким-то неосторожно взятым звуком нарушить очарование пленительной мелодии. Это первая тема, первый музыкальный образ квартета.

Вторую тему начинает скрипка. Музыка более живая, чуть кокетливая, словно украшенная изящными орнаментами.

Эта тема так же песенна, как и первая. Та же мелодичность, то же обаяние. Вся музыка первой части наполнена ласковой радостью, светом. То одну, то другую тему поют голоса скрипок, альта, виолончели. Они звучат по отдельности, сливаются в дуэте, в трио... Но вот последний раз скрипка и виолончель пропели вторую тему — и вступает альт. Он как бы останавливает это грациозное движение музыки. Тема альта — словно сказанная кем-то фраза. Не спетая, а именно сказанная.

Еще раз промелькнули кусочки, отрывочки первой темы... и все кончилось. Удивительно жалко расставаться с этой прелестной музыкой!

Но начинается вторая часть, и мы уже в плену у новых музыкальных образов. Музыка шутливая, однако такая же изящная и нежная, как в первой части.

Шаловливо, словно подтанцовывая, бежит легкая живая мелодия. Ведет первая скрипка, остальные инструменты вплетают в этот легкий бег свои голоса.

Новый образ — чудесный вальс. Гибкая мелодия словно покачивается на волнах аккомпанемента, она движется более медленно, более плавно, чем первая. А первая, кажется, снова начинает свой шаловливый бег. Так и есть. Мы снова слышим первую тему, первую мелодию скерцо.

Скерцо — шутка. И действительно, вся музыка этой части — это милая и добрая шутка, светлая, радостная шалость. Так радуются и шутят только очень юные, очень чистые и хорошие люди. Исполнители опустили смычки, скерцо кончилось.

... Вторая скрипка и альт сыграли два вступительных аккорда аккомпанемента, и не успел еще отзвучать, затихнуть второй аккорд, как запел глубокий, густой, как цвет черного бархата, голос виолончели.

... Медленно плывет над залом мелодия, полная какой-то особой «ночной» красоты. Она так прекрасна, что мы забываем обо всем, что слышали и чем только что наслаждались. Такая музыка покоряет сразу же. В этой мелодии и тихая задумчивость, и в то же время взволнованность, страстность, ночная глубина, волнующий ночной покой.

Замер, как бы растворяясь в воздухе, голос виолончели, и та же мелодия родилась в высоком звенящем голосе скрипки. Кажется, что ее окутало серебристое сияние луны, осветило призрачным, голубоватым светом...

Снова и снова повторяется мелодия. Меняется только ее сопровождение, то спокойное, то почти тревожное. Перекликаются голоса. Какую-то часть мелодии спела скрипка, а продолжает ее виолончель. Иногда, словно робея, пробует спеть кусочек мелодии альт, и снова разливаются бархатный голос виолончели и серебристый — скрипки. Это как игра света и тени, когда облака, бегущие по ночному небу: то скрывают луну, и тогда все погружается в глубокий мрак, то проплывают мимо, и снова серебристый холодноватый свет мерцает на листьях деревьев, на дорожках ночного сада.

Но вот в последний раз, прощальным приветом, звучат отголоски красавицы мелодии, и замирающий протяжный аккорд завершает одно из великолепнейших созданий Бородина. Ноктюрн Второго квартета.

Финал квартета начинается коротенькой мелодией у скрипок. Спели свою тему скрипки и замолкли, словно прислушиваются к медленной, даже немного ленивой фразе альта и виолончели.

Кажется, что скрипки задали вопрос: можно ли начинать? А виолончель и альт раздумывают, не решаются дать определенный ответ. Скрипки еще раз спрашивают, и снова тот же, чуть ленивый ответ — раздумье.

И вдруг, совершенно неожиданно, виолончель как-то неуклюже, но торопливо начинает одну из тем финала (раньше, оказывается, было только вступление). А тему, которую играли скрипки, чуточку изменяя, будто дразнясь, играет альт.

Вся музыка финала, несмотря на свою стремительность, какая-то нарочито угловатая и очень отличается но настроению от остальных частей квартета. В музыке Бородина всегда много юмора, и здесь, в финале, композитор как бы разрешает себе вволю посмеяться и поозорничать. После темной, задумчивой ночи наступил светлый, веселый и даже чуточку суматошный день. Что ж, так оно и бывает в жизни.

Концерт окончен.

Мы выходим на залитый огнями вечерний Невский. Но почему-то не хочется идти по этой веселой и шумной улице. Нас тянет свернуть за угол и пойти по слабо освещенной набережной канала.

В темной воде мерцают, отражаясь, огни неярких фонарей, вдалеке высится причудливый силуэт собора, похожего на собор Василия Блаженного в Москве. Он тоже отражается в вечерней воде и кажется там каким-то особенно странным и таинственным.

Мы идем и молчим. Говорить ни о чем не хочется. Уверена, что сейчас в ушах у каждого звучит какая-то особенно запомнившаяся мелодия. Вот кто-то даже пытается напеть тему «Ноктюрна». Пока получается не очень хорошо, но это ничего. Вспоминайте, вспоминайте как можно больше, друзья, это очень полезно. Чем больше музыки вы будете запоминать, слушая, тем легче вам будет слушать ее потом.

Мы уже дошли до Михайловского сада, перешли площадь и здесь расстаемся — кто на трамвай идет, кто на автобус, а кто просто пешком до дома пройдется. Подумает, повспоминает...

Всего доброго, дорогие, до следующей встречи.