Наставникъ 2

Глава 9

17 сентября, 1810 года, Ярославль.

Может быть, если бы я чуть сильнее подпрыгнул, то и взлететь смог бы: с такими эмоциями я приближался к Анастасии Григорьевне. По той улыбке, которую она мне дарила ещё издали, первая красавица Ярославля была искренне рада меня видеть.

Но было бы иначе — она просто не пришла бы. Да и я, кавалер этакий, заставил даму идти сюда, где прежде всего мне удобнее, вместо того, чтобы сопровождать её всегда и везде. Причём подумал, что сейчас нужно обязательно максимально наладить опеку над Анастасией, ибо она становится самой главной уязвимой моей точкой.

Меня, вот такого, кем я был в этом мире до вчерашнего вечера, запугать сложно. В принципе — и невозможно. Убить — да, это вероятно. Но зачем я Самойлову убитым? Или кому-то еще? Такого зла людям, чтобы они хотели меня убить, не делал ни я, ни мой предшественник в этом теле.

Тем более, что и убийство может произойти так, что тень подозрения ляжет на одного из виднейших людей Ярославля. Там гляди — и казачий полковник, несмотря на то, что у него с Самойловым общий бизнес, отвернётся от него.

А это уже может пойти цепная реакция. Я знаю, как могут вдруг устраивать бойкот кому-то, как человек становится для других словно бы прокаженным, даже тот, что казался в центре внимания и любимчиком компаний.

И оставшийся один Самойлов может вдруг обнаружить у себя на руках и кандалы, которые на него наденет губернский полицмейстер, до того получавший изрядно денег себе в карман из рук Самойлова.

Так что убить меня можно, но враги умны, как мне кажется, и такие глупости совершать не станут. А вот воздействовать через Настю? Думать… нужно крепко думать, как обезопасить и ее и себя, все больше растворяющегося в ней.

— Как же я рад видеть вас! Не прошло и минуты, чтобы я не вспомнил ваше очарование, чтобы я не улыбнулся, ожидая встречи, — говорил я, держа за руку Анастасию Григорьевну.

Она молчала, смотрела и улыбалась. Пауза затягивалась.

— Что? — улыбнулась Настя. — Ждете от меня признаний? А мело, что я тут? И… я боюсь слов, своих слов. А ваши… они приятны, вы не думайте, вы…

Я огляделся по сторонам — никого не заметил. Взяв еще крепче руку Насти, тут же увлёк её за собой, туда, где были кусты и раскидистые деревья, яблоня, и…

Мы страстно целовались. Так, что я был уже практически готов к тому, чтобы совершить отнюдь не одобряемое обществом дело, но, если только в общественном месте. Хотел бы сказать и вне брака, но сколько же разных внебрачных порочных связей имеют люди этого времени?

Этого времени? Да, кажется, что всегда человеком руководила похоть… Пусть инстинкт размножения. Кроме только что периодов, когда женщин держали в домах, как в тюрьме. Но тогда мужчины гуляли и за себя и нее и за всех.

Мои руки блуждали по платью Насти, проклиная эту моду, где под одной юбкой будет ещё с пяток. Не отставала и Анастасия. Но в какой-то момент именно она взяла себя в руки и отпрянула от меня.

— Так нельзя, так невозможно… После вчерашнего вечера какое-то наваждение. Так нельзя, — твердила она, тяжело дыша, словно бы несколько километров пробежала.

Мне даже показалось, что девушка лишь остановилась во время пробежки, так, пожелать с добрым утром. И сейчас развернётся и убежит от меня. Может, поэтому и не только, но я крепко взял её за руку.

— Так можно, Настя, так нужно. Но в чём-то ты права: в том, что нельзя мне тебя компрометировать. Если кто-то увидит… Но знай: теперь больше жизни я хочу остаться с тобой наедине, — сказал я и был полностью уверен в правоте своих слов.

Потом мы бродили по саду, разговаривали… А о чём ещё может молодая мама разговаривать, как не о собственном сыне? И было видно, как она любит этого человечка, получившего имя Андрей Григорьевич. Ну да, другого отчества, кроме этого — отчества своего отца — Анастасия не придумала. Как ещё покрестили? Или для обряда обстоятельства рождения детей не имеют значения?

