Наставникъ 2

Глава 17

18 сентября 1810 год, Ярославль.

Скоро мы вернулись к женщинам. К нашим? Может быть. Анастасия — очевидно, что моя, хотя нам вот прямо сейчас и стоило бы объясниться и добавить в наши отношения ясности. А вот теща… Нет, ее мотивы я понимал. Но и Алексей, пока я его не одернул, указав, что так нельзя, слишком неподобающий образ собственной матери рисовал. И, судя по всему Елизавета Леонтьевна, насколько она скептически ко мне относилась, не удовлетворена будущим зятем.

— Ну и чего вы так переживались? — после долгих раздумий, взвешивая все за и против, выискивая подводные камни, которые я мог бы не заметить, спросил я у двух женщин.

Мне рассказали в подробностях о встречи с Кольберг. Да, кровь закипала от того, что ударили мою жену. И более того, я решил, и я сделаю, проучить того охранника властной вдовы, который оттолкнул Настю. А в остальном…

Елизавета и Анастасия смотрели друг на друга, как могут смотреть только в сторону злейшего врага. Того непримиримого, который является целью всей жизни, чтобы только победить, уничтожить противника.

И это крайне неправильно. Мы должны уметь прощать своих родных. Если не их, то кого вообще способны простить? Да и я, человек, который повидавший в жизни уже многое, в том числе и грязь, а она, к великому моему сожалению, у человечества во все времена и при любых устройствах государства. Так вот я с ответственностью заявляю, что, несмотря на то, что жизнь кажется порою тёмным царством, полным чудовищ, не всегда именно так и есть. И лучик солнца, горящая лучина или зажженная свеча, свет от них, быстро разгоняет и чудовищ, и темноту.

Вот такое лирическое философское отступление я сделал, поглядывая на двух милых женщин, достойных блистать на балах, становиться музами поэтов. Одним лишь своим существованием они могли бы обогатить русскую литературу многими признательными любовными письмами. И кто его знает, может, кому-то, такому, как я, который вдруг окажется в прошлом, было бы чуть легче найти стихи любовной лирики, чем мне.

— Милые дамы, но ведь ничего страшного не случилось. Никто забирать Андрюшу не будет. Уже потому, что огласка о его происхождении не нужна ни Кольберг, ни принцу Ольденбургскому, ни нам с вами. Может быть, она нужна будет самому Андрюше, и я бы не стал обманывать его. Но это в будущем. Сейчас ни к чему, — говорил я. — Нужно было запросить больше денег от вдовы. Не удивлюсь, если она стребовала у принца и целую тысячу на месяц. Двести рублей точно бы дала.

— Но взять деньги — это равносильно тому, что вручить судьбу Андрюши этой старой ведьме, — сказала Анастасия, при этом я видел, что и в её глазах мелькнула надежда, что всё не так плохо, как ей казалось ещё несколько минут назад, пока мы не начали разговаривать по существу и я не привёл Алексея домой.

— Во-первых, госпожа Кольберг не вечная. И нет, я сейчас не утверждаю о том, что готов её убить. Смертный грех брать на душу не хочу, но поверьте, Анастасия Григорьевна, — я серьёзно посмотрел в глаза своей женщины, — вы всё больше наполняете мою жизнь смыслами. И я на многое готов ради вас и… Придется… Но лучше, чтобы не пришлось.

Тут я сделал паузу, попробовав окунуться в собственные эмоции и чувства, в поисках каких-либо противоречий или отторжения. Но нет, ничего подобного не ощутил, кроме как ещё раз уверился в правоте фразы, которая должна прозвучать. Готов убить за Настю и за…

— … нашего сына, — сказал я.

В той самой комнате, максимально уютной, насколько может быть уютным вычищенный сарай, установилась тишина.

