Наставникъ 2

Глава 14

18 сентября 1810 год, Ярославль.

Из приёмной валил дым, уже выстроились в цепочку и учителя, и прибежали преподаватели из лицея, какие-то ученики тоже стояли в цепочке, из старших только. Цепь из людей вытягивалась змейкой на лестницу и ниже, до колодца, который был буквально возле крыльца. Так что вёдра постоянно передавали, очаг возгорания обильно заливался.

Может уже и слишком обильно. Со второго этажа, где и находился горящий кабинет директора, уже наверняка заливало и первый этаж. Ох, замучаются ремонты делать. А денег-то и нет, и без того, считай, что в долгах, как в шелках. Гимназия, конечно, у лицея традиционно проблем с финансированием нет.

В какой-то момент мне даже стало немного не по себе, стыдно, что ли, что я не успел вовремя и не присоединился к этой честной компании, не тушил огонь. Выглядели «пожарные» стойкими, мужественными, преисполненными героизма. Прям огненоборческие богатыри. Да и то, что я был раздет, ведь с голым торсом отправился тушить пожар — тоже так себе. В этом времени я даже с голым торсом уже как по Красной площади голышом. А ещё…

— Что с вами? — испуганно, словно бы прямо сейчас готов был свалиться в обморок, спросил меня Шнайдер.

— Где господин Покровский? — требовательным голосом спрашивал я.

— За ним отправились, нынче же должен прибыть. Они же, в принципе, считают, что на рабочем месте спать нельзя… — тут, отвлёкшись и чуть более уверенным взглядом рассматривая картину, которую я только что являл собой, и скрученного коменданта, ответил ещё один учитель.

Тут же ему передавали ведро, которое он не перехватил, и деревянная кадь с ручкой и с железными ободами, покрытыми ржавчиной, упала на пол, заливая наши ноги содержимым.

— Продолжайте тушить! Все окна открыли? — сказал я командным тоном.

Уже все смотрели на меня и прекратили важную работу. А мне приходилось стесняться, как та девица, вдруг оказавшаяся в купальнике в Большом театре.

— Ну же! — прикрикнул я.

Словно бы вновь оказался со своей ротой на войне. Наверное, тот период в моей жизни в подкорку вбил определённый алгоритм действий в чрезвычайных ситуациях. По крайней мере, не теряться перед трудностями.

— Кто стоит на воде, оставайтесь! Вы же, — я указал рукой на прибывающих людей и старших учеников, которые стояли чуть в стороне и явно не знали, чем могут помочь. — Вы открываете все классные комнаты, окна в них, все двери должны быть открыты.

Стоят, недоумённо хлопают глазами.

— Да быстрее же! На улице сильный ветер, сейчас, если будет сквозняк, дым будет уходить, и никто не отравится гарью, — пришлось мне кричать, объясняя.

При этом комендант дёрнулся, вздумал попытаться сбежать, и пришлось ещё сильнее надавить ему на руку, усаживая на пол. По-моему, даже что-то хрустнуло. Но нет, этого мне не жалко абсолютно. Может, сломать ему руку, а то, когда ещё представится такая возможность? Или ногу? Со сломанной ногой точно не убежит далеко.

Да, был риск того, что бурный поток свежего воздуха может ещё больше разжечь пожар. Однако, насколько я уже понимаю, кабинет директора и приёмная были залиты водой, и открытых возгораний уже не было. А вот дым чадил так, что ближайшие люди к кабинету Покровского уже начинали кашлять и закатывать глаза, вот-вот намереваясь упасть. Нам тут массовых отравлений не хватало.

Меня послушали. Уже скоро по всему этажу загулял ветер. Дым начало сносить, и почти сразу стало ощутимо легче дышать. Ещё бы, если бы я смог зайти в кабинет директора и оценить обстановку, может быть, и там стоило открыть окна…

— Почему вы удерживаете господина коменданта? — единственный, кто решил спросить меня об этом, оказался учитель рисования, причём, одновременно и лицея, и гимназии, Леонтий Раневский.

Странно, что только он и поинтересовался. Это еще раз говорило мне о том, что собрались тут, пусть и героические пожарные, но не так чтобы смельчаки. Как не спросить-то?

Раневский был столь манерный, какой-то возвышенный, как, наверное, и должны выглядеть многие творческие люди, у него у единственного возник вопрос, почему я насильственно удерживаю коменданта. И смотрит так требовательно, ждет ответа.

— Это он поджёг кабинет директора, — громко, так, чтобы слышали многие, провозгласил я.

— Это правда? — спрашивал Раневский, но не у меня, а, согнувшись в три погибели, пытаясь посмотреть в глаза коменданта, вопрошал у моего пленника.

