Нашлась принцесса! Но неприятности продолжаются

Сорок первая неприятность, титульно-земельная (41)

Двадцать шестое сентабреля. Глубокая ночь

Принцесса Валерианелла Лоарельская

Мелен оказался безумно жадным до жизни. До новой информации, близости, еды, разговоров и даже сна. Казалось, будто всё, к чему он прикасался, начинало светиться изнутри и гореть в его руках. Это было и странно, и страшно, и завораживающе прекрасно одновременно. Он каждую ночь жил, как последнюю, и когда он полностью передо мной раскрылся, я прочувствовала этот контраст всей душой. Я жила только будущим, а он — только настоящим. И мы начали учиться друг у друга.

Мелен был бурным гейзером, готовым в любой момент взорваться ошпаривающим потоком жидкого света, а я — руслом, мягко направлявшим его так, чтобы поток считал, будто сам решает, куда ему течь.

Каким-то невероятным образом это работало. Я подсунула ему задачу, и он вгрызся в неё с алчностью заскучавшего без дела исследователя. Мы целыми ночами искали неточности в нортбраннских документах, и наконец общая картина обрела смысл.

Составители отчёта проявили осторожность лишь единожды — в тот год, когда проводилась перепись населения. Тогда данные более-менее совпадали, а вот в другие годы из ниоткуда брались сотни детей и школы с клиниками в захудалых посёлках, даже не отмеченных на картах.

Периодически к нам присоединялся Эрер Прейзер, но лишь на пару часов в сутки. Его беременная жена не могла покидать дом, и мы пообещали навестить её, когда немного разгребём дела.

В остальном мы неплохо сработались. Мелен по-прежнему не переваривал Скейна, зато их взаимная неприязнь вылилась в соперничество, послужившее общей цели на благо. Каждый старался доказать другому, что умнее и прозорливее, и в итоге спустя всего несколько ночей мы проделали объём работы, с которым не справилась целая Имперская Канцелярия.

Я попросила аудиенции у отца, чтобы поделиться с ним нашими выкладками, и у нас с Меленом наконец появилось несколько свободных часов до назначенной встречи.

Он чинно проводил меня до моих покоев, демонстративно откланялся и направился к себе, и теперь я с нетерпением ждала, когда же его силуэт появится у приоткрытого окна. Необходимость делать вид, что мы живём в разных концах дворца уже порядком поднадоела, однако соблюдение конспирации придавало отношениям некоторую остроту. Каждое утро Мелен пробирался в мою спальню тайком, а я ждала его, замирая от волнения и кусая губы от нетерпения.

Когда он наконец проскользнул в окно и запер его за собой, я подошла, обвила руками его могучую шею и промурлыкала на ухо:

— Знаешь, о чём я подумала…

— О чём?

— Те фильмы для взрослых, которые тебе так и не довелось посмотреть… Мы могли бы снять свой. Планшет работает, я уже проверила.

Мелен на секунду замер, притянул меня к себе и пытливо посмотрел в глаза. Я кожей ощутила, как он наливается горячим кевредом желания.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно. В конце концов, должно же быть между нами нечто такое, чего у тебя никогда не было с другими девятьюстами любовницами, — я честно старалась не трогать тему его прошлого, но иногда оно колючим вьюном пробиралось в мысли и жалило шипами.

— У нас с тобой уже есть всё, чего у меня никогда не было с другими, — очень серьёзно проговорил он, не отрывая от меня взгляда стальных глаз. — Это примерно как сравнивать стакан мутной болотной жижи с чистейшим озером в горах. Ты — моё личное озеро, способное утолить любую жажду. А я хлебал болотную жижу и считал, что чем больше выпью, тем скорее напьюсь, — он захватил мои губы поцелуем, а потом с трудом оторвался от них и добавил: — Я с каждым днём всё лучше понимаю, насколько ты волшебная, терпеливая и мудрая. И безумно благодарен за твоё терпение.

