Наставникъ 2

Глава 18

19 сентября 1810 года, Ярославль.

Казалось бы, что в пансионе лишь только чуть пахло гарью, но, когда я проснулся, понял, что голова кружится, и что зря я не открыл настежь окно, несмотря на то, что к вечеру поднялся сущий ураган. Состояние было не из лучших и я предполагал, что учебные занятия на сегодня так же будут отменены. Если мне дурно, то и ученикам должно быть. Даже подумывал о том, что нужно начать всех будить, расспрашивать о самочувствии. Однако, видимо, это уже делали надзиратели.

Но не сказать, что я сильно расстроился за отсутствие уроков. На сегодня, на среду, у меня были свои планы. Все знали в Ярославле, что по средам в доходном доме Кольберг играют и именно в этот день ставки наиболее крупные. Все знали, но не все признались бы в том, что обладают такими знаниями. Стеснялись, скрывали свою принадлежность к игровому миру Ярославля.

Или не только к игровому? Ведь… по особому заказу и уж точно для своих, вдовушка предоставляла интимные услуги. Боже упаси, если себя! Нет, «дежурные» девочки у нее были. И мой реципиент, пусть его душу черти жарят, пользовался такими услугами, пока окончательно не стал изгоем в обществе.

Но это вечером. А пока нужно отпустить мысли и жить. Не выспался, кружиться голова? Почему бы такое состояние не начать воспринимать, как, допустим — головокружение от счастья и чуточку от того, что закрутил вальс с любимой женщиной.

Ещё до того момента, как проснулись все, я, руководствуясь какими-то внутренними часами, поднявшись, отправился заниматься в сад. Ветер всё ещё был приличный, но, если уж решил уделять внимание собственной физической подготовке, да ещё и пригласил ребят поучаствовать в этом деле, то должен был показывать собственным примером, как мужественно вставать каждое утро и системно заниматься.

Пришли… бурлаки на Волге да и только. Так же выглядели, пусть и безбородные. Хотя пара ребят была с растительностью на лице, но такой, подростковой, с пушком. А вот сами ребята подростками не выглядели. Рослые, на удивление.

— За мной, бегом! — сказал я и подал всем пример, встав на тропинку, которая вела в сторону той самой стройки, где вчера мы набрали немало артефактов, которые ещё стоило бы отсортировать и описать.

Босые, или в каких-то обмотках, лаптях, пацанва устремилась следом за мной. А я бежал и думал, что, может, сперва надо было их покормить, потом требовать каких-то физических нагрузок. Без питания нету отжимания, как говорится. Кем? Мной!

Впрочем, перед самой тренировкой и некоторое время после неё есть нельзя. Но надо подумать, может быть, рубль или полтину дам Алексею, который также пришёл заниматься, чтобы он эту малолетнюю братву накормил. Рубль много… тут еще и напиться смогут.

А вообще я заметил, что пришли парни явно старше самого Алексея. И ни одного жаргонного словечка от них. Хотя определенный жаргон есть и в этом времени, словно бы система опознавания «свой-чужой». Но также по этому же виду я мог бы и определить, имея своеобразный взгляд учителя, что ребята уж точно не безнадёжные.

А ещё приметил сразу трёх здоровых лбов, может, и по 18 лет, а то и по 19, которые тоже пришли сюда, чтобы заниматься. Уж не знаю, какие у них отношения с Алексеем, может, пацаны и вовсе пришли набить брюхо и считают, что тренировка — это своеобразный труд, работа, за которую и будут платить едой.

Но вот то, что у меня в голове уже который день не выходит идея о создании спортивной секции, — это факт. И пока ни я, ни мой реципиент, к которому я взывал за знанием и пониманием обстановки, не можем сказать откровенно, а возможно ли такое вовсе сделать. Готово ли общество к такому?