Тот промолчал. Я же постарался незаметно от других, но нажать чуть более сильно на болевую точку внизу шеи.

— Я! — выкрикнул комендант.

— Но зачем? — один и тот же вопрос одновременно задали несколько человек.

Тут уже промолчали и я, и комендант. И на болевую точку я не давил. Вот придёт Покровский, тогда пусть его сотрудник, отвечающий за бытовую часть, тот, который способствовал хищению многих сотен рублей из гимназии, это похоже, что и не только из гимназии, но и к деньгам лицея умудрился прикасаться, — вот пусть он и рассказывает, что к чему.

И да, есть вероятность, что все будет затерто. Это же директору придется признаваться в «своих» преступлениях. Но не моя головная боль, к удивлению. А то уже казалось, что все вокруг крутиться вокруг занятого моим сознанием тела.

Прошло ещё минут пять. Уже стало очевидным, что пожар локализован и залит водой так, что уже и мы стояли по щиколотку в лужах. И только сейчас прибежал Никифор Покровский, а следом за своим братом и Герасим Фёдорович пожаловал.

На лице директора гимназии отразилась вся скорбь еврейского народа во время особых гонений этих, как они считают, единственных богоизбранных. Глядя на то, какая грусть захватила лицо Покровского, вот-вот сейчас должен был звучать, если бы это был кинофильм, национальный инструмент армян — дудук.

Если звучит дудук, то мне, например, сразу хочется плакать. Это инструмент рыданий. И вот такое настроение, по всей видимости, было у Покровского-младшего.

Он, лишь только перехватив у одного из учителей смоченную тряпку, приставив её к носу и рту, зашёл в свой кабинет. Пробыл там не больше минуты, вышел.

Было видно, как слеза покатилась по его щеке, а он начал подрагивать губами, будто бы прямо сейчас, как ребёнок, искренне расплачется.

— Господин директор, поджог был осуществлён вот этим преступником. Не желаете ли вы поговорить с ним наедине? — спрашивал я, акцентируя на слове «наедине».

Покровский понял, что могут прозвучать такие моменты, которые не стоит слышать всем остальным, в большом количестве собравшимся у кабинета директора Ярославской гимназии.

— Я так понимаю, господин директор, — это уже Шнайдер всунул свой шнобель не вовремя. — Я так понимаю, что занятий на сегодня не будет?

Вот же. Ему только не работать.

— Нет, господа, не будет. Я даже не представляю, я не знаю…

— А позвольте, господин директор, занять всех или почти всех наших учеников, — тут же нашёлся я, при этом не отпуская коменданта, который, как мне кажется, уже смирился со своей участью и не дёргается, стоял на коленях, согнувшись, и с расслабленной рукой в моих клещах.

— Чем вы займёте учеников? — спросил он.

— Так проведу урок, покопаем в историческом месте, где идет стройка, там же скорее всего, был заложен город ещё Ярославом Мудрым, найдём что-нибудь, музей опять же пополним коллекцией. А некоторые ученики будут нумеровать наши находки, записывать их на листы, чтобы всё было по порядку, ничего не утеряно, под своим номером, — говорил я.

— Поступайте как знаете, я чинить вам препятствий в этом не стану, — отмахнулся Покровский.

Ну и ладно. А для меня заняться археологией — это не работа, это отдых, причём такой, о котором мечтаешь все месяцы года, кроме только тех, когда находишься в поле и непосредственно занимаешься поиском артефактов.

Там же, как говорится, при ковке железа, не отходя от кассы, можно встретиться с Анастасией. Ведь рядом парк, и погода, несмотря на то, что дует неслабый ветер, должна быть днём вполне приятной. Возьму с собой кого из коллег-учителей. Вон, Шнайдера и возьму, чтобы помогал присматривать за ребятами.

— Отпустите, — голосом обречённого человека, который уже услышал вердикт, приговор суда и будет казнён буквально через несколько минут, говорил Покровский. — Господин директор, мне руку сломал.

Я отпустил коменданта, тот с трудом встал с колен, выпрямился, хотя гордого вида собой представлять уже не мог. Потрёпанный, с ухом, которое изрядно напухло после моего удара.

— Это ты? — спросил Никифор Фёдорович.

Преступник молчал.

— Кто надоумил? — последовал следующий вопрос от директора.

— Ты, может, будешь говорить, или нам отойти в сторонку с тобой, чтобы ты вновь рассказал всё то, о чём я знаю? — сказал я, приближаясь к коменданту.

Он вздрогнул, посмотрел на меня затравленными глазами и начал, словно бы из брандспойта, окатывать нас своими признаниями.

