Наставникъ 2

Глава 12

17 сентября, 1810 год, Ярославль

По дороге, будто бы школьник, который опаздывает на урок, придумывал всякие небылицы, способные объяснить то, что я, по сути, нарушил своё слово и не пришёл к Никифору Фёдоровичу Покровскому разбираться в бумагах.

Поймал себя на мысли, что поистине рад, и даже куда-то улетучилась вся злоба от того, что случилось. Главное же, что с мальчиком всё в порядке, он жив-здоров и теперь находится в семье. Срочно, очень срочно нужно снимать какое-то жилище, а потом ещё как-то защитить мою семью.

Именно так. Пожилому человеку, когда он что-либо обретает смыслы, когда у него появляется симпатия к женщине, уходят многие условности, присущие молодости, когда казалось: вся жизнь впереди, много времени. Нет, жизнь человека сильно ограничена.

И когда приходит дилемма выбора: либо твоё, либо не твоё. Если чувствуешь, что твоё, то бери без сомнений и руководствуйся тем, что времени у тебя не так много, чтобы почувствовать себя, может, счастливым. Вот так… Но я не претендую на истину в последней инстанции. Так чувствую я, одинокий человек, проживший жизнь, но не имевший собственной семьи, о чем сильно жалел.

Скоро я был уже в гимназии. Зашёл со стороны входа в пансион, быстро поднялся по лестнице, направился к кабинету директора.

— Как можно? — встречал меня один из учителей. — Столь важные люди пришли, а вас на месте нет. Ну как же можно?

— Не играйте роль моего начальника, милостивый государь, — сказал я, дважды постучавшись, приоткрыл дверь в кабинет.

А вот этих людей, да ещё в компании друг с другом, я не ожидал увидеть ну никак.

В кабинете Покровского мирно беседовали, да ещё и пирожками угощались с чаем, господин издатель Плавильщиков и… Ну вот никак не вяжется у меня присутствие этого человека в подобной компании.

За столом сидел, искромётно улыбался, словно бы душа компании, господин Самойлов.

— Ну же, господин Дьячков, заставляете вас ожидать. Я уже послал за вами, — наигранно улыбаясь и демонстрируя максимальное радушие и веселье, говорил Покровский. — Присоединяйтесь. Господа пришли с вами поговорить.

— Извините меня, господа, что заставил вас ждать. Если бы я был уведомлён о том, что вы меня ищете, то, конечно же, поспешил бы прийти к вам навстречу, — сказал я, демонстрируя своим видом, что умею улыбаться не хуже Покровского.

— Что ж, господа, вы, стало быть, хотели бы поговорить с господином Дьячковым? — Покровский будто бы спешил уладить какое-то неотложное дело и покинуть нашу не совсем гармоничную компанию.

— Признаться, господа, — сказал улыбающийся Самойлов, смотря мне в глаза тигриным взглядом, — у меня есть один небольшой разговор к господину Дьячкову. Если вы позволите нам…

— Да-да, конечно, — спохватился издатель Плавильщиков. — Мне как раз необходимо встретиться с ректором лицея для заключения некоторых договорённостей. Это не займёт более пятнадцати минут. Посему, если господин Дьячков не будет против, то я бы хотел с вами после этого встретиться.

Конечно же, я был не против. Сам как раз искал время в своём плотном графике, чтобы прийти к издателю и поторговаться за некоторые стихи, которые готов был ему продать, лишь бы иметь возможность в скором времени переселиться самому и переселить семью Анастасии.

Скоро мы остались вдвоём с Самойловым. Он встал, открыл дверь и проверил, чтобы никто нас не подслушивал.

— Вот смотрю на тебя, Сергей Фёдорович, и думаю, — присев по-хозяйски в кресло директора гимназии, говорил Самойлов. — Смотрю и думаю, что ж ты за человек-то такой. Тебе показывают горящую избу, а ты не за водой бежишь, чтобы ее потушить, а сено подкладываешь, чтобы она горела ещё больше, ярче. Ты решил, что воевать со мной можно?

— Во-первых, если ты не прекратишь со мной разговаривать в таком тоне, то разговора и вовсе не получится. Так что предлагаю всё-таки соблюдать достоинство, господин Самойлов.

