Наставникъ 2

Глава 16

18 сентября, 1810, Ярославль.

Не хотелось бы обобщать, но порой кажется, что для русского человека не важно, где и как работать, лишь бы не работать. По крайней мере, к тем рабочим, которые продолжали копать котлованы для закладки прочного фундамента под будущее здание Ярославского лицея, это относится в первую очередь.

Даже глава артели, которая занималась строительством, как только узнал, для чего именно пришли два преподавателя, я и Шнайдер, а также порядка пяти десятков учеников, с надзирателями, с немалым удовольствием для себя отправил большую часть копателей на отдых.

Ну да и я, чего уж тут скрывать, дал целый рубль, чтобы мотивировать работников. Пять рабочих осталось, но так, отвалы «гонять» за отдельную плату.

Скоро, разбившись на команды, к которым я не только назначил нескольких надзирателей присматривать за ребятами, но ещё и выделил из среды учеников явных лидеров, взяв с них слово о соблюдении порядка, начали копаться в отвалах.

Частью я поставил ребят на лопаты. Да, на деревянные, с железными накладками, но какие уж имеются. Опыт организации раскопок, в которых участвует гораздо больше человек, у меня был. Не чувствовал никакого напряжения, что много ребят, что кто-то будет бесцельно бродить. Нет, напротив, был полностью в своей тарелке, роли. А когда нет сомнений, когда на опыте, то все получается.

А после того, как я провёл вводную лекцию и рассказал ребятам, что они прямо сейчас и творят историю, которую потом будут изучать их дети, стоило только удивляться, какой энтузиазм появился в глазах учеников. Причастность к великому, к тому, о чём они могут только грезить, к научной работе — это, при правильной постановке вопроса, оказывалось мощным мотиватором для работы.

Я и сам взял лопату и стал подчищать одно зольно-угольное пятно. Оно так и манило меня, зачаровывало. Начал разбирать его и понял, что нарвался на самый желаемый для археолога объект — нужник, в будущем называемый туалетом.

Да, именно в таких местах чаще всего и попадаются наиболее значимые находки. Наверное, человек, справляющий свою нужду где-нибудь в начале одиннадцатого века или в конце десятого века, расслабленный, обязательно что-нибудь да обронит в нужник, а лезть туда за какой-то монетой, за обломком шпоры или за пряжкой никто не станет. Может, только если меч уронить. Уж больно дорогая вещица. И то это зависит от того, сколь значительна глубина нужника, заполненного отходами человеческой жизнедеятельности.

А что, если человек обронил что-то по дороге? Поберет, жадина такая, не оставит для потомком. Так что нужник — наше все! И нет, конечно же тут только что яма, в которой не определяется, что когда-то были продукты жизнедеятельности. Хотя, был у меня один ученик в будущем, который, как только узнал какой ответственный объект ему доверили чистить, начал утверждать, что ему плохо пахнет. Внушение.

Начал углубляться, прекрасно понимая, что действую не совсем профессионально. В иной реальности, если бы заниматься полноценными раскопками, то нужно было бы использовать щёточки, какие-то смётки, клизмы которыми можно раздувать землю вокруг попадающихся металлических объектов, ножницами подрезать небольшие корни, ножом подковыривать землю, расчищая для фотографии объект.

Все было куда как грубее. Но ведь время… Я понимал, что раскопки мне здесь полноценные не проводить. Что успею. Так, душу отвести.

— Егор, иди сюда, тут самое интересное! — сказал я парню, который был одним из тех, кто стоял на кромке ямы и наблюдал за моими действиями.

Часть учащихся продолжала копаться в отвалах, периодически кто-то из них находил или бусину, или обломок стеклянного браслета, а было, кто-то нашёл даже и монетку.

— Вот, продолжай делать то, что я. Доставай железные вещи, бусы и даже обломки горшков, аккуратно, подковыривая ножом, — инструктировал я парня. — Потом все это собрать, промыть, но не скребсти ножом, занести в мою комнату. Вечером поработаем устроим камералку.

— Что?

— Баню, помывочную нашим находкам и писать на них номера будем, на бумагу описание…

Моё присутствие нужно было среди тех учащихся, которые уже сделали свои находки. А то там излишний ажиотаж.

Дирхам… Это валюта во время существования и активного использования Волжского пути и пути «из варяг в греки» была даже большей, чем для мировой экономики в начале девяностых годов стал доллар. Альтернативы, по сути, арабским монетам в то время не было. Хотя некоторые правители и делали небольшие эмиссии собственных денег. Но капля в море это была.