— Это далось сложно, однако я понимала, что мы в разном положении. Вступая в отношения с тобой, я не отказалась ни от чего. Ничем не поступилась, ничего не лишилась из того, что ценила. У меня не было жизни — только ожидание. Ты — другое дело. У тебя она бурлила: яркая, наполненная событиями и смыслами. У тебя сформировались убеждения и принципы, устремления, в которые я не вписывалась ровным счётом никак. Ты целиком изменил свою жизнь ради меня, — погладила Мелена по лицу, ощущая кончиками пальцев скрытый под кожей жар света и силы. — И я бы не хотела, чтобы ты об этом пожалел.

Он подхватил меня на руки и отнёс в спальню, где долго и с чувством расстёгивал и снимал с меня блузку, целуя каждую пядь обнажённой кожи.

Если наша первая близость стала повторением и продолжением видений, то с каждой новой Мелен уводил меня всё дальше в мир удовольствия, бережно и в то же время настойчиво раскрывая его новые грани. Я доверяла ему целиком и во всём, зная, что он никогда не предаст и не сделает больно намеренно.

— Ты правда хочешь записать видео? — спросил он.

— Это любопытно, — прошептала я в его губы.

Он поднялся с постели, и от одного вида его могучего силуэта на фоне тёмного окна, у меня сладко замерло сердце. Он достал планшет, поставил на прикроватную тумбочку и включил запись, направив чёрный глазок камеры на нас.

Её равнодушный взгляд отчего-то сделал ощущения острее. Мелен усадил меня на постель лицом к ней, а сам устроился за моей спиной, целуя и гладя шершавыми ладонями спину и шею. Расстегнул бюстгальтер и стянул с плеч лямки, обнажив грудь. Смял её длинными пальцами, скользнул по животу и расстегнул ширинку на брюках.

Я охотно поддавалась, пьянея от своей собственной смелости и бесшабашности.

Когда ласки стали невыносимо откровенными, я совершенно забылась и потерялась в ощущениях, раз за разом сдаваясь под напором Мелена и всем телом капитулируя перед горячей наполненностью удовольствием.

Мы упивались друг другом несколько часов подряд, и даже этого было мало.

Когда подошло время аудиенции, я была слишком ватной и расслабленной, чтобы куда-либо идти. Мелену пришлось нести меня в душ, а затем одевать, чему я вяло сопротивлялась, предлагая всё прогулять и остаться в постели.

Но мой герой неумолим, это было известно давно.

В итоге отец принял нас ровно в назначенный час, когда за окном засеребрился едва готовый родиться новый день.

После кратких приветствий, он перешёл к делу:

— Ну, что у вас?

Мелен разложил перед ним документы и начал объяснять:

— Когда мне в руки попался отчёт о финансировании общеобразовательных учреждений, я почти сразу заметил несоответствия. Поначалу вызвало вопросы количество учеников, особенно в полумёртвых деревнях, где по моим личным наблюдениям свой век доживает лишь кучка стариков. Таких деревень мало, в основном они находятся в горах, попасть туда сложно, именно поэтому молодёжь и спускается в долину. Так вот, я обратил внимание, что школы в этих крошечных селениях насчитывают сотни учеников и финансируются крайне щедро, а дальше я принялся сравнивать остальные цифры. Указанные зарплаты преподавателей сильно превышают средние по региону, при этом в отчётах нет ни одной реальной ведомости, лишь общие цифры. Мы потянули за одну ниточку, и клубочек начал неохотно разматываться. Скейн Скоуэр через деда запросил для нас некоторые данные по линии СИБа, и агенты проверили несколько школ и больниц. Реальная картина совершенно не соответствует отчётной, но это становится понятно, только если знать, куда смотреть и где искать. Вряд ли у префекта случился пароксизм дискалькулии…

Отец взял в руки документы, сощурившись, ознакомился с записями Мелена и подчёркнутыми данными в отчётах.

— И насколько много денег они таким образом перекачали в свои карманы?

— Ну… на мой взгляд, много, однако в масштабах экономики страны — не особенно. Зато теперь понятно, откуда у Йеннека свой собственный авиафлот и роскошный частный маголёт. Большая часть преувеличений и злоупотреблений касается как раз-таки принадлежащих ему территорий. И так как я родился и вырос в тех местах, мне бросились в глаза эти несоответствия.