Мой враг поднялся, навис над столом, грозно посмотрел на меня.

— Господин Дьячков, уже за то, что вы приблизились к моему дому, я готов растерзать вас, — сказал он.

— Так в чём же дело? Вот он я, перед вами, милости просим, если только сил и духа хватит! Ну, может, вместо этого мы с вами поговорим как люди, которые хотят денег? — сказал я.

— Не смей приближаться к моему дому!

— Меня любезно пригласила ваша супруга буквально сегодня на вечер. Я так понимаю, что встреча перенесена?

— Приглашение было на завтра, — как-то удручённо сказал Самойлов.

А ведь он любит свою семью, любит, ценит и огораживает от всего своё гнёздышко.

— Я буду переводить своего сына в лицей, чтобы вы не имели к нему отношения, — заявил Самойлов таким тоном, будто бы я сейчас должен был расплакаться.

— Право ваше, но смею заверить, что с детьми я не воюю. А ещё скажу другое: у вас замечательный сын, и то, что я не решился на более жёсткие меры по своей защите, то есть в атаке на вас, в какой-то степени можете поблагодарить сына, — сказал я. — Я спросил про деньги. Они вас не интригуют? Не хотите заработать сам, да и мне дать заработок?

Был готов к тому, что сейчас мой враг вновь начнёт ерепениться, взбесится, будет угрожать. Но он лишь внимательно посмотрел на меня.

— Карточный долг незыблем, — сказал он. — Это первое, что нужно решить. Остальное после.

— Ежели дело только в нём, то я, несмотря на то, что уверен, что имело место шулерство, готов сыграть вновь, и, если проиграю опять, то обе суммы проигранного можете считать моим долгом. Но поступаться своей честью и красть какие-то бумаги я не стану…

— Да по этим бумагам и ваш директор, и его брат — все будут опозорены, — сказал Самойлов.

— Но не я…

Буравили друг друга глазами.

— Господин Самойлов, вам самому не надоела эта война? — спросил я. — Что, если я предложу пусть не самый честный способ заработать много денег, но уж точно не откровенно преступный?

— Мните о себе много, господин Дьячков. Воюют с теми, кто равный, у кого есть армия. Иных подчиняют, — сказал Самойлов.

— Так подчините меня, если я не подчиняюсь, — усмехнулся я.

— Подчиню, — насупился Самойлов.

— А я предлагаю вам иное. Могу показать, как сделать добрый прибор для производства хлебного вина, и не только хлебного. Могу сказать, как сие сделать не хуже, а ещё лучше, чем в Англии, — сказал я.

Самойлов посмотрел на меня, правда, я не заметил в этом взгляде какого-то особенного интереса. Не увидел такой реакции, что вдруг он может обозначить, что теперь все наши недомолвки в прошлом, впереди светлое будущее двух равноправных товарищей, которые будут производить много самогонки, зарабатывать большие деньги и ещё будут искать способ породниться.

— Я не бросаю слов на ветер, говорю о том, о чём знаю. Слыхали ли вы про шотландский или английский виски? Или, может, про абсент что-нибудь слышали? Я могу это сделать, — сказал я.

— Сделайте, но сперва разберёмся по долгам и по бумагам.

— Но мы в кабинете директора. Прошу вас, действуйте! Я сейчас выйду, а вы бумаги поищите. Вам же они нужны, — сказал я.

— Ты бросил мне вызов. Я его принял. И чтобы не смел приближаться к моему дому. Иначе очень сильно пострадают те, к кому ты, как уже стало понятно, душою воспылал, — всё-таки Самойлов решил идти на обострение.

— Как будет угодно. Но разве вы не понимаете, разве я не показал, на что способен, что, если вдруг хоть с кем-нибудь из моих родных что-то случится, ребёнка украдут или кого побьют, это я не говорю уже о том, что жизни лишат… Я превращусь в такого зверя, который не пощадит даже вашу милую жену, вашего умного и пока ещё доброго и чуткого сына…

— Я тебя здесь прирежу, — сказал Самойлов, вставая из-за стола и уже делая шаг в мою сторону.

