Наставникъ 2

Глава 11

17 сентября 1810 года, Ярославль.

Аркадий Игнатьевич нервничал. Посмотрел на меня взглядом, будто бы извинялся. Он переступал с ноги на ногу, сделал несколько проходок туда-обратно: к двери в доходный дом баронессы Кольберг, обратно до меня, обошёл кругом так, что у меня чуть голова не закружилась, вновь встал и ждал.

Внутри меня тоже было неспокойно, но моя тревога заключалась в том, что прошло уже больше часа, а никаких сведений, где может находиться сын Анастасии, у меня не было.

Понятно было и почему нервничает Аркадий. Ведь то, что нас держат у дверей — это проявление неуважения. Нас томят, маринуют, у крыльца, никто не открывает, никто не встречает, хотя очевидно, что хозяева дома. А если бы и не было, то у Кольбергов есть управляющий, который непременно должен был открыть, извиниться, что ничем помочь не может, ну и проявить хоть какое-то уважение.

В местных правилах приличия было бы даже то, чтобы в отсутствии хозяев накормить их явных знакомых, или просто на вид уважаемых людей. А тут…

Так что ситуация сильно била по самолюбию Аркадия Игнатьевича. По мне в меньшей степени. К такому неуважению я не то, чтобы привык, нет. Оно для меня просто ожидаемо.

Одновременно я увидел, что чуть в стороне, будто бы прятали от глаз посторонних, расположились сразу три кареты. И всё бы ничего: может быть, это и выезд баронессы Кольберг, или кто-то прибыл для постоя в доходном доме. Мог бы подумать, что издатель Плавильщиков, который также здесь снимал квартиру, имеет такие неплохие выезды. Или даже отличные выезды, в подобном разбирался мало.

А ещё смутило другое. Там, где на карете должен был красоваться герб, была тёмная материя, которая этот герб, скорее всего, прикрывала. Кто прибыл к Кольберг и при этом решил остаться инкогнито? У меня такого ответа не было. Да и голова, признаться, работала не так чтобы ясно и рассудительно.

И лишь только через минут двадцать пять нашего стояния у дверей к нам вышли.

— Кольберг не может принимать вас, госпожа недомогает, — деловитым тоном, будто бы ровня двум стоящим у крыльца дворянам, сказал слуга.

И пусть он выглядел вполне респектабельно, но всё же это был лакей, никто иной.

Заскрипели зубы у Аркадия. Он сжал кулаки, а потом и вовсе непроизвольно положил руку на эфес своей сабли.

— Нам не нужна баронесса Кольберг, уж тем более если она недомогает, — сквозь зубы, видимо стараясь не сорваться на грубость, говорил Аркадий. — Мы тут по делу чести.

Управляющий — скорее всего это был он — вышел не один. За его спиной, пусть и словно бы ни при чём, но для моральной поддержки стояли два мужика. Оба дюжие и неинтеллигентного вида. И…

Как ни прятал своё лицо один из них, я его узнал. А потом и вовсе снизошло озарение.

— Ребёнок тут, — сказал я, резко отодвигая в сторону управляющего, входя внутрь доходного дома.

Два мужика, растерявшись, не понимающие нужно ли без приказа бить или защищать вход, прижались к стене узкого коридора, пропуская меня. Это, как я думаю, слава — если что, так в морду — идет впереди меня. Странный я, наверное, педагог… Или нет?

Детей учу по одной методике, больше убеждением и лаской. А вот скотов — иначе. Тут если убеждением, то чтобы от каждого моего тезиса и аргумента фактом был минус один зуб у плохиша. А лаской? А где та грань между поглаживанием по голове и подзатыльником? В общении с большими, бородатыми, учениками, я такую не вижу.

— Господин, вам туда нельзя, не положено, — взмолился управляющий.

Но меня было не остановить. Я шёл и оглядывался, прислушивался к тому, что происходит в комнатах.

По сути доходный дом Кольберг представлял собой добротное кирпичное здание, трёхэтажное, как многоквартирный дом, где, скорее всего, были и весьма неплохие квартиры на несколько комнат, и комнаты — на разный достаток.