По крайней мере, этого ещё никто не делал. Вот возникла у меня завиральная идея — быть первым. И явно для решения такой задачи должен быть уровень даже не директоров Покровских, они не могут принять решение по такому вопросу, тем более что я бы секцию отделил от основной работы в гимназии и в лицее. Как минимум для того, чтобы такие вот ребята имели возможность её посещать.

— Да не так ты машешь, как оглоблями, а не руками, — сказал я, подходя к одному наиболее выдающемуся экземпляру, которого привёл Алексей.

Бугай под метр девяносто, широк в плечах, мордаст, но по всему видно — парень, или уже даже скорее молодой мужик, не особо обременённый интеллектом. Но всё равно удивительно — это же где можно было так откормиться, чтобы вырасти в такого гиганта?

— Упор лёжа принять! — сказал я, тут же показал, что делать, сам же поднялся и стал показывать всем, как нужно делать, взял небольшой прут и по заднице бил, которую неизменно оттопыривали босяки, не желая становиться в нормальную стойку на руках.

А потом — отжимания, для правильности выполнения которых мне тоже пришлось не столько самому заниматься, сколько следить за тем, чтобы хоть приблизительно правильно делали это упражнение.

— Руки держи прямее. Корпусом удар дорабатывай! — говорил я, когда в конце нашей утренней тренировки решил посмотреть, насколько у пацанов всё плохо с ударной техникой.

— Всё, закончили. Ещё один круг бегом, как мы бегали вначале. А после дам немного денег, чтобы купили себе поесть. Но не рассчитывайте на то, что я смогу вас кормить в будущем. Кто захочет, того жду завтра в это же время, — сказал я.

Тут же запрыгнул на перекладину и сделал два выхода через одну руку. А потом ещё и подтянулся шесть раз.

Больше пока и сам не мог. Но ни один из парней не подтянулся, хотя у некоторых руки были весьма сильные, но очень далеки от техники, болтались на перекладине, как сосиски.

Я возвращался в свою комнату с мыслями о том, что было бы неплохо взять какой-нибудь подряд и работу, чтобы вот эти парни не только могли тренироваться, но и зарабатывать деньги. Прикипели бы ко мне. И, пусть это не совсем правильно, так как тут молодёжь и ее нужно бы оберегать, но всё же впереди маячила перспектива создать мощную дружину, которая могла бы местную бандитскую элиту хорошенько потеснить. Моя охрана, исполнители, ревнители порядка в городе.

Хороши все эти начинания. Но как сделать, чтобы внедрить подобное в это время, ума не приложу. Хотя… Наглость, она ведь способна творить чудеса. Знаю я, кому предоставить проект, если только его качественно расписать, чтобы подобное можно было внедрять. И даже в сословном обществе.

Уроков на сегодня не было, все же отменили. Более того, ещё вечером практически половина всех учеников ушла по домам, благо, что дома их находились в шаговой доступности. И я не понимал, зачем нужно жить в пансионе, если родительские очаги буквально рядом, в этом же городе.

А всё потому, что немало ребят получили всё же отравление. И когда я проходил мимо комнат, то из некоторых тянуло явными запахами миазмов, видимо, у ребят кружилась голова и тошнило. Конечно, в таких условиях нельзя ни заниматься обучением, ни просто находиться в здании.

Умылся принесённой мною уже холодной водой, обтёрся мокрым полотенцем. К сожалению, даже не было куска мыла, чтобы полноценно привести себя в порядок. А потом решил, что нужно сходить к начальству. Всё же я на службе, и нужно услышать, как предполагается поступать с учителями-преподавателями. Ну и совещание должно было быть.

— Господин Дьячков, — обращался ко мне директор гимназии, когда собрал всех учителей, ну, может, кроме только Соца, всё ещё бывшего на излечении. — Оставшихся учеников вы сможете сегодня занять подобным образом, как и вчера?

— К моему великому сожалению, господин директор, такого не получится. Вчера артельщики-строители уже жаловались, что мы мешаем им работать. Тут или полноценные раскопки проводить, но тогда стройку нужно остановить не менее чем на несколько недель, или…

Не успел я договорить, как уже в отрицании крутил головой директор.