— Сядь! — жёстко сказал я.

От неожиданности Самойлов сел, плюхнулся в кресло. Вернее, нет: он уже сделал один шаг и отдалился от кресла, поэтому он только лишь попытался сесть. Провалился, схватился руками за стол и чуть было не упал.

Смотрел на меня с выпученными глазами, а ещё такими злыми…

— Можно всё в нашей войне, но ни я не буду трогать твоих родственников, ни ты моих близких… Не посмеешь приближаться, и подумать в сторону семейства Буримовых. Если всё так, то давай повоюем… И да, я приду играть в карты, уже скоро приду, — сказал я. — Посмотрим, может в этот раз в картах мне повезет?

Сказал и стал пристально смотреть на своего врага. Как сейчас думается, не настолько уж и умного, если он отказался от тех выгодных предложений, которые только что прозвучали. Хотя я и не успел объяснить, в чем несравненные плюсы от такого производства.

А ведь я мог создать такой самогонный аппарат, какого ещё не видывали. В Советском Союзе вдруг нашлись умельцы производить алкогольную продукцию такого качества, что куда там магазинной. А потом стали делиться ещё и рецептами различными.

К примеру, даже абсент научились гнать. Да, с моей подачи и из любопытства, так как я, как историк, знал о повальном помешательстве на этом напитке в XIX веке. Знал, из чего он состоит, что и эфир, и полынь используются.

Ну а учитель химии в школе, где я работал, сделал очень даже интересный напиток и меня этому научил. Наверное, был одним из немногих моих друзей, ну или почти друзей, но с кем я хотя бы мог общаться, учитывая мой скверный и бескомпромиссный характер. А еще мы частенько, но не чаще чем раз в месяц, дегустировали полученные напитки.

— Хорошо, я не трону тех, кто вам дорог, ну а вы моих не будете трогать. Что касается приглашения, то не на этой неделе, но на следующей вы придёте ко мне домой, но это, если, конечно же, сможете расплатиться по всем долгам. Пусть жена моя продолжает жить будто бы в ином мире, где только лишь благородство и честь правят балом, — сказал Самойлов.

— Вам бы писать стихи, уж больно поэтично сказали, — сказал я.

— Бумаги! — сказал Самойлов, направляясь прочь из кабинета. — Я жду бумаги!

Сделал это так демонстративно, будто бы прямо сейчас и предлагал мне начать поиск этих самых бумаг, чтобы украсть их и решить все вопросы.

Не деньги ему от меня нужны. Хотя, чтобы поддерживать реноме человека, которому невозможно бросить вызов и которому нельзя не заплатить, Самойлов будет дожимать меня и деньгами.

При этом откровенно не понимал, почему так происходит. Ведь в какой-то момент мне даже показалось, что Самойлов… Ну не настолько он бандит, не столь беспринципный человек, чтобы не пойти на сделку. На ту сделку, которая была бы ему выгодна.

Да, я понимаю, что без того, чтобы продемонстрировать работу аппарата, который я мог бы собрать, понять качество производимой продукции невозможно. И всё же… Ведь он вместо того, чтобы воевать со мной, переходить уже на поджоги жилищ, откровенные угрозы родным, вместо этих драк с бандитами мог бы выбрать путь сотрудничества и взаимовыгодной коммерции. Не выбрал…

А у меня в голове всё ещё остаются такие знания, которые могут принести быстрые деньги, немалые причём. Знания всё ещё мёртвым грузом лежат у меня в голове, а я с одним рублём в кармане. Да ладно я, себя не так уж и жалко. Но взял же на себя ещё обязательства по содержанию целой семьи.

Некоторое время я пробыл наедине со своими мыслями, в одиночестве, а потом в кабинет явился издатель.

Плавильщиков выглядел довольным, если даже не счастливым человеком. Смог, видимо, этот книжный предприниматель заключить выгодную для него сделку.

Ну да, в преддверии большой проверки учебных заведений Ярославля как бы братья Покровские свои собственные средства не вкладывали в то, чтобы улучшить материально-техническую базу своих учебных заведений.

— Три рубля за каждое произведение, — сходу, ещё не успев сесть на стул, предложил цену издатель.