— Остановитесь! — выкрикнул Покровский-младший.

Глаза у него был на выкате, «удивленные» — не то слово. Шок, когнитивный диссонанс. Да и не только у него подобное состояние было. Казалось, что люди, несколько человек, которые были увлечены признаниями коменданта, кроме меня и директора гимназии, живут в иллюзиях. Создали себе мир, полный благородства и веры в справедливость, не подразумевали такого бесчестия и ублюдочности поведения людей.

— Дальше думаю, что нужно бы продолжить разговор без свидетелей, — сказал Покровский, посмотрел на меня. — Вы ранены!

— Со мной позже. Найдите веревку, чтобы его связать. Иначе не разговор будет, а бойня. Он попытается скрыться. На меня кинулся с ножом. И позовите надзирателей, чтобы побыли с вами при разговоре с этим вот, — я пнул коменданта ногой.

— Ну же, Сергей Федорович, даже к поверженному врагу нужно относится…

— Господин директор, он поджег ваш кабинет, спалил бумаги, — говорил я, впрочем судя по всему, Покровский не так чтобы сильно огорчен такому.

Нет, сам бы директор не додумался так решить проблемы. А вот если кто-то, да еще сдать этого «кого-то» в полицию — и хорошо. Нет бумаг, нет проблем и состава экономического преступления. Вот только в поисках преступника важно не выйти на самого себя.

Скоро я уже проверял, надежно ли связан комендант и то и дело посматривал на двух надзирателей, один из которых был, судя по всему, из лицейских. Такой… не старик, рослый, с решительным взглядом. Так что не волновался больше, есть кому охолонить коменданта. Пусть теперь директор допрашивает, отводит к полицию, да хоть бы и прирежет гниду, сильно сокрушаться не буду по этому поводу.

Я передал коменданта Покровскому. И сделал это, посчитав, что, если я приведу коменданта в полицейскую управу, то как бы не случилось, что меня могут осудить за нападение на этого достопочтенного поджигателя и явного вора. Более того, почти уверен, что оказался бы виновным.

А вот при всём при том беспределе, который творится в правоохранительной системе Ярославской губернии, против Покровского и полиция не так-то охотно будет действовать.

Учреждения Просвещения сейчас уважаемы, им покровительствуют многие сильные особы, да и сам генерал-губернатор обязательно заинтересуется тем, а почему это плохо относятся к директору Ярославской гимназии. Это не говоря о том, что у старшего из братьев Покровских, Герасима Фёдоровича, прямой доступ ко всем отпрыскам славной династии промышленников, Демидовых. И стоит написать кому-нибудь из них, даже тем, кто отдыхает в Италии, то как минимум гневное письмо в адрес даже самого принца Ольденбургского последует, или напрямую к государю-императору будет обращена просьба Демидовых разобраться.

Так что если приведёт Покровский поджигателя, выкрутиться каким-либо образом у губернского полицмейстера не получится. Да, фигура Самойлова выглядит куда как более значимой и сильной по отношению к братьям Покровским.

Но ведь это до поры. Ещё же нужно понимать, что отпрыски всех мало-мальски знатных фамилий Ярославской губернии, как и Нижегородской или Тверской, — все они обучаются либо в Ярославской гимназии, либо в Демидовском лицее, считавшемся до недавнего времени, пока не стало известно о скором открытии Царскосельского лицея, как бы не вторым учебным заведением своего типа во всей Российской империи.

Коменданта увели, с ним в соседний класс пошёл разговаривать Покровский, оттуда лишь доносились какие-то выкрики, скорее всего, лишь эмоциональные, чем содержательные. А ко мне подошёл Герасим Фёдорович, проректор Демидовского лицея.

— Вы ранены… Я уже послал за медиком Бергом. Сразу это сделал, как только узнал, что случился пожар. Мало ли кому понадобилась бы помощь. Так что он в скором времени должен прибыть. Обратитесь к медику, и это не за просьбу посчитайте, а распоряжение, что я говорю от лица моего брата, вашего непосредственного начальника, — сказал Покровский.

Он смотрел на меня совсем другим взглядом. Не тем, когда я впервые, именно я, человек из будущего, занявший место крайне противоречивого человека в этом времени, был в кабинете Герасима Фёдоровича.

Тогда этот взгляд был снисходительным, может, даже где-то и брезгливым. Со мной не хотели разговаривать, меня в какой-то степени даже презирали. Сейчас — иначе. Тон Покровского-старшего оказался мне участливым, искренним. Он действительно переживал за мою рану, то и дело поглядывая на неё. Он не мог сейчас, словно бы привык к таким картинам. Нужно будет уточнить, может быть, Покровский даже успел повоевать. Взгляд не затравленный, готовый действовать, приказывать.