Так что уже одна эта находка, тот самый дирхам, нужно будет ещё расчистить и посмотреть, какой именно чеканки, и примерно определить год, — это свидетельство о торговых отношениях и о том, что русские земли были вовлечены в международную торговлю.

Вот об этом я и рассказывал ребятам, которые вдохновлялись тем, что соприкасались с самой историей.

— А вот эта бусина, что нашёл господин Самойлов, она сделана из сердолика. Камень этот можно найти или в Индии, или в Иране. В России такого не сыщешь. Что тоже говорит о том, что по Волжскому пути сюда приходили не только серебряные деньги, но и украшения, — проводил я лекцию.

На самом деле вот так, стоя рядом и держа в руках ту самую сердоликовую, отдающую зеленоватым и жёлтым оттенком, бусину, лимоновидную, можно дать намного больше знаний, чем зубрёжка или вычитка из книг.

Сам знал, что студенты, если попадали на археологическую практику, то возвращались с неё уже с реальными знаниями, несмотря на то, что на первом курсе уже все эти периоды, которые летом отправлялись раскапывать, проходили. Ибо сказанное на раскопе вбивается в подкорку головного мозга и оттуда уже никак не вылезет. А сколько археологи фантазируют, сколько они придумывают небылиц, стараясь определить важность того или иного артефакта… Так что археология — это романтика, своего рода сказка, рассказанная научными терминами.

Я послал надзирателя Кузьмича, на мой взгляд, наиболее адекватного из всех тех, кто работал в гимназии, чтобы он сходил к Насте и узнал, как там обстоят дела. А может быть, и проводил бы её вместе с сыном к месту наших раскопок, тем более, что рядышком раскинулся парк, где можно погулять.

И ещё, может, часа полтора, потом я освобожусь и хотел бы провести весь остаток дня не в пансионе, воняющем угарным газом, а на воздухе, с любимой женщиной и с ребёнком, который также, судя по всему, становится для меня любимым.

И этот факт я бы уже не объяснял бесом в ребро. Здесь что-то иное. То, чему сопротивляться я не имею никакого желания.

— Ваше благородие, — обратился ко мне Кузьмич, который подозрительно быстро вернулся.

— Ребята, продолжайте, только постарайтесь сильно не вымазаться. Помните, что чистота ученика — это чистота не только его одежды, но и помыслов его чистых, — сказал я.

Слова это были не мои, это так наш батюшка боролся за гигиену. Что меня, кстати, весьма порадовало. Действительно, церковь могла бы брать на себя намного больше обязанностей, в том числе и распространять важные вещи, такие как гигиена и санитария.

— Говори! — потребовал я, когда мы отошли немного в сторону.

Уже, судя по тому, какое выражение лица было у Кузьмича, я заключил, что не всё ладно.

— Стало быть, барышня сказала, что не желает более вас видеть. И кабы вы забыли дорогу к ней. А ещё…

— Не томи, Кузьмич! — потребовал я.

— Заплаканные они были, а у барышни так на лбу и рассечение. Не такое, как бывает саблей, а как теранёшься али ударишься об угол, — сообщил пожилой надзиратель.

— Господин Шнайдер! — уже кричал я, быстрыми шагами приближаясь к своему коллеге.

— Я не думал никогда, что это столь увлекательно. Вы, определённо… А, я же интриговал против вас. И то, как вы рассказываете, несомненно, любопытство учеников наших возбуждаете, — прежде чем я дошёл и озвучил свою просьбу, расплылся в комплиментах тот, кого я ещё недавно считал чуть ли не своим врагом.

— Сильно выручите. Прошу вас, — говорил я.

— Да, конечно, я заведу детей обратно. И все, как вы изволите называть, артефакты будут в целости и сохранности, — поспешил заверить меня Шнайдер. — И я совсем запамятовал вам сказать, что сегодня, в связи с произошедшим, всё же не будет собрания. Как-то это нелепо — собираться и веселиться, когда такое произошло.

Вот и хорошо. А то я уже сам подумал над тем, что может не получиться прийти на собрание этого преподавательского учительского клуба. Не могла Настя в такой форме, да ещё и через постороннего человека, сообщать мне о разрыве.

Тем более, что, по всей видимости, не сама моя любимая женщина ударилась.

