На берегу Кужима

Глава XVIII

Как всегда, Иван Иванович встал спозаранку, но против обыкновения не скомандовал:　

— Марья! Чаю! Фартук!　

Сегодня он долго расхаживал по комнате, а потом открыл сундук, достал оттуда широченные бархатные штаны, отливающие изморозью, встряхнул золотистую рубаху и вышвырнул на пол сапоги, желтые, как луковая скорлупа.　

Захлопнув крышку сундука, он заглянул за занавеску к сыну:　

— Гришка, дрыхнешь?　

— Нет. А ты чего?　

— Бумаги, карандаш, — кратко распорядился отец. — Впрочем, нет. Чернилку и ручку.　

Гришка, раскрыв свежую, хрустящую тетрадь, задумался: дать отцу целый лист или половину. Он всегда берег бумагу и считал, что незачем растрачивать ее на такие пустяки, как отцовские жалобы на углежогов, доставляющих в кузницу сырой уголь.　

Отец заметил раздумье сына и прикрикнул:　

— Но-о! Не дешевись. Дай-ка мне два листа.　

Гришка, тяжело вздохнув, подчинился. Отец пошел умываться и долго плескался и фыркал. Гришка слышал, как в сенях обиженно бренчали ковш и тяжелый чугунный рукомойник.　

Разгладив бороду и одевшись в праздничный костюм, Иван Иванович поглядел на янтарные носки сапог и недовольно нахмурил черные брови. Марья встревоженно метнулась за щеткой. Кузнец молча взял ее из рук жены, вышел на крыльцо и, подправив носки и голенища, удовлетворенно улыбнулся: сапоги в утренних лучах солнца и впрямь горели, как золото. Возвратившись в комнату, кузнец сел за стол и занялся письмом.　

Гришка ухмыльнулся, сообразив, что наступил самый подходящий момент сбежать, и юркнул за дверь. Он намеревался искупаться в реке и боялся, что отец поручит ему чистить Зорьку.　

Жена украдкой наблюдала, как Иван Иванович сосредоточенно думал, теребил бороду, но брови его не сдвигались угрожающе, и цыганка поняла, что у мужа хорошее настроение.　

Писал кузнец долго, часто задумывался, и каждый раз после этого, как бы спохватившись, торопливо, смаху втыкал ручку в чернильницу.　

Закончив писать, Иван Иванович бережно вчетверо сложил бумагу, спрятал ее в своем бездонном кармане, одним взмахом руки отодвинул уже ненужные тетрадь, чернильницу и ручку.　

— Я в правление.　

С этими словами кузнец, высокий и статный, гибко наклонился, переступая порог, и под его сильной и уверенной поступью заскрипели ступени крыльца.　

Выйдя на двор, Иван Иванович свистнул своим особым посвистом. С легким ржанием к нему подбежала Зорька и ласково ткнулась мягкими замшевыми губами в плечо кузнеца.　

— Ну, резвись, резвись, — ласково произнес хозяин и легонько хлопнул коня по лоснящейся спине.　

Лошадь недовольно взметнула головой и послушно помчалась прочь.　

Когда цыган вошел в правление, Николай Петрович заканчивал наряд на работы.　

— Тебе что, Иван Иванович? — слегка удивился председатель. — Опять угля нехватило?　

— Нет, уголь есть. Продолжай свое дело. Я обожду.　

— Ну, тогда садись.　

Кузнец молча сел, с видимым удовольствием подтянул свои сапоги и резким движением ладоней вниз сбил голенища в гармошку. Колхозники, бригадиры, звеньевые получали задание и уходили. Николай Петрович озабоченно предупреждал:　

— Не подкачайте, товарищи. Хлебушко-то, пожалуй, первые на элеватор доставим. Хорошо ведь, а?..　

Правление колхоза опустело. В комнате остались председатель, счетовод и кузнец.　

— С чем явился, Иван Иванович? — вновь спросил Николай Петрович, — уголь, говоришь, есть, а овса твоей Зорьке я вчера выписал. Что-то ты наряден сегодня?　

Кузнец, не обращая внимания на замечание председателя, осторожно снял невидимую соринку со своего колена, поднялся с дивана, решительно шагнул к столу, достал из кармана бумагу и протянул председателю:　

— А вот, читай.　

Николай Петрович, не торопясь, развернул ее, и по мере чтения брови его хмурились все больше и больше. Неопределенно кашлянув, он протянул бумажку счетоводу.　

— Ha-ко, парторг. Это и тебя касается.　

Наум Власыч положил бумажку перед собой, неторопливо снял очки, протер их, снова надел.　

— Хорошее дело задумал наш кузнец, Николай Петрович, — с мягкой торжественностью произнес парторг, подняв глаза на председателя.　

Председатель сжал челюсти и, недоверчиво качая головой, поднялся со своего стула.　

— Так ты и в самом деле, Иван Иванович, хочешь остаться у нас? А не шутишь?　

Глаза цыгана гневно сверкнули, коричневая кожа запрыгала на скулах.　

— Ты не веришь мне? Ты думаешь, что цыган обязательно должен лошадей красть? Знаешь ли ты, что я прошел всю Бессарабию, в Румынии был, Венгрию исколесил? И везде жил вот этими руками. Да и ты сам же во всех колхозах моими руками хвастался! Говорил — руки у меня золотые. — Кузнец угрожающе поднял большой кулак. Председатель спокойно прикрыл его своей широкой ладонью и чуть усмехнулся.　

— Слушай, Иван Иваныч. Неужели и Зорьку в колхоз отдашь?　

— И Зорьку отдам, и тарантас. Все отдам!　

— Ладно. Поставим вопрос о твоем приеме на следующем собрании. Колхозники, я думаю, будут рады тебе.　

Цыган торжествующе улыбнулся:　

— Хорошо! Дай руку! Нет лучше моей Зорьки! Но я хочу, чтобы в колхозе их было десять, сто Зорек! Конный завод устроим!　

Кузнец тряс руку председателя, и трудно было определить, чьи пальцы бледнеют от сильного рукопожатия — председателевы, темные и большие, или Кузнецовы — крючковатые и цепкие.　

Николай Петрович легонько высвободил свою руку и усмехнулся:　

— Видел коня из колхоза «Новый путь»?　

— Ну, видел, — недоуменно подтвердил цыган.　

— Хорош?　

— Н-ничего…　

— Нет, ты по совести признайся. Хорош? Лучше твоей Зорьки?　

— П-пожалуй, — нехотя произнес цыган.　

— Это мы и сами не хуже тебя знаем. Так помни, Иван Иваныч, не Зорька твоя нам нужна, а ты, человек, вот с этими руками, со своим разумом. Понял?　

— Понял, — тихо сказал цыган, и глаза его заблестели как-то по иному, — удивленно, по-детски.　

— Иван Иваныч! Поздравляю и я тебя. — Наум Власыч подал цыгану руку. — Вот и Гришутка будет доволен. Надоели ему твои экскурсии, Иваныч!