— С одной стороны, плохо, что префект сможет свалить всю ответственность на и без того виновного Йеннека. Скажет, что отчёт был составлен на основании другого отчёта, и будет прав. Однако я могу прищемить его как минимум за то, что эти злоупотребления не были выявлены. Это хорошо… — довольно протянул император. — Кстати, о землях. Для меня подготовили справку о том, какие земли твоя семья арендует у Йеннеков, и я решил конфисковать их у изменника и передать в твою собственность. Чуток прибавил, чтобы хватило на титул лардона. Поздравляю, — отец хлопнул Мелена по плечу и передал ему красиво оформленное свидетельство о собственности с императорской печатью. — Сегодня об этом напишут в газетах.

— Благодарю, — лицо Мелена мгновенно окаменело, и я растерянно моргнула.

— Это никак не связано с Валери, — счёл нужным пояснить отец. — И если ваша помолвка будет расторгнута, земли отбирать я не стану. Ты заслужил награду, и это далеко не первый раз в истории Лоарели и Нортбранны, когда монарх награждает проявившего себя подданного титулом и землёй, так что сделай лицо попроще.

Мелен явно постарался сделать лицо попроще, но ничего не получилось.

— Расскажи папе о табличках, — мягко перевела тему разговора я. — Мне очень понравилась эта идея.

— Что за таблички? — подхватил мою инициативу отец, помогая сгладить ситуацию.

— Я предлагаю изготовить металлические таблички с цифрами, показывающими, сколько финансирования было выделено из бюджета на ту или иную школу или клинику. Это наверняка вызовет скандал, но также заставит задуматься жителей. Они же не идиоты, прекрасно будут видеть, что деньги прошли мимо их детей.

Отец чуть наклонил голову и вскинул брови, глядя на Мелена с живым интересом.

— Таблички, говоришь?

— Да, — наконец переключился Мелен. — Образование всегда было нашим слабым местом. Половина женщин до сих пор безграмотная или умеет читать и писать на уровне начальных классов. Девочек рассматривают в первую очередь как помощниц. Они нянчат младших детей, помогают матерям убираться, готовить, обшивать большие семьи. За огородом и хозяйством следят тоже женщины в основном, их неохотно отпускают из дома учиться. Мальчиков отдают в школы практически всех, но если кто-то из них учиться не хочет, то его и не заставляют. Кроме того, в школах платят немного, профессия учителя не престижна, за неё не борются лучшие специалисты, до неё снисходят те, кого не взяли в другие места. Вот и получается, что не желающих учиться детей обучают не желающие увлечь их науками взрослые. Эту ситуацию легко переломить, если начать платить учителям достойно и брать на должности преподавателей квалифицированные кадры, ведь в той же академии платят хорошо, туда непросто устроиться.

— И причём тут таблички?

— При том, что когда на каждой стене висит увековеченное в металле доказательство, властям станет очень трудно лгать населению. Их спросят, почему в школах кормят пустой кашей, если на обеды выделяется столько денег? Почему детей учит одна полоумная старуха, если за эти же деньги можно нанять двух хороших специалистов? Почему дети сидят в холоде, когда на отопление выделено столько-то арчантов в месяц? Поверьте, норты терпеть не могут ложь, в нашей культуре ценится прямота. Повесив таблички, вы покажете, что проблема скудного финансирования вовсе не в лоарельцах, а в том, что одни норты обкрадывают других. Это сильно снизит градус антиимперских настроений и переключит народное внимание на местных управленцев.

— Можно и в газетах отчёты опубликовать… — задумчиво проговорил отец, явно увлечённый идеей. — И не только в нортских. Думаешь, в наших клиниках и школах не воруют? Мысль-то богатая… Не просто таблички повесить, а ещё и заставить всех этих ушлых местечковых заведующих отчитаться публично!