— Двенадцать рублей, — уже вступил я в торг.

— Это определённо невозможно. Ваши стихи, несомненно, неплохие, но вы не Державин, вы господин Дьячков, — сказал издатель.

— Так моё имя и не будет написано под теми произведениями, которые я вам продам. И уверен, что те, несомненно достойные господа, которые будут пользоваться моим творчеством, не бедные, способны и больше платить. Не оскорбит ли их то, что стихи, которые «они написали», куплены за недостойные десять рублей? — сказал я.

— О! Вы решили устроить торг, — оживился и, казалось, даже обрадовался Плавильщиков.

— Я думаю, что когда-нибудь, через несколько лет, тогда я буду признанным русским поэтом, а вы — издателем-миллионщиком, мы ещё позабавимся с вами, вспоминая этот разговор, — сказал я, и Плавильщиков откровенно засмеялся. — Говорить будем, что как же мы, нынешние миллионщики, торг вели за десять рублей.

— Скажете тоже, миллионщики! — усмехнулся издатель.

Торговались не менее получаса. И, может быть, я уступил, но видел, что уже в какой-то момент ему перестала нравиться эта игра, устал от споров. Но, судя по всему, именно сейчас нужно было какое-то одно моё… или правильнее все же, что не моё, а то стихотворение, которое я мог бы по памяти вспомнить.

— Давайте так… — уже уставшим голосом говорил издатель. — Вы предложите мне вирш, признание женщине в любви, а я его оценю. Если это будет достойным, то вы тут же получите двенадцать рублей. По остальному мы также будем с вами в отдельности говорить. Но за иные стихи не рассчитывайте получить больше десяти рублей.

— А за прозу? Что насчёт того, чтобы вы издавали мои книги? — спросил я.

Он устал, а вот мне такой торг нравиться. Ведь с каждыми десятью рублями, я начинаю чувствовать себя все более состоятельным.

— Знаете, сколько я слышу подобных просьб об издательствах? В последнее время в России появилось вдруг столько писателей и поэтов, что откровенно не хватит бумаги, которая есть в нашей державе, чтобы их всех издать хотя бы единожды каждого, — сказал издатель, явно недовольный долгим торгом и моей упертостью.

— Но так как мы с вами уже начали находить общий язык, уважаем друг друга, и вы слышали мои произведения… А они вам пришлись по нраву, иначе вас бы здесь просто не было. Посему я попросил бы вас почитать синопсис тех книг, которые принесут вам большие деньги, мне известность, но также деньги, — сказал я.

— Будь по-вашему. Но сперва я хотел бы услышать тот вирш, который вы мне продадите прямо сейчас. Стихи, которые тоже можно будет продать сейчас, но только если мне всё это понравится, — сказал издатель.

— Прошу простить меня, но вынужден буду покинуть вас буквально на несколько минут, чтобы принести свои записи, — сказал я, и, когда дождался жеста разрешения от Плавильщикова, быстрым шагом направился в пансион, чтобы принести те рукописи, что у меня уже были.

Справился, может, и меньше чем за пять минут, принёс все свои записи по прозе. Нет, времени для того, чтобы начать писать, у меня ещё пока не было. Но я выкроил несколько часов, чтобы составить синопсис, правда, такой, подробный, расписанный на двенадцати листах, с аркам персонажами, сюжетными ходами. По такому плану, если человек опытный, уже можно определить, будет ли писательский продукт качественным и сможет ли он продаться или же всё это не стоит выеденного яйца.

— Евпатий Холмогоров и доктор Васин… — прочитал заголовок Плавильщиков. — Занятно. Пожалуй, я посмотрю.

Мой собеседник замялся, нахмурил брови…

— Вы знаете, уже само сочетание Евпатия Холмогорова и доктора Васина заставляет обратить внимание на эту книгу, — сказал он.

Я лишь пожал плечами. И не только я изменил имена героев, но и все события, что описывались Артуром Конан Дойлом про Шерлока Холмса и доктора Ватсона, будут происходить в Петербурге. Там же и злейший враг главного героя — Мориартов… Ну и всё остальное: дедуктивный метод, отпечатки пальцев, поиск преступника по протектору обуви, другие особенности криминалистики.