— И знаете что, господин Дьячков, — усмехнулся Герасим Фёдорович, — вот если бы вы таким, каким сейчас мне кажетесь, пришли ко мне тогда проситься оставить вас на службе в лицее, то я бы это сделал.

Я усмехнулся в ответ.

— Так почему бы это не сделать нынче же? — спрашивал я. — Почему бы не выделить в отдельные предметы — географию и историю, кою я могу преподавать?

— О, нет, — замахал руками Покровский-старший. — История — сие нынче вотчина господина Карамзина. А вы не забывайте, что он может всё ещё оставаться на вас весьма зол. Но… музеум, его вы сделаете. Ну и, конечно же, моё имя и имя моего брата будет как руководителей этого музея.

— Взаимовыгодное предложение? — чуть было не рассмеялся я. — Я делаю, вас хвалят?

— Имеете что-то против?

— Смотря, что положите?

— 60 рублей. И думаю, что это весьма неплохо, учитывая, что от вас же будут требовать лишь только результата, но не постоянно быть на службе. А тех вещичек, кое собрали вы, а кое что купил я, — сказал Покровский, вновь улыбаясь. — Да, когда вы сказали тем копателям, что за каждую вещичку готовы платить деньги, они приходили, и так как у гимназии таких денег нет, я выкупил. Вот, думаю, что не сегодня… Сегодня слишком будет сложным день, но завтра можете приходить и начинать работать. Комнату под музей мы выделим, есть такая, коя и не лицея, и не гимназии, всё никак не можем разделить, расположена между двумя частями этого здания.

— 120 рублей жалование, и наш краеведческий археологический музей станет знаменит на всю империю. Я даю вам в этом слово, — сказал я.

Покровский задумался. И как-то даже сильно долго думал. Видимо, слава о Демидовском лицее, что денег у них столько, что сами не знают, куда девать, несколько преувеличена, если ценному сотруднику, которым я уж точно буду являться, нет возможности повысить зарплату.

— Да будет так, но только лишь если сочтёт ваш музей… наш музей стоящим прожектом Голинищев-Кутузов при проверке. Вот тогда 120 рублей на оклад положу вам. Более того, если случится так, что кого-то нужно будет заменять, то скажу вам. Или даже выделю вам в лицее некоторые часы, чтобы вы могли преподавать историю, но она ни в коем разе не должна быть другой, чем та, которую говорит Карамзин, — сказал Покровский-старший.

— Этого пообещать вам я не смогу. Но поверьте, в истории столько много всего, о чём господину Карамзину даже не получится догадаться. А вот я это докажу, в том числе и теми экспонатами, что будут в музее, что прав, — ответил я.

Настроение поднялось! Хотелось парить над облаками. Но нужно было пойти и организовать детей, как минимум, чтобы они уже имели возможность зайти обратно в пансион. Пожар локализован, уже и дым практически не идёт, залили всё так, что ремонт делать долго. К проверке точно не успеют навести порядок.

Самойлов… Все же понял, что меня не получится втянуть в преступление. Может испугался, что могу ударить по его семье, или что я был на приеме у полковника и теперь меня обсуждают во всех знатных домах Ярославля. Но, факт — Самойлов решился на приказ своему псу коменданту.

Я, конечно, хотел навестить прямо сегодня Самойлова, в том числе и потребовать от него карточной игры, чтобы попробовать разобраться, такой уж невезучий был мой реципиент или всё-таки имеет место быть шулерство.

Но порою нужно выждать время. И мне бы хотелось посмотреть, как будет действовать все еще мой враг, когда коменданта приведут в полицейскую управу и начнётся дело по поджогу. Может быть, мне стоит постоять немного в сторонке, посмотреть, как будут развиваться события?

И уже свои удары стоит наносить лишь только тогда, когда мой противник ослабнет и потеряет бдительность, когда я стану для него неинтересным ввиду более серьёзных проблем. Как он считает, что более серьёзных, потому как я себя нисколько не недооцениваю, и, если уже взялся воевать с Самойловым, то должен побеждать, иначе нечего ввязываться в войну.

Настя… нужно кого-то послать к ней, чтобы скоро была готова. Заеду за ней и за Андрюшей, погуляем в парке, когда я распределю учеников на раскопе. Да и деньги передам. Пусть Алексей проявит свои деловые качества и найдет новое жилье и для меня и для всей семьи моей женщины.

От автора:

Я охотился на преступников в своём мире. Теперь же, студент академии магии. Враги повсюду, а единственный союзник призрак в моей голове. Игра началась https://author.today/reader/556165