И, уходя немного в сторону быстрым шагом, прикрывшись сенью пока ещё зелёных деревьев, я ускорился, переходя на бег.

Уже скоро я был у двери той самой комнатушки, где пока ещё проживает Настя и её семья. Вот только при беге мне сильно мешали те деньги, которые я взял с собой и по большей части думал передать Насте.

Уж на новое жилище, чтобы снять, может, не купить пока дом, хотя и это возможно, если хозяин смог бы согласиться на что-то вроде рассрочки.

Постучал. Никто не открывает. Был более настойчив.

— Уходите, кто бы вы ни были! — истеричным голосом закричала моя вероятная тёща.

— Откройте, это я, — сказал я, будучи ещё уверенным, что прямо сейчас дверь откроется.

— Уходите и не приходите сюда больше! — с нарастающей истерикой кричала за дверьми матушка моей невесты.

Я сильно ударил в дверь. Что-то хрустнуло, правда, старое деревянное полотно всё ещё разделяло меня от того, чтобы увидеть, что же происходит внутри.

— Не ломайте дверь, Дьячков! — потребовала Елизавета Леонтьевна.

— Откройте — и не буду ломать. Если не откроете, будьте уверены, что сломаю, — потребовал я.

Прошло немного времени, и дверь всё-таки открыли.

Я тут же глазами нашёл Анастасию. Она сидела рядом с сыном в углу комнаты, отворачивалась, не смея смотреть в мою сторону.

— А теперь по порядку: что произошло! — потребовал я.

— Ты не понимаешь, они тебя убьют! — выкрикнула Настя.

— Я сам решу, что мне понимать, а что нет. Что произошло? — я был резким и, возможно, даже жёстким.

— Хотите помочь? — спросила за моей спиной Елизавета Леонтьевна.

— Да, сейчас и впредь намерен помогать. Вы под моей защитой, никто не смеет доводить вас до слёз, — решительно сказал я.

— Если хотите помочь, то верните Алексея. Он побежал к госпоже Кольберг, и как бы чего дурного не случилось. Убить её обещал, — впадая в истерику, рыдая и падая на колени, сказала Елизавета Леонтьевна.

— Я вернусь! — сказал я.

Тут же быстро выложил почти все деньги, уже потому, что они мешали мне бегать. А потом стартанул так, как не каждому спортсмену дано.

Где находится дом Кольберг, прекрасно знал. И был почти уверен, что мальчишке не удастся ничего сделать, потому как нельзя недооценивать вдову, которая поставит на уши всех, но защитит своего сына. И она должна прекрасно понимать, что я могу выйти на тропу войны. Кольберг слаба в своей безответственной любви к сыну, но не дура.

— Парня видели? — подбежал я к воротам в доходный дом баронессы.

Ну а что еще делать и говорить, если осмотр местности не привел ни к чему? Оставалось только спросить напрямую. Ну люди же вокруг, за спрос не должны дать в нос. Наверное.

Трое охранников насупились, смотрели на меня исподлобья, один высунул пистолет и направил в мою сторону. Агрессивные такие… Но хорошо, что хоть уважают, ведь боятся же.

— Не смей сюда подходить. Велено стрелять в тебя. Возьму грех на душу, как есть возьму грех, уходи! — мужик, который направлял на меня ствол пистолета, дрожал.

Он явно не убийца, но был в таком состоянии, когда палец может дёрнуться и спустить крючок. Но страха у меня не было. Я лишь следил за тем, как ведёт себя тот самый палец, который может запустить механизм для отправки пули в мою сторону. Предполагал, что, если это произойдёт…

Палец мужика начал движение. Я тут же смещаюсь вправо, он доводит руку в ту сторону, где я, но тут же резко ухожу влево. Спусковой крючок заставил дёрнуться курок, и он уже опустился, чтобы воспламенить порох. Я, всё ещё смещаясь, ухожу чуть левее.

— Бах! — звучит выстрел в полутора метрах от меня.

Тут же сокращаю дистанцию и пробиваю прямым в нос мужика, который всё-таки отважился стрелять в меня. Я действовал, но и боялся, страх стал причиной, что в одном ударе я смог сконцентрировать столько силы, что дюжий мужик свалился на мощёную дорогу и ещё ударился головой. Вот только не боятся или трупы, или люди с психическими отклонениями.

Замечаю у лежащего мужика второй пистолет за поясом. Выдёргиваю его и направляю в других мужиков.