Но мне нравилось слушать о ребёнке. В своей прошлой жизни я в зрелом возрасте стал сильно сожалеть о том, что так и не довелось стать родителем. Сожалел, что всю свою жизнь считал, что мои ученики — это мои дети, а собственных и не обязательно иметь. Но нет, я не прав.

Просто прикрывался работой, растворялся в ней. Я даже матерился дома, чтобы не быть всегда только вот таким, ментором с неплохой дикцией, вежливостью, учтивостью. Хотелось еще быть и человеком, как многие, грешником. Не особо и получалось, пусть в церковь и не ходил. Просто руководствовался элементарной моралью человека, но не животного.

И не за это ли я получил шанс на вторую жизнь, что не имел собственной ранее? Потому хочу жить. Иначе, полной грудью вдыхая все ароматы жизни, даже если они и не очень приятны, а не только такие, совершенные, как моя спутница.

— Тебе, наверное, не особо приятно слушать о моём сыне? — в какой-то момент сказала Настя.

Остановилась, пристально посмотрела прямо мне в глаза. Женщины. Она может сказать, что ответа и не нужно, или что он не важен. Но только что прозвучал, пожалуй самый главный вопрос матери, которая решила вспомнить о том, что женщина и может чувствовать. Но… скажи я, что мне ее сын не важен, все… Настоящая мать может развернуться и уйти навсегда.

— Нет, мне очень приятно. Настолько приятно, что, если я ни в коей мере не разочаруюсь в тебе, то готов был бы и усыновить твоего ребёнка, называя его своим сыном, — сказал я.

Нет, не лукавил. Больше того, старик, живущий во мне из иной реальности жаждал заполучить наследника, сына, которого можно было бы воспитать по Макаренко ли, по Уварову, или еще по каким методикам. Словно бы эксперимент, но в котором все же есть место и для чувств.

— Александр Фёдорович, вы что, делаете мне предложение? — остановилась, задумалась, а потом неспешно, словно бы боялась спугнуть красивую птицу, севшую рядом с рукой, сказала Анастасия.

— Жизнь коротка, Настя, и пользоваться нужно каждым моментом, иначе можно оглянутся и понять… Прожил, быстро утекли годы, и не жил вроде бы вовсе, — сказал я.

Что-то на философию потянуло, словно бы сейчас я и есть тот самый старик. Но ведь нет. Говорят содержание определяет сущность. Но не только. Внешность очень много значит, в том числе и на формирование содержания.

— Сказал, как старик. А самому столько? Двадцать три? Четыре?– усмехнулась Настя.

— Четыре… — смеялся я.

А потом резко посерьезнел. Хотел сделать очередное признание. Хотел… Сделал.

— Я не испытывал таких эмоций и чувств, кои бурлят во мне при виде тебя. Так почему бы и нет, хоть под венец. Но, конечно, стоило бы сперва получить какие-то деньги, может быть, продать свои же стихи, ибо твоя красота, как и твои родственники, несправедливо пребывают в убожестве. Это нужно исправлять, — сказал я.

И после этого получил такой горячий, одновременно нежный и искренний поцелуй, который, если бы на этом мы закончили общение с Анастасией, уверен, помнил бы всю свою жизнь.

Мы пошли в направлении дома Насти; вынужден был ускорять шаг, вопреки своим желаниям. Всё же у меня оставалось не более тридцати пяти минут до того момента, как начнётся очередной урок. Да, меня освободили от этого урока. Но я же обещал в бумагах поковыряться, в документах директора Покровского.

Крытую бричку — ещё хуже, той, на которой мы вчера вечером ехали с Настей, — увидели примерно на полпути к дому. Почему-то Анастасия Григорьевна долго провожала взглядом этот транспорт. Да и мне показалось, что мелькнуло знакомое лицо, хотя извозчик и старался прикрыться плащом.

Плащ? Когда нет дождя, когда начинает парить солнце, причём так — по-летнему? Не сговариваясь, ещё больше ускорились. И вдруг навстречу, из-за угла, куда стоило завернуть нам, выбежал, и мы чуть было не столкнулись, Алексей.

У него текла носом кровь, а под левым глазом казалось, что на место старого синяка приходит новый.

— Они… они… забрали Андрея, — плача, трясясь от перевозбуждения, сказал Алексей Григорьевич.

— Сын! — и тут же Настя упала прямо мне в руки без чувств.

