Наставникъ 2

Глава 20

19 сентября 1810 года, Ярославль.

Волевым решением Никифорова Фёдоровича Покровского было принято решение, что на этой неделе занятий не будет. Это известие, к моему удивлению, не вызвало ни малейшего огорчения — ни на лицах учителей, ни уж тем более у учеников. Последние, кажется, даже с трудом сдерживали радостные улыбки, едва скрывая ликование от неожиданной передышки. Впрочем, и первые тоже почти и не скрывали радости.

Многих из учителей пригласили сегодня на прием. Это будет уже не собрание, как у полковника, а как бы не несколько сот господ ярославских приглашены. Вот, готовиться к мероприятию будут. Куда там до работы.

И мне сегодня вечером предстояло явиться на приём. И по этому поводу я даже сшил себе новый костюм — не просто обновил гардероб, а заказал его у лучшего портного в городе. Когда хорошо платишь, оказывается, что портные умеют творить настоящие чудеса и способны сшить буквально за ночь. При этом, что не только я спохватился и решил быть в приличном виде во вроде бы как приличном обществе.

Причём не только себе костюм заказал, но и платье для Анастасии — элегантное, с изящной вышивкой по лифу, в мягких пастельных тонах, подчёркивающих её красоту. Ну и по нынешней моде, когда женщина представляется этакой Наташей Ростовой из «Войны и мира», хрупкой, воздушной, наивной.

Закрались сомнения: возможно, эти наряды не были сшиты с нуля, а лишь подогнаны под нас из уже имеющихся заготовок. Но результат был налицо — я выглядел куда более респектабельным господином, чем на первом приёме у полковника Ловишникова. Тогда я явился в старом сюртуке, который уже начинал лосниться на локтях, и чувствовал себя неловко среди блестящих мундиров и дорогих тканей.

И что можно сказать? Я — транжира? А может быть, я просто не знаю истинной ценности этим деньгам? С другой стороны, выглядеть нужно достойно, если я хочу позиционировать себя дворянином и полноправным членом общества. И уж точно нельзя допускать, чтобы моя женщина пришла на приём к самому генерал‑губернатору в неопрятном виде. Анастасия заслуживает лучшего, чем то, что имела до моего появления в ее жизни. И не только в одежде.

Утром я не филонил. Прибежал в означенное место и время. Тренировка прошла уже с куда меньшим числом участников, но это и к лучшему. Я давно заметил: только те, кто сами ставят перед собой чёткую цель и готовы упорно двигаться к ней, способны чего‑то достигать. А те, кто пытается ухватить халяву, и ждать с моря погоды, как правило, остаются ни с чем — и в жизни, и в бою.

Я думал о своих подопечных, тех, кто пришел на тренировку вместе с Алексеем, кто хочет заниматься и дальше. У них есть шанс занять достойное положение в обществе, даже в таком, сквозь сословном. И я готов бороться за них, помогать парням в этой жизни кем‑то большим, чем преступниками.

А ещё лучше — воспитать из них настоящих защитников Отечества. Пока это лишь фантазии, но они вполне могут реализоваться. И я знаю же как это сделать. Через почти два года, до того как Наполеон вторгнется в Россию, из этих мальчишек можно будет сделать бойцов, которые смогут помочь нашему Отечеству.

Получится ли мне оставаться на месте, когда начнется Отечественная война? Или я буду вынужден оставаться на месте, когда Россия будет подвергаться атакам «Гитлера XIX века», как иногда мысленно называл я императора французов? Эти мысли не давали мне покоя, но я гнал их прочь — сейчас важнее было сосредоточиться на настоящем.

Тем более, что я уже что-то, но сделал для ускорения будущей победы над Наполеоном. Я пулю «изобрел». Неожиданное оружие, примененное даже единожды, способно решить немало проблем. К примеру, если будет идти под Бородино колона французских солдат, а с расстояния, с которого французы ничего еще сделать не могут, по ним уже будут стрелять. Разве же это не преимущество?

Вот я и решил сходить, наконец, узнать, как проходят испытания. Ну явно же стреляли за городом так часто из-за того, что пулю испытывают.

— О, ваше благородие пожаловали? — с искренней улыбкой приветствовал меня Пётр, казак из охраны полковника.

Странно, но его друга и товарища, а может, даже и брата, Николая, не было рядом. Обычно эти казаки, словно неразлучная пара, всегда держались вместе — шутили, перебрасывались репликами, вместе несли службу.