— А вы куда собрались? — неожиданно, вынырнув из одной из комнат, передо мной встал отпрыск теневой хозяйки города.

Следом за мной шёл уже Аркадий. И он отреагировал на появление Антона Карловича еще быстрее.

— Сударь, что это за проявление неуважения? Мы пришли сговариваться о дуэли, но нам не открывают. Разве же вопросы чести не столь важны, чтобы решать их в первую очередь? — стал отчитывать сынка ярославской вдовы мой секундант.

— Выйдем во двор и там сговоримся. Но, — отвечал позорище в мундире гусара, — разговаривать вы будете с моим секундантом. Я лишь передам ему, где и когда вы будете его ждать.

— А вопрос примирения? — спросил Аркадий, до этого подумав, всё ли делается по правилам.

— Примирение возможно, если господин Дьячков прилюдно извинится передо мной, — с вызовом сказал Кольберг.

Что-то тут не так. Неужели он не понимает, что я не стану извиняться? Одновременно чуйка подсказывала, что этот человек не горит желанием сыграть в лотерею, которой несомненно является любая дуэль.

Я уже знал, что дуэльные пистолеты — это отнюдь не точное оружие. Словно бы специально их производят так, чтобы имел шанс на победу даже тот, кто и вовсе никогда не упражнялся в стрельбе.

Очень хорошо эпизод с дуэлью Пьера Безухова и Долохова описал в своём романе Лев Николаевич Толстой. Бравый Долохов уж точно умел стрелять и был в этом мастером. Чего не скажешь про Пьера Безухова. Но я же помню, что именно милый медвежонок Безухов убил Долохова.

Почему-то мне казалось, что эта история про мою дуэль. По крайней мере так хотелось, чтобы именно я выиграл. Правда, убивать… Да чёрт с ним — и убью. Одним придурком в этом грешном мире станет меньше.

А что до того, что меня осудят, так это вряд ли. Даже если Кольберг, вдовушка, начнёт действовать, то она настолько станет порицаема обществом, что и слушать её никто не станет. Иначе какой же это вопрос чести, если после случившегося будет бесчестие?

— Господин Дьячков, нам нужно уходить, — дёргал меня за рукав Ловишников младший. — О чём можно — мы сговорились. Остальное — дело секундантов.

Но я продолжал смотреть прямо в глаза своему оппоненту, начиная чувствовать к нему нечто, сродни тому, как я относился к Самойлову: ненависть, пренебрежение, брезгливость.

Я обернулся к своему секунданту.

— Аркадий Игнатьевич, не могли бы вы оставить нас с Антоном Карловичем буквально на несколько минут? — попросил я.

— Сколь вы, Сергей Фёдорович, благоразумны? Не обессудьте, но напомню вам, что вызов на дуэль уже прозвучал, а все остальные нанесения обиды после этого можно считать уже бесчестными, — заявил мне поборник кодекса чести.

Как будто бы обиды, которые нанесены до дуэли, являются проявлением благородства.

Я увидел глаза Кольберга: он явно испугался оставаться со мной наедине. Смотрел то на меня, то на тех мужиков, которые оставались позади нас и не смели приближаться к месту разговора господ. Привык, гадёныш, что постоянно прячется за спиной своих боевых мужиков. И что-то я не слышал ни об одной дуэли с участием Кольберга. Точно состоялась бы, я, который сюда сейчас в Ярославле.

— Господа, не извольте беспокоиться: я не собираюсь устраивать ещё один скандал. Мне уже и без того их предостаточно, — заверил я одновременно и Ловишникова, и Кольберга.

Хотя не сказать, что был полностью уверен в своих словах.

Аркадий Игнатьевич развёл руками, отошёл в сторону, при этом увлекая за собой и мужиков: мол, раз дворяне решили поговорить наедине, то нечего представителям подлого сословия уши греть. Ловишников шел так, словно бы бычков ловил, подгонял, расставив руки, махая ими, указывал направление тупым животным. Если что, уверен, профессию пастуха освоит быстро. Ему бы только такое не ляпнуть.

