Невидимый мистер Грин

Глава пятнадцатая

Девушка, которая выглянула из парадной двери дома Хайда, была одета в кимоно, украшенное рекламой неизвестной марки сигарет. Накладная ресница на одном глазу (на другом она отсутствовала) приподнялась в насмешливом удивлении.

— Дорогуша, рановато ты приперся. Вечеринка начнется только в девять.

— Не знаю, — сказал Фин. — А она будет?

— Приходи к девяти. —Дверь начала закрываться.

— Э-э... А по какому поводу вечеринка, конкретно?

— По поводу возвращения домой. Джервейса.

— Я не знал, что он вернулся.

Она опустила накладную ресницу и внимательно присмотрелась к этому явно бестолковому незнакомцу.

— А он и не вернулся, понял ты? Я имею в виду, если бы он вернулся, какой был бы смысл в возвращении? То есть зачем нужен танец дождя, если уже льет, сечешь?

— Я понял. Вечеринка призвана вернуть его. Что, если этого не произойдет?

— Мы всегда можем попробовать на следующий день. — Она закрыла дверь.

Весь день до девяти часов вечера он провел дома, обзванивая незнакомцев, которые были в доме Латимеров в субботу вечером. Все повторяли по кругу одну и ту же историю о Шейле, таинственной записке, пьяном Хайде и скукотище с триктраком.

Последним, кому он позвонил, был Дерек Портман.

— Право, не знаю, что еще добавить, Фин, к тому, что вы узнали от других.

— Боюсь показаться странным, но меня на самом деле интересует, кто и когда выходил в туалет. Видите ли, полиция нашла клюшку для гольфа в шкафу Латимера, в коридоре перед туалетом, которая может служить орудием убийства. Кто-то вытер ее начисто и убрал, возможно, в тот же вечер.

— Подождите-ка, вы сказали — вытер начисто? Это странно.

Наступила пауза.

— Мистер Портман, вы там?

— Да, да. Послушайте, я припоминаю, как ходил в туалет и, пожалуй, видел то, что вам нужно. Но давайте сначала проясним факты. Где именно находится этот шкаф?

— На полпути к туалету с правой стороны, когда выходите из гостиной.

— Понятно. Значит, все правильно. Я вышел в дверь — знаете, эту, с иллюминатором — и двинулся по коридору. Шкаф был открыт, около него стояла миссис Латимер.

— Что она делала?

— Просто заглядывала внутрь, или мне так показалось. Но вот что странно: у нее в руке была тряпка. Кажется, мокрая.

— Вы очень наблюдательны, мистер Портман.

— Когда начинаешь думать, факты выстраиваются сами по себе. Я сказал: «Извините, я не знал, что здесь кто-то есть». Она ничего не ответила, быстро захлопнула дверь и промчалась мимо меня. Я хорошо это помню, потому что она была чем-то расстроена. Правда, к тому времени, когда я сходил в туалет и вернулся, я уже забыл об этом эпизоде. Однако теперь это кажется важным, не так ли?

— Большое спасибо, мистер Портман. Вы случайно не помните, где в это время была Шейла Тавернер?

— Она только что уехала, пробыв всего пять минут. По-моему, она очень спешила.

В девять часов Фин, одетый в вечерний костюм, припарковал свой велосипед у дома Хайда. Вечеринка уже шла полным ходом. На улицу то и дело высыпала толпа народу, за ней через открытые двери тянулись тусклый свет, дым и гомон голосов, заглушавший ритмы регги, доносившиеся откуда-то изнутри.

Вход был оккупирован незнакомцами, пытающимися протолкнуться в обоих направлениях: хрупкая обеспокоенная девица, потерявшая «Фреда»; с полдюжины бойких белокурых австралийцев, под татуированной рукой каждого из которых плескалось по галлону пива; добродушный, непритязательный редактор ежеквартального обзора того, что он называл «научной фантастикой третьего мира». Фин протискивался до тех пор, пока его не загнал в угол корейский астролог.

— Отличная вечеринка. Вы знакомы с Джервейсом?

— Только по двум убийствам, — сказал Фин. — Его нет здесь случайно, а?

— По двум кубистам? Вы аукционист. — Кореец поднял палец. — Не говорите мне дату своего рождения, дайте угадаю. Вы можете быть только Крысой^{73}.

Один из австралийцев размял татуировку.

— Кого ты назвал крысой?