— Полковник у себя? — спросил я.

— Никак нет, ваше благородие. Отбыли с его благородием, с сыном своим, — ответил Пётр, широко разводя руками. — Я вот и остался на хозяйстве. Так что не обессудьте, но пускать в дом не велено. Но коли уж чего срочного потребно, так я мигом.

— Да нет, срочного ничего не нужно. Я пойду за звуки выстрелов. Там и поговорю с полковником, — сказал я, а Петр только пожал плечами, мол, хозяин-барин.

Сегодня утром, после того как я сбегал на тренировку, умылся и ещё успел пообщаться с домочадцами, я решил отправиться к полковнику. Думал даже взять с собой Анастасию — пускай уже все привыкают, что мы появляемся вместе. Но вопрос, который я хотел обсудить с полковником, был из тех, от которых женщин в этом времени либо отстраняют, либо всячески оберегают. У войны — не женское лицо. Пока это почти что так.

Я слышал выстрелы, доносившиеся с окраины города, и почти не сомневался: стреляли казаки. Видимо, полковник пришёл посмотреть, как работает то, что я ему предложил — новая методика стрельбы и перезарядки.

— Так они стреляют? — спросил я у Петра.

— Не велено говорить, — сказал казак, при этом так согласно кивнул головой, что казалось, она сейчас оторвётся и покатится по брусчатке.

Интересный подход к хранению тайны: если не велено говорить — не скажет ни слова, но всем своим видом покажет, что мои догадки верны. И если я хочу увидеть полковника, мне нужно просто идти на звуки выстрелов. Что я и сделал.

— Бах! Бах! — прозвучали два выстрела, когда я уже подходил к большой поляне, оборудованной под полигон. Сознание реципиента подсказало мне, что сюда часто приходят потренироваться в стрельбе из пистолетов.

Не думаю, что в городе частят с дуэлями. В таких городках, как Ярославль, уже должны быть устоявшиеся внутренние правила общения, системы сдержек и противовесов. Только такие как я и могут нарушить покой города. И тогда прозвучит слово «дуэль».

Но при этом каждый мужчина должен быть готов к тому, что его вызовут. Я, кстати, решил завтра тоже прийти и пострелять даже узнавал, где порох купить можно и свинец для пуль. Думал сделать это ещё вчера, но нескончаемые звуки стрельбы останавливали меня. Не хотелось бы, чтобы кто‑то заметил, что я не так уж и уверенно владею пистолетами — а ведь скоро, возможно, придётся защищать свою честь именно с их помощью.

А искать другое место для стрельбы не решился. Может эта поляна на опушке леса и есть единственно разрешенный полигон для тренировок по стрельбе.

— Дорогой ты мой человек, Сергей Фёдорович, да ты такое сладил! — ещё за метров пятьдесят до меня полковник Игнатий Иванович Ловишников устремился ко мне, расставив руки в стороны, словно медведь, вышедший из берлоги.

Тут же был и его сын, Аркадий, который, видимо, на время перезаряжал штуцер. Он лишь мельком взглянул в мою сторону, а затем вновь сконцентрировался исключительно на своём занятии.

— Бах! — прогремел новый выстрел.

Аркадий вновь устремился в погоню за скоростью и стал крайне быстро и сноровисто повторять алгоритм заряжания пули. Единственное, на что ему приходилось отвлекаться от механического исполнения действия, — это на то, каким именно концом пулю нужно всаживать в ствол.

Возможно, для пули, которая в иной реальности называлась «Пулей Минье», это единственный недостаток — нужно чётко следить, чтобы пуля располагалась конусом на выходе из ствола. И я был уверен: казусы будут встречаться по мере распространения этого оружия. Но подобный недостаток с лихвой перекрывался просто колоссальным количеством достоинств.

— Четыре выстрела в минуту, батюшка! Так это же… — восхищался Аркадий, наконец отложив штуцер и передав его одному из казаков. Он стремительно направился ко мне, широко раскинув руки, и заключил в крепкие объятия.

Так часто меня обнимали разве что в эпоху Леонида Ильича Брежнева — там и мужчины целовались при встрече, даже не подозревая, что это может значить что‑то иное, кроме как знак глубокого уважения. А уж как Брежнев «засосёт» какого‑нибудь гэдеэровца Хонеккера или другого руководителя — так женщины только отрывались от телевизоров и поглядывали на своих мужей, сокрушаясь, что те так не умеют.