Я проводил взглядом своего секунданта, тут же направил жёсткий, решительный взор на Кольберга.

— Ребёнок Анастасии Григорьевны тут? Это же вы его украли. Или немедленно вы мне его отдаёте, или я иду не только к губернскому полицмейстеру, но и всё общество в Ярославле узнает, что вы украли сына бедной женщины, вина которой только лишь в том, что она отказала вам в продажной любви, — сказал я.

— Да как ты смеешь! — нарочито громко, наверняка чтобы услышал Ловишников, сказал Кольберг.

А может, ещё это был крик о помощи, чтобы на выручку пришла мамаша?

— Смею! Или ещё на одну дуэль вызовите? Или поступите как человек чести? — сказал я и увидел, что Ловишников всё-таки не вышел за дверь, а стал наблюдать за нами, ожидая, что мы сейчас можем схватиться в жестокой и бескомпромиссной подлой драке.

И как же я на самом деле желал этого. Но правила поведения и данное мной обещание не позволяли устроить хорошую трёпку для Кольберга.

— Иначе все будут об этом знать. Я напишу генерал-губернатору, потребую дворянского собрания для разбора бесчестия. Вы немедленно вернёте ребёнка Анастасии. Пусть его привезёт кто-нибудь из вашего мужичья, раз вам не по силам, — резко сказал я.

Ждал, что прозвучат какие-нибудь обвинения в мой адрес или оправдания, но нет: Кольберг молчал. И своим молчанием он окончательно убедил меня в том, что ребёнок здесь.

Да я и узнал одного из мордоворотов. Мужик, который прямо сейчас стоял у двери, — это тот, в капюшоне, который ехал на бричке, увозившей сына Насти.

— Я жду ровно час, а потом начинаю действовать. Я узнал похитителей. Хотите, чтобы я об этом рассказал полковнику Ловишникову? — сказал я, потом резко развернулся и ушёл.

Да, можно прямо сейчас ворваться и искать ребёнка. Но я не был уверен, что Андрей здесь. Похищение было. Но насколько являются идиотами вдова Кольберг или её сыночек? Хотя этот товарищ явно умом не блистал, но всё же не будут они держать ребёнка здесь. Ну а если начну действовать жёстко и откровенно прорываться с боем — камера предварительного заключения в полицейской управе мне обеспечена.

А там, когда сойдутся общие интересы Самойлова и Кольберг, то не Покровский и кто-то иной уже не сможет мне помочь и вытянуть меня из передряги. И поэтому я — этапом куда-нибудь на Сахалин или куда ещё в этом времени ссылают каторжан.

Проходя мимо двух мужиков, я посмотрел вначале в глаза одному, другому. Ну и раздал сестрицам по серьгам. Удар — и один из мужиков скорчился, держась за живот. Второй также получил, правда уже слева и, может, немного слабее, но приятностей было немного.

— Да что же вы делаете? — развёл руками Ловишников.

— Это они украли сына у Анастасии Григорьевны, — решил я посвятить в ситуацию, хотя бы частично, и Аркадия Игнатьевича.

В конце концов, договорённости о том, что я никому ни о чём не расскажу, у нас не было. А так — пускай Ловишников-младший знает, с кем он якшается. А то сколько мы шли до доходного дома баронессы Кольберг, столько он рассказывал, что по переезду в Ярославль имел неплохие отношения с Антоном Карловичем Кольбергом: мол, и пили они вместе, и намёком дал понять, что и девок мяли в соседних комнатах, или на одом сеновале, каждый за своим стогом сена.

Благородство. Да, в этом времени оно есть, и, возможно, его даже чуть больше, чем в будущем. Однако человеческую похоть и людские пороки никто не отменял: и они как двигали человечеством, так и продолжают это делать. Дворяне играют в благородство, на самом деле просто закрывая глаза или отказываясь понимать, что многие их поступки на самом деле являются не только греховными, но и откровенно преступными, уголовно преступными. Особенно то, что касается отношений молодых дворян с беззащитными девушками подлого сословия.