— Убью… — прошипел я, передавая Настю Алексею. — Я… всем быть дома, запереться и никуда не выходить, пока я этого не скажу. Не открывать никому!

Сделав этот наказ, передав что-то бормочущую и окончательно не пришедшую в себя Настю ее брату, я рванул с места и побежал в сторону скрывшейся за поворотом повозки.

Не было никаких сомнений, чтобы не бежать. Из-за меня же все это происходит. Нет, нельзя было завязывать отношения, пока еще такой бедовый. Только после решения проблем. Нельзя приходить к женщине со своим ворохом сложностей.

Конечно же, это вновь преступные действия Самойлова. И теперь я уже более чем уверен, что вопрос даже не столько стоит о том, чтобы я выкрал какие-то там документы, сколько в самом факте, что, кто-то — я — бросил вызов человеку, пауку, который посчитал, что его прочность его паутины не под силу никому разорвать. Дело чести, дело статуса и возможности всем и каждому показать, что никто безнаказанно бросать вызов Самойлову не может.

Я старался сохранять дыхание и не сильно рвать вперёд, чтобы распределить равномерно силы. Дома пролетали мимо, люди смотрели, как на полного кретина. Здесь вообще бегать нельзя, мерная жизнь, без суеты. А я бегу. В неплохом костюме, на вид приличный, а такими глупостями занимаюсь.

Мысли мало влияли на физическое состояние, потому множество их проносилось в моей голове со скоростью межконтинентальной ракеты.

Расслабился. Позволил себе заиметь Ахиллесову пяту, по которой не преминул ударить мой враг. Поддался эмоциям. В покинутом мной будущем была такая поговорка: седина в бороду — бес в ребро.

Так вот, эти люди абсолютно ничего не знают про то, что может произойти, если седина из бороды исчезает, морщины разглаживаются, боли в суставах и другие болячки испаряются, а внутри начинают играть гормоны.

А я это познал. Не всегда разум оказывается сильнее эмоций, иначе в жизни людей практически не оставалось бы глупостей. И жизнь была бы скучна.

А ещё, пусть в этом даже себе не признавался, но в этом мире в первые дни моего появления было настолько одиноко, что я даже перед собой прикрывался бравадой, стесняясь в этом признаться.

И тут она — женщина, которая по своей судьбе и характеру чем-то похожа на меня, по крайней мере она сильно этим отличается от других. Вот и поплыл…

Брички и след простыл. Угнаться, за парой лошадей, было невозможно, тем более когда было потеряно время. Но я направлялся именно туда, где и должен быть мой враг. Решу с Самойловым — со всем остальным автоматически решиться. Так я думал.

Перед домом моего врага я остановился, сперва перешёл на шаг, после и вовсе затаился. Ломиться сломя голову наверняка в полное бандитов место было бы ещё большей глупостью, чем то, что я уже совершил, что довело до нынешней ситуации.

Брички нигде не было. А самые нехорошие мысли — что её здесь и не будет — появились в голове. Ну разве же Самойлов захочет самолично связываться, марать свои руки в тех преступлениях, каждое из которых заслуживает определённого порицания в обществе.

А похищение ребёнка? Это ли не злостное преступление? И оно настроит общество против Самойлова. На многое можно закрыть глаза, особенно если есть общий бизнес и общие дела, — но не на то, когда человек переходит абсолютно все границы и похищает детей. Иначе начнешь себя ненавидеть, словно бы за соучастие в гнусности.

Бандитов я не заметил, тех, с которыми уже был знаком. Однако несколько мужиков — всё же скорее дворовых слуг — возле дома околачивались. И это было ещё одним доказательством, что Самойлов ни в коем разе не хочет ассоциировать себя с бандитами. А значит, чего-то, да всё же боится: не царь и Бог в этом городе.

Решительно, настроившись максимально жёстко бить вероятную охрану Самойлова, я встал в полный рост и пошёл к вратам добропорядочного верноподданного Его Величества. На самом деле Савелий Самойлов является самым что ни на есть врагом вашего Отечества.

— А ну стой! — окликнул меня один из трёх мужиков.

Но я не только не остановился, но и ускорился. Побежал к нему; мужик же растерялся скорости развития событий.

— На! — выкрикнул я, со всей дури всадив пыром промеж ног мужику.

И тут же ударил его кулаком в висок, отправляя в глубокий нокаут. Ещё один мужик уже бежал ко мне навстречу.