— К сожалению, не выйдет. Уже меньше чем через неделю приедет проверка, а даже фундамент не заложен. Так что артельщики считают, что, если они выкопают яму поглубже, то таким образом покажут, что они работают в поте лица. Жаловаться на вас приходили ещё вчера. Но я не стал слушать, — сказал Никифор Фёдорович Покровский.

Я только развёл руками. Да, если признаться, то хотел время провести с Настей, возможно, посмотреть тот небольшой дом, о котором мне утром рассказал Алексей, съём которого в месяц будет стоить целых 20 рублей — по нынешним временам очень даже существенно. Но в доме есть даже четыре комнаты и небольшой сарай с инвентарём, и те заветные несколько соток земли, которые в покинутом мной будущем стали условием для выживания многих семей. Земли, с которых кормились ставшие вдруг малоимущими бывшие граждане Советского Союза.

Так что было бы неплохо эту проблему решить. А ещё я хотел зайти к полковнику Ловишникову. Вчера вечером за городом слышались выстрелы, и что-то мне подсказывало, что результат испытаний той самой пули, которую я предложил казачьему полковнику.

По крайней мере, мне хотелось именно так думать. И более того, это в таком случае было лишь только затравкой для того, чтобы я продолжил общение с этим полковником, предлагая ему и другие решения.

Знать бы мне наверняка, а внедряется ли в русской армии шрапнель? Насколько я помню, даже англичане до 1810 или 1811 года этот, ими же изобретённый, боеприпас, способный более массово, чем картечь, уничтожать противника, не использовали в Европе. Все в колониях устраивали геноцид.

А ведь там, в устройстве шрапнели, не так всё сложно делается. Главное, чтобы у бомбы была тонкая стенка, а уж замедлителем служила простая деревянная трубка, в которой был насыпан порох и которая была воткнута в отверстие, соединяющее внутренность снаряда, начинённого порохом и той же самой картечью. Если уж подумать, то я мог бы и более совершенное устройство выдумать, или воссоздать из своего послезнания.

Так почему бы подобный снаряд не использовать уже сейчас в русской армии? Тем более что не пройдёт и пяти-шести лет, как шрапнель станет очень популярной в Европе, покажет свою силу и разрушительную мощь.

Что ещё? А ещё вполне примитивные ракеты использовались, так называемые ракеты Конгрива. Они мало чем отличались от бенгальских огней, но англичане именно такими ракетами сожгли Копенгаген буквально недавно, ещё, наверное, и трёх лет не прошло.

И почему это оружие не использовалось до битвы под Лейпцигом? Ведь когда-то именно в полевом сражении англичане столкнулись с ракетами, которые бенгальцы использовали против колониальной английской армии, размотав её в том бою буквально, по ходу, одними ракетами. Правда, после этого получили жёсткий отлуп, ибо ракеты закончились, промышленность работала скверно, не смогла даже близко восполнить боекомплект.

И как эти ракеты устроены, я прекрасно знаю. Мало того, мог бы даже и предложить исторические усовершенствования, которые были сделаны в Крымскую войну.

Да много чего можно предлагать, ещё и для гладкоствольных ружей можно использовать определённые пули, которые будут лететь дальше, бить врагов более чётко, что позволит не всегда опираться на линейный строй, а действовать даже врассыпную.

А это, как ни крути, вопрос ещё и подготовки личного состава. Линейному построению, тем более перестроению в каре или в другие фигуры, — это огромнейший труд, много денег и времени уходит на это. А вот научить солдат стрелять и идти в бой в рассыпном строю, как мне кажется, человеку одновременно и военному, но не сказать что специалисту, — куда как лучше и легче.

— Партизан! — вслух усмехнулся своим мыслям.

Действительно, чтобы я ни думал, какие бы новшества ни хотел бы принести в русскую армию, всё смещалось в сторону диверсантов и партизанщины.