Ну и я был в тени своего отца-писателя, да и сам стал двигаться по карьерной лестнице, некоторые особенности моей службы во время Великой Отечественной войны раскрылись и по ним тягали, да все расцеловывали.

И вот теперь, безо всякого подтекста, меня расцеловали в обе щеки, похлопывая по плечам и восторженно восклицая:

— Обещаю, с этим‑то оружием мы до любого супостата доберёмся! В полку всем расскажу…

Когда восторженные нежности поутихли, я спокойно добавил:

— Массово производить это оружие нам, России, пока нельзя. Учтите: его будут делать и другие, если увидят у нас. У французов экономика куда как более сильная, чем у нас. У них есть мануфактуры, фабрики. У них — Бельгия, где уже идёт промышленный переворот, Германия… Так что Наполеон наклепает таких пуль и штуцеров куда больше, чем сможет сделать нынешняя Россия, — я посмотрел на офицерскую чету из отца и сына. — Не навредить бы.

Я сделал паузу, глядя на лица собеседников, и продолжил:

— По всему выходит, массово применять это оружие мы не сможем. Не добьёмся нужной численности, а значит, дадим врагу возможность нас переиграть.

— Ну так и зачем же тогда вообще это использовать? — удивился Аркадий. В его голосе, казалось, прозвучала даже лёгкая обида. — Если нет возможности превзойти противника числом?

— Отчего же не применять? — возразил я. — Вот, Аркадий Игнатович, добьётесь перевода сюда, в Ярославль, хотя бы своей роты. И здесь можно натаскать казаков так, чтобы потом, оставаясь в тылу, мы могли громить французские обозы, а самого Наполеона взять в плен! С этим оружием мы сделаем куда больше того, на что способна казачья рота в линейном сражении. Представьте: скрываться в лесах, наносить удары по коммуникациям, по обозам французов… Это новая тактика, новый уровень войны!

Полковник Ловишников осуждающе покачал головой:

— Прошу вас, не выдумывайте того, чего может и не случиться. Наполеон Бонапарт не станет на нас нападать. А мы не пруссаки какие, отпор ему дадим! А в остальном, пожалуй, вы правы. И казачья сотня в нашем городе точно не помешает. Уж больно тут много… неправильного.

Он помолчал, задумчиво глядя вдаль, а затем неожиданно сменил тему:

— А чего вы не хотели бы отдать это оружие гусарам? Говорят, их переведут сюда, под Ярославль. — Представляете, как дамы города нашего… небось уже спят и видят гусар. И чего считают, что они дамские угодники найпервейшие. Побывали бы в объятьях казака лихого, поняли бы разницу, — полковник рассмеялся.

Разговор плавно перешёл в русло светских рассуждений, и атмосфера стала менее напряжённой.

Тем временем пара казаков — а казалось, что у Ловишниковых, кроме казаков в слугах, и нет никого иного — принесли стол. На нём тут же появились бутылки с вином, тарелки с закусками: солёные огурцы, копчёная рыба, ржаной хлеб.

Я невольно покосился на угощение. Признаться, предпочёл бы сейчас не вино, а горячий чай из самовара — тот самый, душистый, с мёдом и мятой, какой подавали у нас в усадьбе по утрам. Но отказываться было бы невежливо, так что я лишь слегка кивнул в знак благодарности.

Выпили…

— Позволите? — спросил я, указывая на винтовку.

Сделал это когда заметил, что казак перезарядил штуцер новой пулей. В целом-то я последовательность заряжание штуцера знаю. Но одно — знать, иное — применять. А вот стрелять.

Взял тяжеленный штуцер. Нет, это оружие нужно обязательно облегчать. Но не прямо же сейчас. Прицелился в чучело из сена в шагах двухстах. Вдох… выдох…

— Бах! — винтовка ощутима лягнула в плечо.

— А вы опасный человек! Пуля вошла в условное плечо, — сказал Аркадий, пристально наблюдавший за тем, как я целился.

— Не хватает прицела хорошего. Мушки, — сказал я.

А потом еще некоторое время пришлось рассказывать о прицельной системы. Полковник обещал сделать.

— Я закажу штуцеров двадцать. Более не стану, — сказал полковник.

Да, это удовольствие дорогое — винтовки. Но двадцать?

— Нужно больше… Но я рассчитываю заработать денег и тогда куплю еще, — сказал я.

