Николай Второй сын Александра Второго

Глава 10

Триумфатор

Часть 1. Возвращение

Сцена 1. Встреча на вокзале

Поезд медленно вползал под своды Николаевского вокзала. Я смотрел в заиндевевшее окно вагона первого класса и чувствовал, как внутри разрастается странное, почти забытое чувство — предвкушение дома. Двадцать лет я прожил в этом теле, двадцать лет я играл роль, учился, воевал, строил, и только сейчас, глядя на мелькающие фонари петербургских окраин, понял, что этот город действительно стал моим домом. Не тем Петербургом из моих снов о XXI веке, а этим — снежным, имперским, с золотыми шпилями и дымными фабричными трубами на горизонте.

Война кончилась. Мы победили.

Поезд дернулся и остановился. Перрон был убран коврами, выстроен почетный караул, сверкали мундиры свиты. Но я видел только три фигуры впереди: высокую, чуть сгорбленную фигуру императора Александра II, рядом с ним — массивного, бородатого брата Сашу, и чуть поодаль — женщину в темно-синей шубе с девочкой и мальчиком, стоящими рядом.

Я вышел из вагона. Мороз ударил в лицо, но я не чувствовал его. Сделал несколько шагов по ковровой дорожке и остановился, отдавая честь.

— Ваше Императорское Величество...

Александр II не дал мне договорить. Он шагнул вперед и обнял меня. Крепко, по-мужски, как не обнимал никогда. Я почувствовал, как дрожат его руки.

— Никса, — голос отца был хриплым. — Сын. Я знал, что ты справишься. Но чтобы так... Ты подарил России больше, чем любые полководцы за сто лет.

Он отстранился, но руки не убрал с моих плеч, всматриваясь в лицо. В его глазах стояли слезы. Император всероссийский, царь-освободитель, плакал на перроне при всей свите. И никто не смел осудить его.

— Без вас, государь, без армии, без русского солдата ничего бы не было, — ответил я стандартную формулу, но голос предательски дрогнул.

— Полно, — махнул рукой отец. — Знаем мы цену этим словам. Твои минометы, твои катера, твои планы... Милютин мне все докладывал. Ты не просто воевал, Никса. Ты думал. Ты сберег людей. Сотни тысяч русских мужиков остались живы благодаря твоей голове. Это дороже любых побед.

Подошел Саша. Брат, который должен был стать императором, а теперь, благодаря мне, остался просто любимым братом. Он сгреб меня в медвежьи объятия, едва не сломав ребра.

— Никса! — заревел он на весь перрон. — Ну, Никса! Я же говорил! Я всегда говорил, что ты... Что ты... — Он не находил слов. — Я на тебя молиться готов, честное слово! Ты англичан этих, хлыщей паршивых, как щенят! А Карс! А Плевна! Молись, говорю!

— Саша, задушишь, — просипел я, хлопая его по спине.

Наконец он отпустил меня. Я посмотрел туда, где стояла Дагмар. Она не подходила, ждала, соблюдая этикет. Но в ее глазах было столько всего: гордость, тревога, любовь и тот самый вопрос, который я видел в ней уже несколько лет. Она знала. Не знала точно, но чувствовала. Женщины всегда чувствуют такое.

Я подошел к ней. Опустился на одно колено прямо на заснеженный ковер, чтобы быть на уровне маленькой Ольги.

— Здравствуй, дочка, — сказал я тихо. — Узнала папу?

Ольга, трехлетняя кукла в белой шубке, серьезно посмотрела на меня, потом ткнула пальчиком в эполеты.

— Папа солдатик, — изрекла она.

Все засмеялись. Я встал, поцеловал жену в щеку (придворные благоразумно смотрели в сторону) и подхватил на руки подбежавшего Сашу-младшего. Двухлетний бутуз радостно завопил и вцепился мне в усы.

— Едем во дворец, — распорядился Александр II. — Там все готово. Сегодня у нас большой обед. У России сегодня большой праздник.

Кортеж двинулся к Зимнему. Я сидел в одной карете с отцом и братом. Дагмар с детьми ехала следом. Город был украшен флагами, на улицах стояли толпы народа. Кричали «ура». Кричали «царю». Кричали «Никсе». Бросали шапки в воздух. Петербург встречал победителей.

— Ты слышишь? — спросил Саша, выглядывая в окно. — Это тебе кричат, Никса. Не думал, что доживу до дня, когда наследника будут славить больше, чем государя.

— Не больше, — тихо ответил я. — Вместе. Мы теперь одно целое.

Александр II молчал, но я видел, как довольно он улыбается в усы.

Сцена 2. Семейный ужин

Вечером, после официального обеда с сановниками и генералами, мы собрались в узком кругу в малой столовой Зимнего дворца. Императрица Мария Александровна, исхудавшая, но светящаяся счастьем, сидела во главе стола. Рядом — отец, Саша с женой, Дагмар с детьми (их привели показать дедушке перед сном), несколько приближенных.

— Николай, — императрица взяла мою руку в свои тонкие, прохладные ладони. — Я молилась за тебя каждый день. Каждую ночь я просыпалась и думала: где он? Что с ним? Жив ли? И Господь услышал меня. Ты вернулся.

— Маменька, — я поцеловал ее руку. — Ваши молитвы хранили меня вернее любого броненосца.

Она улыбнулась, но в глазах стояла тревога. Мать всегда видит то, чего не видят другие. Она тоже чувствовала во мне что-то чужое? Или просто переживала за сына, который слишком быстро стал взрослым?

— Расскажи, — попросил Саша, наливая себе очередную рюмку. — Про катера эти. Про Макарова. Про то, как англичан уделали.

— Саша, выражения, — поморщилась императрица.