С другой стороны, почему бы и нет? Если Денис Давыдов и другие партизанские отряды в тылу французов действовали с высокой степенью эффективности, с тем оружием, которое имеется сейчас, то когда у них будет лучше оснащение, разве же они не станут лучше бить врага? Было бы неплохо того же Наполеона не выпустить из России, где-нибудь на Березине прижучить гада. Да я даже знаю дорогу, по которой сбегал Наполеон, уже переодевшись в форму то ли капрала, то ли сержанта. Я много чего знаю…

— Как же это всё не вовремя, господа, — между тем продолжалось совещание Никифора Фёдоровича Покровского. — Мне только что стало известно, что в городе находится принц Ольденбургский, генерал-губернатор, блюститель места губернатора Ярославской губернии.

Среди собравшихся начались переговоры, шепотки, возгласы удивления. Что-то мне это напоминает? Наверное, пьесу Гоголя «Ревизор». Да, там тоже встретились все чиновники города и вот так удивлялись и испугались приезда ревизора.

Здесь не было чиновников города, были учителя, но и каждый из них теперь переговаривался с другим, гадая, словно на кофейной гуще или на ромашке, а будет ли приглашение на приём к генерал-губернатору, или же там обойдутся своим, высшим кругом Ярославля? Прием — главный вопрос. Правда? Не то, что учебный процесс сорван? Не то, кто же стоит за поджогами?

— Господа! Господа, я призываю вас к порядку! — говорил Покровский.

Не сразу утихли собравшиеся, но всё же стало тише.

— Господин директор, а как обстоят дела с расследованием пожара? — спросил я.

Не хотел задавать этот вопрос, который напрашивался быть первым и главным при нашем совещании. Но никого не интересовало, что там с комендантом, раскололся ли он, кто является заказчиком этого преступления, потому как любому здравомыслящему человеку было понятно, что комендант действовал не по собственной воле. Но пришлось задать вопрос мне, тому, который этого же коменданта изловил.

— Неприятный вопрос, — у Покровского даже дёрнулся глаз.

Но я посмотрел на него решительно, требуя всё-таки ответа. В конце концов, от этого зависело и то, как действовать мне, и, может быть, Покровского уже куда-нибудь везут на дознание, и мне пора бы открывать шампанское, праздновать победу.

— Самоубился грешник. Так у него и не успели спросить толком, — сказал Покровский и тут же перешёл на какую-то дурацкую тему по поводу того, какими именно цветами нужно было бы встречать и принца Ольденбургского, и что нужно детей направить обязательно к губернскому дому, чтобы они помахали этими цветочками и выразили таким образом величайшее счастье, что тот, кто должен постоянно находиться в городе, соизволил раз в месяц, или раз в полгода, но всё-таки приехать в Ярославль.

Самоубился, значит? У меня не было никаких сомнений, что комендант не покончил с собой, а в этом ему явно помогли. Нет человека — нет проблем. А этот человек запел бы таким соловьём, что многие коршуны могли бы клювы свои обломать и перья на крыльях истрепать.

Ладно, нужно будет прямо сегодня идти играть в карты. Ведь явно же Самойлову теперь вновь становится «до меня». Может, взять с собой Аркадия? И тогда уж точно эта игра будет или честной, или, по крайней мере, меня убивать не станут прямо на месте?

Если бы я к Аркадию Игнатьевичу относился нейтрально или скверно, то именно таким образом и поступил. Но, наверное, стоит вновь рисковать и идти самому. Да и в этот раз у меня есть что на бумаге, а не только голословно, предложить Самойлову. Я в последний раз ему буду давать возможность к примирению и к будущему сотрудничеству. Если он не пойдёт на это, то сгорел сарай — гори и хата. Уличу момент, когда уедет Самойлов и его жена, и уж точно не будет внутри моего ученика, и сожгу дом.