Остаток дня пролетел в суете. Сперва, после того, как я покинул общество Ловишниковых, отправился в… А тут и не понять: то ли в гимназию, то ли в лицей. В музей — так правильнее всего сказать. Заказанные мной у надзирателя Кузмича полки, были готовы. Шустро он. Но на кону стоял рубль. Может именно он стал ускорителем процессов.

Помышлять пока о витринах, в стекле, не приходилось. Потом уже. Но экспонаты нужно раскладывать. Вот я пару часов над этим и потрудился.

Отделил одну полку, подписал найденный бронзовый топор и два каменных времен Бронзового века и подписал их. А на сами артефакты приклеил цифры. Вот уже и частью доказательства древности Ярославля. Хотя эти артефакты были куплены проректором Герасимом Федоровичем без привязки к местности. Принесли, он дал за бронзовый топор, на самом деле уникальный артефакт, целый рубль, ну а за каменные десять копеек. А где нашли?

И когда я наконец-то вернулся в свой свой дом, город уже шумел. До назначенного приема у генерал-губернатора оставалось чуть больше двух часов. И по улицам уже расхаживали те, кого на такое мероприятие не пригласили.

Развлечений в городе мало, если вообще можно говорить о их наличии. Так что уже интересным может казаться просмотр прибывания приглашенных на бал людей. Так, издали, но потом обсуждать и кого пригласили и кто на какой карете приехал, во что одет…

В доме пахло растопленными печами, воском и чем-то еще, туалетной, или как тут говорят «Кельнской водой». Этот запах неизменно ассоциировался у меня с Анастасией Григорьевной.

Я прошел в свою комнату на втором этаже. А топили дом точно для меня. Внизу кости от жара ломило. А вот на втором этаже как раз комфортная температура оказалась.

Моя невеста сидела перед большим зеркалом, в то время как ее помощница, Глаша, колдовала над прической моей красавицы. Анастасия через зеркало поймала мой взгляд, и ее лицо озарилось теплой, искренней улыбкой.

— Ты пахнешь как артиллерийский редут после жестокой баталии, — ласково пожурила она меня, не поворачивая головы, чтобы не мешать Глаше, это своего рода парикмахер по вызову, укладывать сложный локон над ушком. — Неужели эти твои железки стоят того, чтобы морозить себя на полигоне с самого рассвета? Вот таким был и мой батюшка, до того, как потерял ногу и… волю

Я подошел ближе, положил руки на ее обнаженные, еще не прикрытые шалью плечи. Кожа была теплой и нежной, как шелк.

— Эти железяки, Настенька, однажды могут спасти нас всех, — тихо ответил я, глядя в отражение ее глубоких, чуть тревожных глаз. — Они нужны России.

— Ты опять о войне, — вздохнула она, и улыбка слегка померкла. — Весь город только и говорит, что о твоих мрачных предсказаниях. Говорят, что ты не веришь в Тильзитский мир.

Вот… Я тоже заметил, какой именно нарратив распространяется. Еще и Ловишниковы пожурили меня:

— Ваши сказания о грядущей войне могут высмеиваться, Сергей Федорович. Будьте с ними осторожнее, — сказал мне по-дружески полковник.

Я посмотрел на будущую жену. Странно и одновременно обнадеживающе: я еще ни разу не усомнился в своем решении. Как бы не складывалась жизнь, я хочу, чтобы рядом была Настя, Андрюша… И тещу устроим и Алешку.

— В него не верят только дураки и те, кто не умеет считать экономические убытки нашей страны от континентальной блокады, — я мягко поцеловал её в макушку. — Но давай не будем об этом сейчас. Сегодня мы должны блистать. Сам принц Георгий Петрович Ольденбургский жалует нас своим вниманием.

Анастасия чуть отстранилась, Глаша подала ей изящное платье из тончайшего светло-зеленого муслина, сшитое по последней парижской моде — ампир, с завышенной талией, перехваченной золотистой лентой.

— Мы договаривались, Настя, — настороженно сказал я.

— Да. Я в порядке, — сказала она.

Мы говорили о том, что никто, даже мы сами, не должны думать, или показывать видом, что Настя и принц имеют свою тайну. И для этого нужно словно бы забыть о случившемся.

— Ты великолепна! — сказал я, любуясь Настей. — Готова?

— Да!

— Ну так пошли удивлять и всем показывать, столь Дьячковы сильны, особенно, когда вместе, — усмехнулся я.

— Ну пошли!