— Об этом я тоже думал. Наклепать бы пару статеек с общим лейтмотивом «Норты, может, и молодцы, что нашли способ надурить лоарельцев, но вопрос сейчас в другом. Куда делись выделенные деньги? Почему они не дошли до наших детей? И на что мы будем их учить, если лоарельцы теперь урежут или уберут финансирование?». Я даже текст набросал, — Мелен передал императору несколько листков. — Там на двух языках, чтобы было понятно.

Отец внимательно перечитал заметки и одобрительно кивнул:

— Это суховато, но в качестве основы вполне подойдёт. Мне нравится идея с табличками, Мелен. Просто и доходчиво, как топор в затылке. Только абсолютнейший идиот будет воровать из бюджета, выставленного на публичное обозрение.

— Найдутся умельцы, — хмыкнул Мелен. — Но им придётся повертеться, приспособиться, а на это тоже время уйдёт.

— Думаю, я внедрю подобную практику для всех бюджетных учреждений, — коварно улыбнулся отец и довольно добавил: — Чтобы норты потом не ныли, что только их притесняют. Я — ответственный государь, буду всех подданных притеснять одинаково. Только таблички нужно будет сделать не металлические, а каменные. С металлами у нас и так напряжёнка, а уж каменную плиту и зубило в любом захолустье можно найти. Годная идея, — отец аж руки потёр и расплылся в широченной, предвкушающей улыбке. — Заодно и повод оттянуть внимание от Разлома.

Я сидела рядом и молчала, сияя от гордости за будущего мужа. Боялась лишним словом или даже взглядом нарушить атмосферу принятия, возникшую в приёмной отца.

— Насколько плохо обстоят там дела? — спросил Мелен.

— Плохо и с каждым днём всё хуже. Именно поэтому ни одного из Йеннеков я не стал казнить, отослал всех служить в разные части, под присмотр самых строгих командиров и с указанием кидать этих засранцев в самые горячие точки.

— Может, это и к лучшему… — неуверенно проговорила я.

— Нет, — возразил отец. — Выглядит так, будто служить у Разлома — не честь и привилегия, а наказание. Мне претит сама мысль, что мой сын служит в одной части с изменниками!

— Можно сделать им форму другого цвета, — предложил Мелен. — Розовую, к примеру. Чтоб в каждом строю было видно.

— Вас, нортов, и так в каждом строю видно, — язвительно ответил отец, и тут же сменил тон: — Но над формой для штрафников я подумаю.

— А что с Норталями? Удалось доказать их причастность к заговору?

— Частично. Патриарх Норталей поступил крайне благородно: взял всю вину на себя. Если верить ему, то он действовал в одиночку, без поддержки остального рода. Работать с ним сложно, потому что он то и дело впадает в полуобморочное состояние из-за давления. Целители разводят руками — мол, возраст, ничего не поделаешь. Даже посоветовали не нервировать его, представляешь? — возмутился отец. — Может, мне ему ещё массажистку красивую в камеру отправить для создания приятной атмосферы? Старый гныш ещё и жалуется, что задержание было недостаточно нежным. Очень обижен на тебя, между прочим. Пока что мы ищем доказательства причастности к заговору остальных Норталей, а они тем временем действуют мне на нервы и пишут сотни писем, упирая на то, что их патриарх не ведал, что творил, и вообще из ума выжил ещё в прошлом году. Предлагают поместить его в психиатрическую лечебницу.

— Дайте угадаю: частную и нортскую.

— Разумеется! В общем, с Норталями ситуация пока сложная, будь осторожнее. Мало ли кто из них захочет с тобой поквитаться.

Мелен согласно кивнул.

— Кстати, я ещё хотел добавить, что над проектом по Нортбранне мы работали вместе с Кайрой, Десаром, Валюшей и Скейном. Идея с табличками моя, но каждый внёс свою лепту, один я бы эти отчёты месяц колупал, не меньше, — пробасил он, уверенно глядя на отца. — А направляла нас Валюша, так что это её большая заслуга.