Скоро я на крыльях любви летел к Анастасии. Она, деловито, собиралась, прихорашивалась, чтобы пойти смотреть дом, сдающийся в аренду.

— Сергей Фёдорович, — сказала она, привставая и откладывая зеркало в сторону.

Неловкая пауза, неловкая ситуация. Она смотрела на меня, ожидая, что, возможно, я переменил к ней отношение после тех минут, весьма откровенных. И меня сдерживал её официальный тон и обращение по имени-отчеству.

И при этом я все понимал, что глупость это несусветная. Что должен подойти и сейчас обнять, поцеловать. Ну вот тебе на! Голова ведь понимает, как нужно правильно делать, а ноги отчего-то не идут. Видимо, слишком бурное выделение гормонов происходит нынче в организме.

«Двум смертям не бывать, а одной не миновать!» — даже не понять, почему применил именно эту поговорку к ситуации.

Но резко подошёл к Насте, схватил её за талию и давай кружить вокруг себя. Андрюша, сидевший недалеко, на кровати, сперва нахмурился, видимо, посчитал, что маму сейчас обижать будут. Но потом, когда увидел счастливые глаза матери, когда она стала смеяться, ребёнок, покачиваясь по кровати, схватился за животик. Тоже смеялся.

И всё, мне не нужны были никакие слова. Нужно было только остановиться, поставить самое дорогое для меня Божье создание и начать его целовать.

И Настя отвечала мне на поцелуй, обнимала, даже в какой-то момент мы чуть было не забыли, что всё-таки находимся под пристальными взглядами. И не только малыша Андрюши, но здесь же был Алексей, а также тёща, нахмурив брови, взирала, словно бы призывала к целомудрию.

Нас друг от друга оторвали, правда, всё ещё продолжали держаться за руки.

— Даже не знаю, как тебе сказать, Настенька, — вспомнил я один щекотливый вопрос, который требовал срочного разрешения, но реакцию на который даже я не мог предугадать.

— Говори как есть, — резко поменялась в настроении Настя, как будто бы вновь ожидала, что я начну говорить какие-то глупости и отказываться от того предложения руки и сердца, которое я уже, между прочим, сделал.

— Вот, почитай, — протянул я небольшой конверт, в котором была плотная бумага с вензелем генерал-губернатора.

Настя принялась читать, симпатично нахмурив бровки, бегая глазами по строчкам. Впрочем, долго бегать не пришлось — всего-то было пять строчек с приглашением на приём, который устраивал генерал-губернатор в своей резиденции.

Моя невеста думала. Не стала сразу отрицать, обвинять, истерить, к чему я был готов и чего ожидал в первую очередь.

— Вы предлагаете мне пойти туда как вашей невесте? — как-то слишком по-деловому спросила Настя.

— Несомненно. Если вы готовы, то таким образом мы покажем всем нашим недоброжелателям, что их планы — это только их планы, а нас они не касаются. И то, что вас хотели свести с этим ублюдком, сынком Кольберг…

В стороне, слишком резко вздрогнула Елизавета Леонтьевна. И это не прошло от меня незамеченным. Она словно бы чего-то испугалась. Того, что я в присутствии, считай, что своих родных назвал вещи своими именами? Или здесь что-то другое?

— С чего вы взяли, что господин — ублюдок? — спросила Елизавета.

Я хотел было сперва сказать, что он ведёт себя именно таким образом, но внутренний голос, или сознание реципиента, подсказал, что в слово «ублюдок» вкладывается некое иное понятие. Ведь ублюдок — это незаконнорождённый.

— А что, у Кольберг сыночек не от её мужа? — спросил я, удивляясь.

И по реакции, которая мне была продемонстрирована, понял, что стоило бы основательно поговорить со своей тёщей. Явно же она знает какую-то тайну, которую следовало бы знать и мне.

— Опасно даже думать об этом. Нас всех убьют, — растерялась Елизавета Леонтьевна.

— От кого у Кольберг сын? — решительно и настойчиво спросил я.