Раз уж есть у меня такая возможность, чтобы популяризировать Россию, а еще и уголовный русский сыск, то я должен это сделать. Тем более, когда я только так, практически от нечего делать, начал прикидывать сюжетные ходы и линии, или, скорее, их вспоминать…

А ведь это целая миссия. Даже я знал в Советском Союзе людей, которые пришли в профессию криминалистов, оперативных работников, следователей, первоначально вдохновлёнными книгами про Шерлока Холмса или другими детективами.

Да, романтика очень быстро сходит на нет, приходят суровые будни, грязь, ложь, низкие человеческие качества, которые обязательно должны будут сопутствовать в работе любого следователя. Но первоначально ведь молодой человек вдохновился романтикой раскрытия преступлений.

Ну и ещё… А ведь через такие детективы можно быстро достучаться до всей системы полиции в Российской империи. Мне не нужно будет обступать пороги кабинетов, кому-то кланяться, с кем-то договариваться, а кому-то ещё и откровенно взятки давать. Достаточно ведь написать книгу, которую будут читать все, абсолютно все, и в том числе те, кто отвечает за сыск.

Легко, конечно, сказать, чтобы книгу читали все. Впрочем, если эта книга была читаема абсолютно всеми, то что должно измениться, чтобы её не читали сейчас? Тем более что для нынешнего времени, для начала XIX века, романы про Шерлока Холмса, а в моём случае про Евпатия Холмогорова, будут носить ещё и футуристический подтекст, своего рода фантастику, которая, на мой взгляд, всегда привлекала людей.

— Занятно… И вы это сможете всё описать? — почёсывая указательным пальцем правый висок, говорил издатель. — Я бы почитал такое. Я бы такое издал сперва ограниченным тиражом, но потом…

— Это вы удачно заехали в Ярославль, не правда ли, господин издатель? — спросил я, усмехаясь. — А теперь не будете ли вы любезны посмотреть вот это произведение, которое уж точно стоит не меньше десяти рублей? — сказал я.

Плавильщиков взял один из листов и начал читать:

— Мне нравится, что вы больны не мной, мне нравится, что я больна не вами… — Он поднял возмущённо глаза. — Но это же от имени дамы!

— И представляете, за сколько вы сможете подобное продать. Ведь дамы своих стихов не издают, а признаться порой мужчине уже могут, уж такие вольные времена настали для женщин, — сказал я.

— А может, вы и правы, — задумчиво сказал издатель, когда прочитал стихотворение Анны Ахматовой. — Даю десять рублей за это.

В какой-то момент его лицо разгладилось, видимо, коммерсант понял, кому может продать такое стихотворение. Ну а я получаю десять рублей… Мало, но это лучше, чем не получить ничего. Ну а если уж по совести, учитывая то, что я продаю не своё творчество, не свой труд, если только не считать того, что я потратил время и записал это великое произведение на бумагу, — так и вовсе десять рублей кажутся величайшим достоянием.

— Белеет парус одинокий в тумане моря голубом… — вслух, наверное, стараясь сразу же воспринимать не только умом, но и сердцем стихи, читал издатель.

Когда закончилось нетленное произведение Михаила Юрьевича Лермонтова, Плавильщиков вновь нахмурил брови.

— Какая-то обречённость и одиночество. Но так глубоко и… Десять рублей, — сказал издатель. А потом он улыбнулся. — Ещё одно-два стихотворения, и более я у вас купить пока ничего не смогу. Поиздержался я тут, знаете ли, не беру с собой в дорогу много денег, чтобы потом не потратить. А то ведь могу, даже в Ярославле найду где. Так что я понял, что вы… Песню ещё только куплю.

— А вы купите у меня права на использование песни, той, которую уже я исполнял. А ещё лучше, чтобы я вам посоветовал: найдите хороших актёров, которые бы песни эти пели, придёте ко мне, я вам ещё дам песен, а после они могут выступать за деньги, вы будете брать свою долю и платить мне как автору, — сказал я.