— Отстань, Ларри, — сказал другой, передавая ему жестянку. — Присмотри за мочой, пока я ищу эту чертову открывашку.

— Возможно, не Крыса, — сказал астролог. — Вы вполне могли бы быть Буйволом: вы авторитарный традиционалист, работаете в старой семейной фирме. Вы консерватор. Вы ненавидите, когда вам мешают собственные амбиции. Вы... Извините, кажется, я вижу своего друга.

Внезапно почувствовав себя консервативным и твердолобым, Фин продрался сквозь толпу в следующую комнату, где лилось по кругу дешевое вино (названное в честь одной из героинь де Сада), оживляя разговоры в маленьких компаниях. Он проходил сквозь них, останавливаясь побеседовать то с одним, то с другим: ведьмой, которая утверждала, что является реинкарнацией Матушки Шиптон^{74}; бельгийцем, руководителем групповой психотерапии для будущих дипломатов; будущим дипломатом, который считал сеансы групповой психотерапии пустой тратой времени, когда они не учитывали то, что он называл «первичными криками»^{75}; звукорежиссер кантри-энд-вестерн «в» сознании Кришны; дилер- антиквар «в» сознании кожи; корнуольский поэт-националист. Фину потребовался час, чтобы пройти через всю комнату.

— Я понимаю, что это неудачный ход, — сказал поэт. — В этом весь смысл. Поэты без провалов — куда более худшая неудача. Посмотрите вокруг себя. Вон те журналисты — жалкое зрелище.

Фин проследил за его взглядом, брошенным на кучку неряшливо одетых, толстых мужчин, беспрерывно куривших у столика с выпивкой. Их яростный спор, начавшийся час назад, казалось, только разрастался.

Один бросил сигарету и втоптал ее в ковер.

— Экономическая целесообразность, задница.

— Очень трогательно, — прокомментировал поэт. — Заметили, как они роятся возле выпивки?

В Фина врезалась какая-то молодая женщина.

— Извини... Ты чего встал, как официант?

Финууже не разделали подобное замечание.

— Это не так, — сказал он. — В прошлой жизни, уверен, я работал диктором на радио Би-би-си.

Женщина, как и несколько других женщин в комнате, была одета в костюм советской фабричной работницы, но в трактовке парижского модельного дома. Она громко рассмеялась, спросила, чем он занимается, а когда он заявил, что является частным детективом, рассмеялась еще громче.

— Я учительница, — сказала она.

Журналист, который вяло плелся в их направлении, теперь быстро подлетел к ней:

— Учительница! — кричал он. — Педагог! Вот объясните мне одну вещь. Почему вы, педагоги, считаете важным, чтобы наши дети делали «открытия» в таких жизненно важных областях, как перебирание гитарных струн, плетение корзин и выращивание головастиков в то время, как они, черт возьми, не умеют ни писать, ни читать, ни просто сложить два плюс Два.

Фин уже начал отделяться, когда услышал от учительницы:

— Неуспеваемость неспособных к обучению имеет функциональную корреляцию с бездеятельной или раздробленной семейной ячейкой. Оптимально хотелось бы...

Другой журналист перехватил Фина в дверях.

— Я слышал, вы назвались частным детективом. Зачем?

— За тем, что так оно и есть.

— Вы думаете, Хайда тоже прикончили, нет? Есть какие-то зацепки?

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

На минуту их внимание отвлек грохот в соседней комнате — двое австралийцев в дружеской потасовке врезались в стол.

— Я имею в виду, — продолжил журналист, — что я освещаю дело Хайда. Его исчезновение. Буду благодарен за любую информацию от вас. Вы над этим работаете сейчас, да? Вас кто-то нанял?

— Меня наняла покойная мисс Доротея Фараон, чтобы расследовать смерть ее друга. Вы, наверное, успели познакомиться с деталями этой истории?

— Убийство в клубе расследования убийств? В этом вся фишка, верно? Хайд, должно быть, «номер три», или он пятый? Думаете, на этом все закончится?

Фин развел руками.

— Подождем и увидим.

— Ну, надеюсь, долго ждать не придется. Знаете, мы не можем вечно муссировать эту историю. — Журналист был пухлым человечком с толстыми линзами очков и страдал золотухой. «Роббинс из Геральда», так он представился. — Если хотите знать мое мнение, частные сыщики устарели. Акт о реформе разводов^{76} во многом делает ваш институт лишним в такого рода вещах. Легавые ни за что не потерпят, чтобы кто-то копался на их территории. А всю реальную работу делают следственные репортеры. И что у вас там остается? Взыскание долгов?