— Вижу. А ещё я наконец начинаю видеть, что именно она в тебе разглядела, Роделлек. Со следующей недели приставлю к вашей звезде преподавателей права и экономики, которые обучали моих сыновей. Я всё равно собирался заняться образованием Валери, так почему бы вам не составить ей компанию. Скажу Ке́рвину Скоуэру, чтобы по своей линии открыл вам доступ ко всей информации СИБа, а что до документов по Нортбранне — в Имперской Канцелярии у тебя уже есть все допуски. Занимайся, если тебе интересно.

Последняя фраза прозвучала ехидно, но отец уже смотрел на Мелена иначе, и это ясно читалось в глазах.

— Благодарю за доверие, — отозвался Мелен.

— И приходи на тренировку. По вечерам мы обычно разминаемся в зале узким семейным составом.

— А Валюша?

— Я к маме схожу, уговорю её прогуляться по парку, давно собиралась, — тут же нашлась я. — А ты иди. Это чисто мужское мероприятие, туда девочек не берут, — улыбнулась, вспомнив, как сиял Трезан, когда отец впервые допустил его до занятий.

— Вот и славно. Кстати, Мелен, пока ты находишься во дворце, прочитайте-ка с Валери вот что… — отец поднялся на ноги и ненадолго ушёл в свой кабинет, вернувшись с древним фолиантом в руках.

Положил его на стол, любовно погладил массивной ладонью потёртую обложку с тиснением в виде косы. Ни автора, ни названия, ни даже цифр.

— Эту книгу написал мой прапрадед в последний год своей жизни. Я бы сказал, что она — одна из самых ценных реликвий нашего рода. Тут нет ни слова о магии, только наблюдения и размышления о людях и о том, как ими управлять. Да, прогресс с тех пор шагнул далеко вперёд, но люди… люди остались прежними, Роделлек. Я взял себе за правило перечитывать эту книгу раз в три-четыре года, и чем старше становлюсь, тем больше черпаю из неё, тем больше подмечаю деталей. Некоторые обороты речи витиеваты, но за ними кроется то ценное, что я стараюсь передать сыновьям. Берите, читайте вместе и обсуждайте. Через пару ночей вернёте обратно.

Отец улыбнулся в первую очередь мне, и я поднялась с места и шагнула к нему, крепко обняв. На глаза навернулись слёзы благодарности, потому что не существовало более красноречивого способа показать, что он принял Мелена и одобряет мой выбор.

Из рабочих покоев императора мы вышли уже при первых солнечных лучах, и Мелен тихо пробурчал:

— Почему у меня такое чувство, будто я только что получил домашнее задание и должен буду отчитаться о его выполнении?

— Потому что так и есть, — радовалась я. — Но если тебя это утешит, отец редко когда даёт скучные задания и всегда толкает каждого к развитию потенциала и способностей. Он считает, что в каждом человеке есть талант, нужно его просто поискать и открыть.

— А можно меня не открывать? Я не банка консервная, в конце-то концов, — продолжал басовито ворчать он.

— Злишься, что ты теперь лардон? — догадалась я.

— Конечно! Ты деда моего видела? Какие из нас лардоны? Ты его представляешь за одним столом с императором⁈

Я представила и хихикнула.

— Папа с дядей раньше регулярно наряжались в обноски и ходили по рынкам, слушали, что народ говорит, — выдала я семейный секрет. — Уверена, твой дед ничего не сможет сказать такого, чего бы они не слышали раньше.

— А дальше что будет? В носу не ковыряйся, яйца на публике не чеши, а лучше в остром приступе аристократической погонотрофии отрасти и завей усы, начни разводить каких-нибудь нежизнеспособных тварюшек или выращивать уродливые цветы, знаменитые лишь тем, что они ни рожна не растут в нормальных условиях?

— Усы не надо. Цветы и тварюшек тоже. В носу ты и так при мне ни разу не поковырялся, а если тебе надо почесать яйца на светском рауте, то скажи мне, я прикрою тебя юбкой или шалью, — улыбнулась ему и подначила: — Лардон Роделлек, Ваше Мохначество.

— Защекочу до слёз, — пригрозил он, но я не поверила.

— Лучше возвращайся поскорее, посмотрим, записалось что-нибудь на видео или нет.