Конечно, подобное в этом мире было не принято, но не сказать, что я произнёс какую-то крамолу, нечто такое, что невозможно. Действительно, почему бы не взять какого-нибудь артиста, нескольких музыкантов, которые бы ему подыгрывали, а потом можно раскрутить его, песни, которые он исполняет, и пускай себе в салонах развлекает публику и Петербурга, и Москвы.

Вот уж уверен, что какие-нибудь Юсуповы или Куракины, да и Екатерина Андреевна, жена Карамзина, Анна Павловна, сестра императора, которая также держит салон, один из престижнейших в Петербурге, они с удовольствием будут платить большие деньги за то, чтобы услышать эти самые романсы.

— Я подумаю, — отвечал издатель.

— Прошу не счесть это за угрозу, но, господин Плавильщиков, если ваши конкуренты, те, кто дышит вам прямо в спину… Но вы же пока впереди. И так должно оставаться. Это я к тому, что не упустили бы вы всё же момент.

На самом деле в России, как я уже успел узнать, а сознание моего реципиента услужливо подсказало правильность моих суждений, так вот, на данный момент в России уже есть немало издателей. Наиболее востребованным пока действительно является Плавильщиков.

Но есть другой, который как раз промышляет во многом дешёвыми французскими бульварными романами, — это Семён Иоанникиевич Селивановский. Да, этот издатель не в особом почёте в высшем обществе. Уже потому, что он, опять же, из крестьянской семьи, но, в отличие от Плавильщикова, который выучился и сейчас так манерничает, что фору даст какому-нибудь и аристократу, Селивановский всё ещё мужик, но такой, у которого есть природная хватка, который умеет продать книгу, который работает своими же ручками в издательстве, поправляя и зная досконально любые технические процессы.

Был ещё и Василий Иванович Базунов. Тоже ушлый дядька, судя по всему. Если мне не изменяет память, именно он в своё время начал активно продвигать Пушкина и его издавать.

Так что, понимая, куда идёт литература, какие произведения будут востребованы, что я произведения знаю наизусть или же могу их воспроизвести с некоторой толикой собственного ума и труда, решил, что нужно развиваться в эту сторону более активно.

— А я рассчитывал, что мы будем друзьями, вы не станете меня запугивать тем, что обратитесь к моим конкурентам, — сказал Плавильщиков.

— Так уж повелось, что дружба зависит не только от меня, но и от вас. Останетесь моим другом — начните меня по-дружески издавать, и тогда всё будет у нас правильно, чинно, благородно, и заработаем много денег… — я усмехнулся и добавил: — И ещё задумайтесь о том, чтобы песни мои исполнялись. Их у меня очень много, и они такие красочные, что это нужно продавать, и задорого.

— Вы забыли… Вирш на продажу. Ну тот, который даме… — сказал издатель.

— Вот, — сказал я, извлекая из внутреннего кармана небольшой лист бумаги.

— Любить иных — тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен… — читал издатель.

Потом он замер, думал. Опять думал.

— Я и не знаю. Красиво, но…

— Но двенадцать рублей согреют мой карман, — сказал я.

— Наверное, все же… да, но такие необычные стихи…

Расставались с Плавильщиковым мы, если не друзьями, то приятелями. Такими, которые вроде бы только что познакомились, могут и подружиться, а могут и стать противны друг другу, если следующая встреча пройдёт не столь благостно.

Он забрал рукописи, план на книгу, обещал, что посмотрит. Я же обещал, что в самое ближайшее время начну писать. И пускай этот мир уже в ближайшем будущем узнает, но не о Шерлоке Холмсе, а о русском провинциальном, но у которого получилось получить достойное образование, между прочим, в Ярославской гимназии учился главный герой будущих романов… И вот он, бедный дворянчик, страдающий от того, как назвали родители, Евпатий Холмогоров станет грозой и петербургской, и московской преступности.

Так что? Получится ли у меня стать писателем? А это уже совсем иная жизнь. Это другие возможности. И тогда, скорее всего, я смогу чуть больше помочь и себе и Насте и России.

От автора:

Я попал в 1942 год вместе с объектом по изучению БПЛА. Война, леса, враги вокруг — и только беспилотники из 2025 помогают мне выжить

https://author.today/reader/517746/4891074