— Лично меня кормит писательство, — объяснил Фин. — Меня не привлекает выбивание долгов или работа телохранителем. Но вы правы — журналистское расследование эффективно в части того, что оно располагает временем и деньгами, чтобы копнуть глубже, особенно в организованной преступности.

— Весьма лестная оценка с вашей стороны. — Почему-то казалось, что журналист ждал возражений. — Но идем дальше. Частный сыщик — это полностью вымерший вид, додо^{77}, анахронизм. Как додесятичные деньги^{78} или авторучки.

Фин, пользовавшийся авторучкой, покраснел.

— За вами тоже кое-что водится.

Это лишь подогрело журналиста.

— Я вам больше скажу — у репортера есть все достоинства старого частного сыщика и ни одного недостатка. Для начала, мы лучшие наблюдатели. Старые времена Шерлока Холмса, когда он угадывал профессию человека по внешнему виду, канули в Лету, если вообще когда-либо существовали. Истинная цель наблюдения заключается в идентификации, как хорошо известно полиции. Я мог бы идеально описать вас прямо сейчас. —Он закрыл свои глаза. — Ну-ка, испытайте меня.

— Раз так, опишите меня поподробнее.

— Американский акцент, рост шесть футов два дюйма, худой. Каштановые волосы, пробор справа, большие уши и длинный нос. Как у меня дела?

— Прекрасно. — Фин прикрыл галстук одной рукой. — Можете описать мой галстук?

— Черная завязанная бабочка. Это, наверное, потому, что вы в смокинге.

— Вы не совсем точны. Боюсь, ваше описание моей внешности, сделанное до сих пор, ограничилось рамками обычного. Однако если вы хотите описать меня, когда я стою рядом, вы должны упомянуть и необычное.

Журналист открыл глаза.

— Я что-то не понял. Кто вообще смотрит на галстуки?

— Женщины. И другие подготовленные наблюдатели, как, например, частные детективы. — Фин обратился к воображаемому залу суда: «Милорд, господа присяжные, я утверждаю, что описание, сделанное свидетелем, может подходить сотне жителей Лондона. Но он не заметил, что у подсудимого не было галстука!

— Не было галстука? Конечно, вы надели галстук. Я... О.

Фин опустил руку. Вместо завязанной бабочки у него красовался большой фиолетово-черный баттерфляй^{79}.

— У защиты все.

Журналист вернулся к тому, с чего начал.

— Я по-прежнему считаю, что репортерское расследование за неделю приносит больше пользы, чем частный сыщик за год.

— Согласен.

— Организованная преступность, коррупция, талидомид^{80}, Уотергейт...

— Согласен.

— Сейчас люди из нашей газеты работают над серией дел о рахманизме.

— Над чем?

— В начале шестидесятых годов домовладелец по фамилии Рахман скупал недвижимость в трущобах и вымогал с арендаторов более высокую плату. Его уже нет, но этот вид рэкета существует и по сей день в Лондоне. Только вот вымогатели сейчас не покупают. Они берут на себя управление жильем, населенным защищенными арендаторами, преимущественно людьми преклонного возраста, которые платят по низкой ставке согласно закону. Домовладельцы хотят их выселить, но юридически не имеют на это права. Поэтому они нанимают агента, который сделает это за них. Он идет, достает арендаторов и собирает огромные платежи. Если арендаторы жалуются в полицию, домовладелец всегда может сказать, что ничего об этом не знает. А если полиция удосужится начать расследование, то вскоре обнаруживается, что имя агента вымышленное, адрес липовый, а плата взималась наличными.

Кто-то, проходя мимо, заметил:

— Только наличными, вот мой девиз. Долой кредитки.

Фин поблагодарил журналиста и зашагал прочь. Двое австралийцев, устроив потешную борьбу, врезались в него так, что он пулей вылетел в дверь и напоролся на мужчину в анораке, джинсах и грязных ботинках, который наливал себе вина.

— Черт, смотри куда... О, привет, Фин. Какими судьбами здесь?

Это был Джервейс Хайд.

— Я не знаю, — сказал Старый Ходж, вешая трубку. — Мошенник или занят, или не отвечает... Уплывет проклятый двухпенсовик, как в прошлый раз.

Хозяин паба сочувственно взглянул на него.

— Это жизнь, Старый Ходж, но нет худа без добра.