Это отвлекло моего героя от его титульно-земельных огорчений и настроило на иной лад. Он проводил меня до покоев, церемонно поцеловал руку на прощание и откланялся, приветствуя всех обитателей дворца по пути в свои покои.

Мы оба подчёркнуто соблюдали приличия — в первую очередь, из уважения к моим родителям. Эффектное появление Мелена не осталось незамеченным, но отец сразу же выделил ему гостевые апартаменты и вся семья сделала вид, что после долгой беседы со мной он дневал именно в них.

О помолвке пока знали лишь самые близкие, зато в прессе уже появились первые статьи, и слуги смотрели на нас с возрастающим интересом.

На работу во дворец болтливых не брали, однако это не повод расслабляться.

Я шагнула в гостиную и улыбнулась новым вазонам из розового мрамора, а также малиновым шторам, сиреневым подушкам и коврику цвета жимолости. Интерьер моих покоев до неузнаваемости изменился по первому же требованию, и пусть он теперь выглядел не столь сдержанно и элегантно, откровенно напоминая кукольный домик, зато я чувствовала себя прекрасно — любимые цвета заставляли улыбаться и воодушевляли. Особенно тем, что всегда раздражали старую каргу, и даже после её смерти служили доказательством моего триумфа. Всё же мне удалось вернуться домой и добиться своего.

Вопреки всему удалось.

Обильный рассветник принесли спустя полчаса, я как раз успела искупаться и вымыть волосы. Пока сушила их заклинанием, втирала во влажные пряди любимое масло и расчёсывала, появился Мелен. Он поставил солнечную батарею на зарядку, запер покои изнутри и принялся заплетать мне косы. Закончив, мы порассветничали и перебрались в полумрак спальни.

Мелен помог мне раздеться, скинул одежду сам, а затем затащил в постель, тут же включив запись на планшете. Было и дико интересно, и немного стыдно смотреть, но этот стыд лишь делал ощущения ярче, добавляя в сладость нового опыта лёгкую кислинку.

Видео заворожило с первых же кадров.

Алея от смущения, я наблюдала, как Мелен целует мои плечи, а затем спускает с них бретельки бюстгальтера и тесно сжимает грудь. Тело ещё помнит его прикосновения, но теперь я вижу, как его пальцы скользят по округлому животу, сминают его, оставляя розоватые следы, а затем опускаются к лону. Руки Мелена напряжены так, что просматривается каждая мышца, он одновременно и ласкает меня, и прижимает к себе.

Закрываю глаза и откидываю голову назад, а его губы скользят по шее к ключице. По моему телу проходит волна дрожи, я громко вздыхаю. Мужские пальцы движутся настойчивее, а сам Мелен на секунду смотрит прямо в объектив, отчего у меня перехватывает дыхание. Он мягко толкает меня на постель и накрывает собой, продолжая ласкать. Его кожа смуглее, мускулистые бёдра вдавливаются в мои мягкие ягодицы, и я вся вздрагиваю от возбуждения и на экране, и в реальности.

Мелен вжимает меня в покрывало и продолжает двигаться — алчно, ритмично, уверенно. Я почти ощущаю наполненность им, слышу свои собственные гортанные стоны и вижу, как дрожат мои колени, когда меня накрывает мощнейшим оргазмом.

Движения Мелена становятся размашистыми и почти грубыми, он вминает меня в шелковистые простыни, делая удовольствие почти невыносимым, а когда я со всхлипом кончаю снова, замирает, войдя до предела. Впервые вижу его таким со стороны — напряжённым на пике наслаждения и бесконечно прекрасным.

На видео он наклоняется ко мне и разворачивает к себе, отчего мы частично выпадаем из кадра, но мне уже плевать. Я перевожу на него ошалевший взгляд и вижу в глазах цвета стали ответное желание, такое же дикое и необузданное, как моё собственное.

Тянусь к его губам и не целую — кусаю. Он накидывается на меня в ответ, бешено сжимая в объятиях. Нет, я хочу быть сверху! Отталкиваю его руками и вдруг вспоминаю все те тренировки, которые оставляли меня с ноющим от неудовлетворённостителом, со следами верёвок и чувством поражения.