Не время для сантиментов. Взял валявшуюся рядом колотый плашник и, не жалея ни дерево, ни мужика, огрел того по голове. Ещё один лежит.

Всё же немного сердце ёкнуло, и, пока третий жался к калитке, явно намереваясь сбежать, проверил пульс у обоих мужиков. Живы. Ну и слава Богу. Нет, мне не было их жалко, хотя ничто человеческое мне не чуждо, как и гуманизм. Ну вот то, что меня обязательно упекут за решётку, если вдруг эти мужики скопытятся, — факт.

Решительно пошёл в сторону калитки, возле которой всё ещё стоял мужик. Он с надеждой смотрел вовнутрь двора, но не заходил туда. Можно было догадаться, что вход этим трём мужикам во двор усадьбы Самойлова был запрещён.

А вот мозгов у исполнителей не хватало, чтобы, если уж я пришёл, то спрятаться за воротами и не пускать меня. А ведь потом было достаточно взять пистолет, который, я так уверен, в доме есть, да выстрелить мне в ноги или хотя бы просто отпугнуть меня. Но не полный же идиот лезть на пули, тем более когда закрыты двери.

И вот мужик наконец решил, что лучше ему спрятаться, начал закрывать дверь. Я подскочил и успел подставить свою ногу. Больно ударило по лодыжке. Если будет перелом или трещина — убью гада.

А пока… Я схватил мужика за руку и уж точно не для того, чтобы с ним поздороваться, а начал выкручивать кисть. В какой-то момент что-то хрустнуло, но я уже не стал обращать внимания, поставив мужика на колени.

— Пусти, барин! Больно. Я ж зла тебе… вам не делал. Коли барина моего пришли сыскать, так нету его, чего буйство устроили? — взмолился мужик. — Больно жа.

Информация нужная, но раз пришёл… И если пока даже не подозреваю, где искать Андрея Григорьевича, сына Анастасии, то…

Удар костяшками кулака в затылок мужика угомонил его. Вытолкнул может и невинную жертву наружу, сам же закрыл ворота на массивный засов. Эх, было бы у меня подручных человек десять — так можно и круговую оборону организовывать, да и вообще весь город можно было бы брать под свой контроль. Судя по всему, на полицию надеяться никак не приходится. А тут без режима ЧС порядок и не навести.

Во дворе, навстречу мне, выбежала какая-то девка, но визгнула и тоже скрылась в соседнем сарае. По всей видимости, даже баррикадироваться там начала: что-то загремело и упало. Или на какие грабли наступила деваха.

Сам же я беспрепятственно вошёл в дом. Богатое убранство сразу же резануло глаза. Зря я хаял и критиковал жилище и то, как оно обставлено, казачьего полковника Ловишникова. Здесь было куда как более изысканное корявство.

Я уверен на все сто, что в этом доме, если бы уже использовали унитазы, то он точно был бы золотым, ибо в золоте было всё. Глаза резало от того, сколько этого жёлтого металла вокруг. Конечно, было интересно: всё ли действительно золотое или покрашено краской, может позолочено. Но решил, что это не самое главное, зачем я здесь.

— Не пущу! — когда я поднимался по лестнице на второй этаж, дорогу мне преградил старик.

Странно такого было увидеть в доме Самойлова. Своего врага я никак не мог бы обвинить в гуманизме и сострадании. А для того, чтобы в услугах иметь однорукого, всё же некоторыми человеческими качествами нужно обладать.

— Отец, кто дома? Хозяина же нет? — мирным тоном спросил я.

— Ступай себе прочь, лиходей, чего в дом пришёл, да мужиков побил? Видел я из оконца, что ты, тать, вытворял. Тимку, хлопца безобидного, да руку ему скрутил. Уйти, тать.

Я старость уважаю. И, по всему видно, передо мной был ветеран, инвалид: в солдатских сапогах, да и глаз у мужика цепкий, бесстрашный, словно бы не раз в гляделки со смертью играл. Такой взгляд может быть и у отчаянного бандита — но почему-то у этого старика. Ну и руку ему отрезали, не как-то по иному потерял. Скорее в бою ранило.

— Никодим, что-то происходит, от чего крик и покой мы нарушил? — женский голос сверху.

А вот та, кто мне поможет.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг — грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться. https://author.today/reader/438955