Отошли чуть поодаль. Тут я, сославшись на то, что мне в другую сторону, отказавшись в услуге меня подвезти, скоро проводил взглядом удаляющуюся карету Ловишникова-ладшего. Два казака, которые оставались во дворе доходного дома, Пётр и Николай, пожали плечами, потом чинно поклонились мне, побрели в сторону дома казачьего полковника.

Мне бы вот таких ребят с десяток. Но где найдёшь? А то можно было бы местный криминалитет поставить под свой контроль — или вовсе под нож их всех. И тот же Самойлов без своих головорезов уже куда как слабее выглядит. Да и вот такие дворянчики, как Кольберг, вели бы себя более степенно, если бы знали, что за их спинами не стоят мужики, которые без колебаний отвесит тумаков любому, кто только бросил косой взгляд в сторону их хозяев.

Я же никуда не уезжал. Моё внутреннее чувство порядка, ответственности, вопило, что нужно, конечно же, быстро вернуться в гимназию: я же обещал директору, что буду сидеть разбираться с его документами. Но странным образом эти же самые чувства, не давая ответа, как правильно поступить, вопили, что я не могу оставить дело без своего участия и должен дождаться как минимум того, когда выведут Андрея, если всё-таки Кольберг внял моим словам. Разорваться что ли?

Не прошло и пятнадцати минут, как сам, что меня сильно удивило, Антон Карлович, ведя за руку мальчика, сел в карету и направился в сторону, где располагалось убогое жилище моей женщины.

И вновь забег, и вновь эти удивлённые глаза прохожих. Как бы не пошли слухи по Ярославлю, что один господин сошёл с ума и целый день бегает по городу. Настолько это выглядело нелепо по нынешним временам: нет тут тех спортсменов, которые встают по утрам для пробежки.

Если я так буду бегать даже не каждый день, а несколько раз в неделю, то можно будет скоро выставляться на какой-нибудь марафон. Или организовывать его, что в это время подобных мероприятий не проводится.

Вновь я бежал, но теперь уже в сторону дома Анастасии Григорьевны. В какой-то момент, когда уже точно понял, куда именно направляется сыночек Кольберга.

Я не сильно отстал от кареты, но когда прибыл к дому Анастасии, Кольберг был уже внутри. Словно бы я здесь хозяин, открыл дверь и увидел картину, где эта сука — конечно же я имел в виду сынка баронессы — целует ручку Анастасии, где она смотрит благосклонно на подонка.

— Я рад, что вы послушались моего наказа и привезли похищенного вашими людьми ребёнка, — сказал я, проходя в комнату.

— Вы уже и без того будете мною убиты. Зачем же сейчас так лгать, пытаясь завоевать расположение милой дамы? — сказал Антон Карлович.

Я посмотрел на Анастасию Григорьевну, ожидая, что увижу сейчас у неё эмоцию, которая бы подсказала, что я всё-таки не выбрал не ту женщину. Вот если бы она поверила словам Кольберга, если бы посмотрела на меня, будто бы я действительно соответствую тем заявлениям, которые только что произнёс порочащий мундир русского офицера трус…

Но нет. Судя по всему, Настя просто сдерживалась, посчитав: раз уже ребёнок у неё, то не нужно плодить лишних проблем. А ещё, конечно же, она напугана. И теперь, если бы меня не оказалось рядом, боюсь даже представить, на что была бы готова Настя, чтобы подобного с её сыном больше никогда не повторилось.

Но я же рядом. И вообще… Нельзя же о своей женщине думать дурно.

А вот Антон Карлович Кольберг явно чувствовал себя неловко. Он побаивался меня, ведь я вёл себя не совсем так, как этого можно было бы ожидать от дворянина. Так и видно: сейчас возьму да и с кулака засажу в нос. Да, конечно же, потом у меня будут проблемы. Но ведь Кольберг не смоет позора. И пусть меня хоть и на каторгу сошлют — но все будут знать, что этот чванливый и хвастливый офицер, который так и не побывал ни на одном сражении, как я думаю, получил в нос и при этом ничем не смог ответить.