Настя смотрела на меня распахнутыми глазами, двумя глубокими водоворотами, в которые, если уж попадёшь, то шансов выбраться будет немного. Тёща пялилась заинтересованно, с прищуром, словно коммерсант, подсчитывающий прибыль в уме, или торговец, оценивающий товар.

Лишь только эмоция Алексея была по-детски наивной, легко читаемой. Он, несомненно, был рад моему признанию.

Первая пришла в себя Елизавета Леонтьевна.

— Подобные слова звучат, как предложение к венчанию, — деловито, словно бы заключая сделку, сказала тёща. — Какие же у вас возможности обеспечить мою дочь и…

— И вас, уважаемая Елизавета Леонтьевна. Вы посчитали деньги, что я вчера и сегодня передал вам для съема жилья, в коем рассчитываю и я жить…

— Да. Но это же разово. И решение ваше… быстрое оно, — не успокаивалась Елизавета Буримова.

— В жизни нашей столько раз бывает, что сомнения, долгие размышления — всё это не всегда союзник нам, но враг. Порой всё же следует прислушаться к сердцу и сделать тот самый шаг, сказать правильные слова, чтобы потом, когда тянутся в сомнениях год, второй, так и не сказать главного, — сказал я.

После встал, подошёл к Насте, взял её руку.

— Анастасия Григорьевна, будьте моей женой, — продолжал я шокировать и Настю, и её родных, возможно, уже и моих родных.

— Настя, соглашайся! — воскликнул Алексей.

Но отчего-то Анастасия Григорьевна медлила с ответом.

— Сергей Фёдорович, — покусывая губы, пряча глаза и не смея смотреть на меня, после затянувшейся паузы начала говорить Настя, — Вы молодой, красивый мужчина, вы поэт. Вам впору продвигаться по службе. Зачем я вам? Я словно бы проклятая, вокруг меня всегда много сложностей, а я не желаю вам зла и не хочу пользоваться вашими ко мне чувствами, которые слишком быстро вспыхнули, чтобы понимать их серьёзность и долговременность.

— Я тоже бедовый. Но разве вместе нам не будет легче справляться со всеми сложностями? — сказал я, начиная, как мальчишка, волноваться.

Слова Насти звучали, словно прелюдия к отказу.

— Я своё решение принял. И не хотелось бы на вас давить, но все же услышать ваш ответ желаю, — говорил я.

Всё ещё молча, Настя смотрела то на меня, то на свою мать. Наверняка последняя сомневалась, нормальная ли я партия для Анастасии, или же стоит думать о ком-то более перспективном.

Вдруг Настя посмотрела мне прямо в глаза, серьёзно так посмотрела, как должен смотреть я, человек, умудрённый жизненным опытом. Но странные дела происходят, что мы словно бы поменялись местами, я веду себя во многом как пылкий юноша.

А может быть, ещё и потому, что боюсь и в этой жизни остаться в одиночестве, испытывать те эмоции, которые мужественно гнал от себя последние десятилетия своей первой жизни. Не правда, что от одиночества страдают только женщины, а мужчинам словно бы и наплевать, особенно с возрастом. Нет, это не так. Только что сильный мужчина, который не дает понапрасну волю своим чувствам, никому о своей боли не скажет. Даже себе.

В прошлой жизни я убеждал себя, что всё сделал правильно, что жизнь прожита не зря. Отворачивался от других дедов, когда видел, как они возятся со своими внуками. И сейчас эти эмоции идут шлейфом, срочно заставляя исправлять ситуацию.

А еще… вот только подумаю о том, что эта поистине красота, эта грация, эта женщина, которую я сейчас держу за руку, вдруг окажется во власти кого-то другого, то словно разрядом тока меня прошибает. Не отдам. Моё!

— Вы требуете ответа прямо сейчас? — тихо спросила Настя.

— Ввиду происходящего с нами, а также и многих сложностей, которые окружают вас и меня, то да, считаю, что тянуть нельзя. Венчание во многом собьёт планы тех недоброжелателей, которые, словно бы коршуны, вьются над нашими головами, — привёл я аргумент.