— Я смертоубийства не желаю. Пришел с вопросом. Мальчонку видели? — рычу я.

— Пистоль опусти! — слышу за спиной у себя уверенный мужской голос.

Резко разворачиваюсь, смещаясь вправо. Но спусковой крючок не выжимаю. Смотрю на этого мужика. Он на меня. Спокойно, рассудительно.

Есть в этом мужике какая-то сила. Смотришь на своего противника и понимаешь, что тот не слабый, что сильный духом и что, может быть, и лучше договариваться, ибо такого не запугаешь. А тут нужно сразу стрелять, или стрелять будут в тебя.

Но убью кого-нибудь — сяду. Да нет, не сяду, а повесят меня на ближайшем суку. А мои враги, Самойлов в обнимочку с Кольберг, будут смеяться над дурачком, который так подставился. Представил эту парочку обнимающимися… Мда… Не для слабонервных.

— Мальчонку видели? — повторил я свой вопрос. — Алексея Буримова?

— Тумаков ему надавали и отпустили. Прибежал и пробовал забор поджечь. А я с детьми не воюю, — ответил мужик.

— Куда пошёл? — спросил я.

— На рынок пошёл, по всему видать, — отвечал он. — Но я не нянька. А придет еще раз, выпорю так, что месяц не сядет.

Краем зрения замечаю, что тот, вырубленный мной, начинает шевелиться. Не помер. Уже хорошо.

— Я ухожу, но пистолет забираю. И знайте, что, если кто захочет взять меня, то есть у меня пистолеты, которыми я не премину воспользоваться, — сказал я.

— Ты бы, барин, шёл бы отсюда. Да не влезал в то, что тебе не по силам. А коли уж так дороги тебе Буримовы, так забирай их и убегайте из Ярославля. Не будет вам тут добра. И я буду тем, кто искать вас станет, но знай, что, пусть грехов у нас и много, а лишних мне не надо, — сказал мужик.

Я посмотрел на него, подобрал пистолет, из которого чуть было меня не подстрелили, некоторое время прошёл вперёд спиной, потом развернулся и быстро зашагал на рынок.

Уже по дороге я увидел банду. Впереди шёл Алексей, а за ним ещё шестеро мальчишек, разновозрастных, точно немногим старше, чем брат моей невесты. Все настроены решительно. Что они хотели сделать своей бандой?

Но, похоже, что Алексей еще тот лидер. Собрал же пацанов, которые готовы идти с ним на преступление.

— А ну стоять, — потребовал я. — Куда это дорогу держите?

— Алексей Фёдорович! Они Андрюшку требуют, они сестрёнку мою младшую обидели! — плача, прикусывая и без того кровоточащую губу, говорил Алексей.

— Всё, босота! Давай, хлопцы, по своим делам! Судьбы свои не губите. А завтра приходите в парк у гимназии поутру, с рассветом, покажу вам упражнения для силы, да накормлю вас, — сказал я.

Слова про «накормлю» возымели особенное действие. Парни посмотрели на Алексея.

— Ну же! — настаивал я.

— Хорошо… Ты защитишь мою семью, — нехотя сказал Алексей.

Тут же парни стали разбегаться. Голодные волчата.

— Куда же вы! Я вас и сам накормлю! — кричал вслед Алексей, но тщетно.

Быть накормленными и прийти к гимназии, чтобы что-то там интересное увидеть, — это то, что было на одной чаше весов в голове у ребят, а на другой — пойти на откровенное преступление, а потом не понять как, можно и не получить за это какую-то награду. Так что парни сделали правильный выбор. Хотя в подобном поведении можно и предательство в отношении Алексея усмотреть.

— Пошли домой! — сказал я парню. — И запомни фразу, что месть — это блюдо, которое подают холодным. Всё должно остыть, прежде всего, те переживания, которые влекут за собой ошибки. И только потом можно наносить удар — чёткий, выверенный, расчётливый.

Я остановил Алексея, взял его двумя руками за плечи, развернул к себе и посмотрел в глаза.

— Оставь дело мести взрослым. Тебе учиться нужно… Проверю у тебя знания, может, получится договориться с директором гимназии. Не дело, чтобы ты в разбойниках промышлял, — сказал я.

От автора:

Речные волки Древней Руси. Жизнь стоит грош, а прав тот, у кого топор. Но опытный капитан-попаданец быстро докажет местным дикарям, кто на реке настоящий хозяин! https://author.today/reader/551371