— Кто это сделал? — спросил Алексей, при этом пристально, словно бы готовясь накинутся, смотрел в правильную сторону, на Кольберга.

— А вот тот, кто привел, тот и сделал, — сказал я.

— Это я нашёл вашего сына, несравненная Анастасия Григорьевна, отбил его у разбойников и… А ты… вы что тут делаете? — удивлённо спросил Кольберг.

— Смотрю на похитителей детей, — ответил я.

— Что за вздор, — неожиданно для меня быстро нашёлся Кольберг.

— Ой ли, — усмехнулся я.

— Мама! Меня силой держали, я говорил, что хочу к тебе… — сказал Андрюша, удивив и меня и, казалось, даже собственную маму.

Ребёнок, развитый не по годам, выдавал Кольберга с потрохами. Он стоял и хлопал глазами. Недооценил Андрея? Не понял, что ребёнок всё понимает, что с ним происходит.

— Господин Кольберг, вы здесь неуместны. И будьте уверены, что вам не сойдёт с рук то, что вы делаете, — сказал я.

Он стоял, пыхтел, как паровоз, который ещё не бороздит просторы нашего Отечества. Смотрел на меня, на Настю. Явно всё пошло не по плану.

А ещё этот мальчишка оглядывался назад, и вся поддержка… Но, видимо, он решил прийти в дом Анастасии без сопровождения своих башибузуков. И тогда он, словно тот мальчик, у которого в песочнице смелая девочка забрала игрушку, развернулся и…

— Побежал жаловаться своей мамочке, — констатировал я побег Кольберга.

Он ушёл. Тут же мы встретились взглядами с Анастасией, а потом она, скривившись, начиная рыдать, подошла и обняла меня. И вот так мы, обнявшись, когда я поглаживал по пышным тёмным волосам своей женщины, простояли не менее десяти минут. Тут же была и мать Анастасии, которая не мешала нам; был Алексей Григорьевич, брат моей женщины, который занял позицию в самом углу, стараясь будто спрятаться, хотя это сложно сделать, когда всё помещение — это одна не сильно большая комната.

Тут же был Андрей, который ухватился за ногу своей матери и тоже плакал.

И я непроизвольно, а может быть и сознательно, но взял на руки мальчишку, обнял его и поцеловал, за что получил такой благодарный взгляд от Анастасии, что готов был теперь расцеловать не только её, но и сына.

Может быть, пока я ещё не готов назвать его своим собственным сыном, но то, что во мне пробуждались какие-то отцовские чувства, — факт. И это мне нравилось, может, даже ещё больше, чем отношения с Анастасией.

— По миру пойдём, где я работу-то ищу? — вдруг всплеснула руками вероятная тёща.

И я, и Настя посмотрели на неё с одинаковым пренебрежительным взглядом. Разве так должна была реагировать бабушка на то, что случилось? Впрочем, голод не тётка.

— Дайте мне немного времени, и всё у вас будет, — после этого я достал из кармана четыре рубля, оставляя у себя лишь грошики, — передал их Насте. — Прямо сейчас, пока ничего не должно случиться, пусть Алексей сбегает на рынок и купит еды. Некоторое время будьте дома. А вам…

Я посмотрел на тёщу.

— А вам не стоит больше посещать место службы. Прошу вас вспомнить, что именно семейство Кольберг выкрало вашего внука. Ещё предстоит узнать, зачем, — сказал я.

— Сударь, а не слишком ли вы раскомандовались? Мундира офицера я на вас не наблюдаю, — возмутилась Елизавета Никаноровна Буримова.

— Вы уже довели положение до мещанства и ниже… Позвольте мне поучаствовать в судьбе вашей семьи, но для этого вы не должны перечить. Оставьте свои колкости и грубость на тот случай, если у меня что-то не получится, — сказал я.

А потом резко, лишь только поцеловав руку Анастасии, вышел из дома и, уже не бегом, но быстрым шагом, направился в гимназию.

И я еще не знал, что испытания на сегодня не закончились.