А потом подумал, отпустил руку красивейшей из женщин, такой, что в двух жизнях за счастье встретить лишь единожды. Отстранился.

— Если есть у вас сомнения, то можете быть уверены, что помогать вашей семье я не перестану до тех пор, пока не покажется на горизонте человек, способный в этом меня заменить, — сказал я, намереваясь уходить.

И нет, это не было бы бегством. Перед любым врагом не побежал бы. Но порой лучше уйти, в этом, несомненно, может быть истинное мужество и благородство, чем настаивать. В уговорах можно унизиться куда как больше.

— Да стойте же вы! — прокричала Настя, когда я уже развернулся и сделал два шага в сторону двери. — Должна же я сомневаться.

— Нет, вы не должны сомневаться, Анастасия Григорьевна.

— Ну зачем я вам нужна, с такими сложностями? Сергей Фёдорович, я испытываю к вам симпатию, я тянусь к вам всем сердцем. Но в жизни моей ещё не было таких чувств, я не могу с ними разобраться, — сказала она.

— Будем разбираться вместе. Поверьте, я сам предельно удивлён тому, что со мной происходит, — сказал я.

— Ну, Настя! — воскликнул Алексей. — Соглашайся!

— Ты ещё давить на меня будешь, — строго отчитала своего брата Анастасия Григорьевна.

— Итак, каков будет ваш согласи́тельный ответ? — немного в шутливой форме спросил я.

— Да, конечно же да! И, чёрт возьми, будь что будет! Только обещайте, что защитите моего сына! — уже кричала Настя.

— Нашего сына! — твёрдо сказал я.

А потом посмотрел на тёщу.

— Елизавета Леонтьевна, вам больше не следует работать на госпожу Кольберг. Я думаю, чем заниматься и как зарабатывать на жизнь, — это моя задача. Но по вашему желанию мы придумаем и то, как вам, сохраняя благородство и благоразумие, никогда более не пребывать в нищете. Могу ли я рассчитывать на вашу рассудительность? — спросил я.

— Время рассудит, — вполне правильно ответила Елизавета.

— Дом. Нам нужен дом и в самое ближайшее время устроить венчание, — сказал я. — Что касается ситуации с госпожой Кольберг, то на пансион для Андрея от нее можно согласиться. Пусть выделяет двести рублей. И мы будем тратить эти деньги, исключительно вкладывая в его образование, одежду.

А потом мы пошли гулять. Шли с Настей рядом, когда появлялся кто-то, тут же разъединяли свои руки, но лишь стоило прохожему пройти мимо, как вновь держались друг за дружку. Но Андрюшу не отпускали. А потом он стал между нами, обоих взял за руки и то и дело подпрыгивал, используя наши руки как опоры и рычаги.

Он радовался и смеялся, и у нас непроизвольно на лицах появлялись улыбки.

— Я не верю, что со мной всё это происходит, — призналась мне Настя. — Вы весьма настойчивы. Но я впервые рада настойчивости.

— Как и должно быть мужчине, — отвечал я.

Скоро мы вернулись в ту самую комнату, которую, как я надеюсь, уже скоро получится сменить на куда как лучшее жилище.

— Алексей ушёл, а я бы ещё прогулялась с Андрюшей, — сообщила мне тёща. — Эти деньги, что вы оставили у нас, вы же не собираетесь забирать обратно? Ну тогда не буду мешать вам. Погуляю с Андрюшей.

— Матушка! — воскликнула Настя.

Действительно, поведение и слова Елизаветы Леонтьевны были словно бы она продавала мне свою дочь. Нет, это меня не так чтобы сильно смущало. Такой товар я готов покупать ежедневно, были бы только средства. Но эту проблему, думаю, я решу. А вот Насте определённо не нравилось. Просыпался в ней характер.