Злость, помноженная на возбуждение, вскипает мгновенно, и я отталкиваю его сильнее, а затем говорю:

— А теперь иди и попробуй уснуть, Мелен. Это будет честно. Именно это ты проделывал со мной раз за разом.

Мы оба замираем на постели, оглушённые моими словами, потому что на самом деле никто из нас не желает, чтобы Мелен уходил. А я всего лишь хочу, чтобы он понял, насколько болезненными были его отказы.

Он сначала смотрит удивлённо, а затем сощуривается:

— Нет — мой лапидарный ответ.

Хватает меня за лодыжку и притягивает к себе, а я начинаю отбиваться, но он почти мгновенно скручивает меня, отчего по телу проходит судорога запредельного удовольствия. Наваливается сверху, обдавая горячим дыханием, заводит руки мне за голову и жёстко прижимает запястья к постели. Я смотрю на него снизу вверх, совершенно теряя разум.

— Я говорил, что больше никуда не уйду. А ещё я тебе не верю, врушка венценосная. Ты хочешь, чтобы я остался.

Он властным жестом раздвигает мои ноги и устраивается между них, но не входит, а держит в хватке. Наклоняется и начинает целовать грудь, медленно и мучительно долго водя языком по ареолам, иногда покусывая навершия, а иногда щетиной царапая нежную кожу.

Я извиваюсь под ним и злюсь, а когда он наконец толчком входит и наполняет меня до болезненного предела, кусаю его плечи и почти сразу срываюсь в заданный им неистовый темп. Удовольствие звенит во всём теле, распиная меня и приковывая к постели. Наконец я снова достигаю пика, впиваюсь в могучую шею зубами и рычу, слыша вторящий утробный рык Мелена. Он толкается глубоко в меня, отпускает мои руки и обнимает. Я обнимаю его в ответ и дрожу, как после самого мощного видения, потрясённая тем, что вообще способна на такое дикарство, как укусы.

Его плечи и шея в красных следах моих зубов, и я спешно залечиваю их, боясь посмотреть ему в глаза и непроизвольно краснея.

Мелен касается моего лица и поворачивает так, чтобы я не смела отвести взгляд. Я всё ещё ощущаю его в себе, пока он берёт мою косу, наматывает на запястье и говорит:

— Поздно, Ваше Косичество. Обратного пути уже нет. Ты теперь целиком и полностью моя.

Я погружаюсь в его серые глаза, как в бездну, и отдаюсь им без остатка — до полного изнеможения. Мелен продолжает ласкать и любить меня до исступления, когда сил не остаётся даже на то, чтобы держать глаза открытыми.

— Кажется, из-за тебя у меня развивается клиномания. Только не смей меня лечить, я хочу ею болеть, — шепчет Мелен.

— Я тоже хочу ею болеть, — шепчу в ответ.

Уже засыпая, я проваливаюсь в видение.

Белое и зелёное: первый снег на осенней траве, яркая улыбка отца, одетого в родовые цвета, искрящиеся глаза Трезана на фоне алебастровой курсантской формы, мамино тёмно-малахитовое платье и жемчужное колье.

Наша свадьба.

Мелен, одетый в парадную форму майора Службы Имперской Безопасности. До чего же он красивый! Я улыбаюсь и протягиваю ему руку, но вдруг раздаётся знакомый хлопок — выстрел!

На виске Мелена расцветает кровавое пятно, его глаза потухают, и внезапно всё становится красным — алыми пятнами на снегу, алыми брызгами на кителе Трезана, алыми разводами на моих руках, которыми я тянусь к уже мёртвому мужу.

Я оборачиваюсь и вижу Йарека, торжественно поднимающего руки вверх.

На вытоптанный гостями снег падает ещё горячий револьвер, а я выныриваю из видения, задыхаясь от ужаса.

Мелен сжимает меня в объятиях и говорит:

— Спокойно, всё хорошо. Всё будет хорошо.

— Но твой брат…

— Мы разберёмся, — утешающе шепчет он. — Мы во всём разберёмся.