Тёща вышла, демонстративно улыбнулась, давая понять, что она в курсе, что может случиться сейчас, когда мы остались наедине с Настей.

— Мне это неприятно. Нет, не то, что я осталась с вами наедине, но то, как ведёт себя моя матушка. Она ведь прямо сейчас уверена, что у нас будет близость, — Настя посмотрела на меня, и по гладкой щеке скатилась слезинка. — А я ведь никогда вот так, чтобы любить, никогда.

Мне было неприятно думать о том, что, если было без любви, то сколько раз, с кем и в какой грязи могла быть та женщина, которую я полюбил. Но это мои проблемы, нужно уж точно отринуть всё. Правило, по которому, что было ДО, должно и оставаться в прошлом, а на настоящее и будущее — за это каждый теперь в ответе. И ведь правило подходит в том числе и для мужчин.

Мы стали целоваться. Сперва нелепо, как смущающиеся пионеры, даже оглядывались, не спрятался ли кто-нибудь за ширмой в этой комнатушке, не подглядывает ли, или, может, кто-то должен войти сейчас в дверь, которая, впрочем, была закрыта на засов.

А потом природа стала брать своё. Разум помутился, предоставляя возможность эмоциям и чувствам полностью завладеть и сознанием, и телом. Так что поцелуи становились всё жарче, руки почувствовали абсолютную свободу и сдерживались только лишь ворохом одежды, который был на нас.

Я остановился, тяжело дышал, словно бы прямо сейчас пробежал на максимальной скорости не меньше километра. Посмотрел прямо в глаза Насте и стал её раздевать. Нелепо, путаясь в завязках, крючках. А одета была она в не самое простое платье.

Сперва Настя стояла с опущенными руками и лишь позволяла мне её раздевать, смотрела мне в глаза, наполнялась решимостью. Видимо, она не полностью отдалась природе.

Но в какой-то момент женщина приняла решение, волевое, потому как стала всемерно помогать мне. Притом, что и меня раздевала.

Адам и Ева… Первородный грех, стеснение — это мы преодолели. Разрушали преграды. Да и как можно стесняться того, что идеально. Тело Насти было точёным, формы таковыми, словно бы Господь, потратив на создание мира целую неделю, явно же создавал Анастасию Григорьевну не меньше месяца, выверяя каждый сантиметр, миллиметр её тела, составляя, словно бы мозаику, то идеальное, что сейчас я наблюдаю.

Её кожа была гладкой, будто бы Настя использует дорогостоящие косметические процедуры или купается в молоке по три раза на день. И я водил по этой коже рукой, медленно, стараясь запомнить свою нимфу такой, первозданной красавицей, и чтобы память была не только фотографическая, но и подушечки моих пальцев помнили каждый изгиб женского тела.

— И нет тебя красивее, — сказал я, начиная целовать Настю в шею.

И она подавалась мне, порой и проявляя неуклюжие попытки перехватить инициативу. А потом…

Какая же скрипучая кровать! Ну и какая же Настя огненная, эмоциональная. Она не просто позволяла себя любить, она любила сама, наслаждаясь процессом. А потом навалилось какое-то наваждение, помрачение рассудка, и я лишь только отрывками помнил, что именно мы делали. Что словно бы сама природа или Господь Бог управлял нами, когда мы от переполнявших эмоций и чувств сходили с ума.

Я не знаю, сколько это длилось. Очнулся я уже тогда, когда мы лежали рядом, разгорячённые, обнажённые, поглаживали тела друг друга и тяжело дышали.

— Это может быть так хорошо! — сказала Настя.

— Если любить, это может быть ещё лучше, — сказал я.

День, два, может быть три я бы вот так лежал, лишь только делая перерывы на обед. Но…

В дверь постучали, и Настя подхватилась, стала судорожно одевать платье, поправлять причёску.

— Если это твоя матушка, то она прекрасно понимает, что здесь должно было произойти, — сказал я.

Настя вдруг остановилась, отвернувшись от меня, а я любовался изяществом её спины. Потом повернулась, и так, что колыхнулась грудь, моментально привлекая к себе внимание.

— А теперь, когда ты заполучил меня, ты всё ещё хочешь венчаться? — спросила она.

— О! Теперь я хочу этого ещё больше, — улыбнулся я, хотя было бы в пору и обидеться.

— И после случившегося ты не сбежишь? — с прищуром, будто бы разоблачала шпиона, спросила Настя.

— Прекрати! Нет, не сбегу. Нам бы только уладить некоторые обстоятельства и жилище найти. И мне, признаться, этим заниматься недосуг. Если бы Алексей это сделал, то хорошо. Может быть, твоя матушка найдёт приличный дом на несколько комнат, чтобы мы с тобой и с Андрюшей имели свой угол.

В какой-то момент Настя, всё ещё полуголая, не успевшая натянуть платье выше пояса, прильнула ко мне, вновь будоража сознание и начиная вызывать торнадо, которое могло бы нас унести в неизвестные дали. Она поцеловала, страстно, одновременно нежно, так, словно жалела.

В дверь ещё раз постучали. И нам пришлось одеваться. Быстро, неаккуратно. Но когда всё-таки я открыл засов, на пороге стоял мальчишка, смотрел на меня да хмурил брови.

Ощущение, что он посчитал, что его маму обижают, и сейчас готов был накинуться на меня с кулачками. Вот такой защитник растёт. Но ничего, я надеюсь, что наступит тот момент, когда он назовёт меня своим отцом. И не только потому, что так нужно, а лишь по велению своего сердца и разума своего.

Чёрт возьми! Как это приятно, оказывается, волшебно — жить следующую жизнь во многом иначе, чем прежнюю. Жить не только умом, но ещё и сердцем.

Как же было тяжело уходить. А ведь пришлось. Поужинали, хотя и ужин был таков, что мало чем отличался от богатого, но сухого пайка. Колбаса да хлеб — и это, как оказалось, для нашей семьи было за радость. А кухни в доме никакой не было. И даже печи не было. Лишь только угол от неё, а топилась она в соседней комнате. Там, по словам Насти, иногда они готовили какие-то каши, но редко, и то соседи, мягко сказать, не жаловали семейство.

Судя по всему, Анастасию считали… Неправильно её считали. И она хотела мне вот признаться во всём, с кем была, по принуждению ли, может быть, обманывалась, стараясь своего ребёнка оградить и выйти замуж хоть за кого-нибудь, чтобы была сытая жизнь. И я даже послушал. И, признаться, в прошлой жизни слышал я куда как более изощрённые истории. Вот точно особо в чём каяться Насте не пришлось. Была обманута лишь дважды. Вот, делала акцент на том, что третий раз она обман не переживёт, тем более…

— … потому как сердце моё ещё никогда так не пылало, как нынче к тебе, — последовало признание Анастасии Григорьевны, когда я уже собирался идти в пансион.

Долго простоял у двери, долго целовались, обнимались, признавались друг другу, да так, что жаль — не было никакого диктофона, чтобы записать эти признания, ибо то, что шло от наших сердец, было высокохудожественно, достойно пера великого писателя.

И возвращался я в свою одинокую берлогу с чувством и желанием, чтобы больше здесь уже не оказаться. Если у Алексея не получится, то обязательно завтра займусь тем, что буду искать новый дом. Пускай временно, месяц в нём поживём, потом найдём другой.

А мне нужно находить способы заработка денег. Хотя, если уж так разобраться, то и то, что я выторговал от своей учительской деятельности, — это по нынешним временам немало. За сто рублей мы можем в месяц не просто жить, а даже попробовать сыграть роль элиты этого города. По крайней мере, раз в месяц приёмы могли бы давать. Было бы жилище, желание да и люди, которых хотелось бы видеть.

А пока есть мы. И это куда как важнее всего остального.