— А что? — удивился брат. — Хорошо уделали. По-нашему, по-русски. Пусть знают, как соваться.

Я рассказывал. О Плевне, о минометах, о Кавказе. О ночной атаке на Босфоре, о том, как взлетел на воздух британский флагман. О панике в Лондоне. Говорил я негромко, без рисовки, просто констатируя факты. Но чем дольше я говорил, тем шире становились глаза слушающих.

— Ты, — Саша ткнул в меня пальцем, — ты просто чудотворец, Никса. Ну откуда? Откуда ты это все знаешь? Учителя? Чичерин? Победоносцев? Они такого не учили.

Я пожал плечами.

— Книги. Архивы. Плюс математический склад ума. Я же много лет занимался историей, Саша. А история учит: кто не готов к будущему, тот проигрывает. Я просто попытался представить, каким оружием будут воевать через пятьдесят лет, и сделал его сейчас.

— Через пятьдесят лет? — переспросил отец, отставляя бокал. — А ты знаешь, что будет через пятьдесят лет?

Повисла пауза. Я почувствовал взгляд Дагмар. Она смотрела на меня в упор, и в этом взгляде было то самое — вопрос.

— Никто не знает, государь, — спокойно ответил я. — Можно только предполагать. Но предполагать — лучше, чем надеяться на авось.

Разговор перешел на другие темы. О реформах, о крестьянах, о новых заводах. Но тот миг, та фраза, повисли в воздухе.

Поздно ночью, когда дети уснули, а прислуга удалилась, Дагмар подошла ко мне в нашей спальне. Я стоял у окна и смотрел на заснеженную Неву.

— Никса, — тихо сказала она.

— Да, Минни?

Она помолчала, потом подошла ближе и положила голову мне на плечо.

— Ты очень изменился за эти годы, — сказала она. — Когда мы познакомились, ты был... другим. Ты был добрым, умным, но другим. А теперь...

— Теперь?

— Теперь ты знаешь слишком много. Ты говоришь так, будто видел будущее. Ты строишь машины, о которых никто не слышал. Ты спас отца от покушений, о которых никто не знал. Ты... — Она запнулась. — Ты не похож на того мальчика, который писал мне письма из Петергофа.

Я молчал. Что я мог сказать? Правду? Она не готова была услышать правду.

— Минни, — сказал я наконец, — война меняет людей. Она заставляет взрослеть быстрее. Тот мальчик, которому ты писала письма, умер на Балканах. Вместо него вернулся я. Другой. Но я люблю тебя не меньше. Даже больше.

Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я подожду. Когда-нибудь ты расскажешь мне все. Я знаю, расскажешь.

И она ушла спать. А я остался у окна и думал о том, как тяжело носить маску двадцать лет и как страшно однажды ее снять.

---

Часть 2. Великие стройки

Сцена 3. Клич по Европе

Прошло полгода после войны. Россия упивалась славой, но я знал, что слава — это дым. Главное было впереди. Мы получили передышку, получили международный авторитет, получили время. И это время нельзя было терять.

В июле 1878 года я подал отцу докладную записку, от которой у министров полезли глаза на лоб.

«О необходимости ускоренного освоения восточных территорий и соединения Центральной России с Тихим океаном рельсовым путём».

Идея была проста и безумна одновременно. Транссибирская магистраль в моей истории началась только в 1891 году и строилась почти четверть века. Я хотел начать ее сейчас и построить за десять лет. Но главной проблемой были не деньги и даже не технологии. Главной проблемой были люди.

Кто поедет в тайгу, в мороз, в медвежьи углы, строить дорогу за тысячи верст от дома? Каторжники? Солдаты? Они не умели строить качественно. Нужны были мастера. Инженеры. Каменщики. Плотники. Те, кто умеет работать руками и головой.

И тогда я вспомнил историю освоения американского Запада. Золотая лихорадка, гомстед-акт, обещание земли каждому, кто готов работать. Почему бы не сделать то же самое в России?

— Земля? — переспросил отец, когда я изложил ему суть. — Ты хочешь раздавать казенные земли каким-то иностранцам? Никса, это же... это же наши земли. Русские.

— Государь, — ответил я, — земли у нас больше, чем у любой страны мира. От Балтики до Тихого океана — это миллионы квадратных верст пустоты. Тайга, болота, вечная мерзлота. Нам не жалко отдать кусок этой земли тому, кто превратит ее в дорогу, в завод, в город. Пусть едут все: немцы, чехи, французы, итальянцы. Пусть строят. А через двадцать лет их дети будут говорить по-русски и считать себя русскими. Так было с немцами при Екатерине, так будет и сейчас.

Александр II задумался. Рядом сидел Саша, который теперь присутствовал на всех важных совещаниях.

— А мужики наши? — спросил брат. — Крестьяне? Они обидятся, что басурманам землю дают, а им нет.

— Крестьянам тоже дадим, — кивнул я. — Тем, кто переселится за Урал и начнет хозяйство. Но там нужны не только крестьяне, Саша. Там нужны инженеры. Нужны мастера, которые построят мосты через Енисей и тоннели в сопках. Таких мастеров у нас пока мало. Надо учить своих и звать чужих.

Отец помолчал, потом кивнул.

— Действуй, — сказал он. — Составь манифест. Я подпишу.

Манифест вышел в свет в сентябре 1878 года. Суть его была проста: любой подданный европейской державы (или российский подданный), желающий принять участие в строительстве Великого Сибирского пути, получал подъемные, бесплатный проезд к месту работ и, по окончании строительства участка, право на получение земельного надела в Центральной России или на Украине из государственного фонда. Размер надела зависел от квалификации и проработанных лет. Каменщик получал одно, инженер — в пять раз больше. Землю можно было получить в вечное пользование, передавать по наследству, но нельзя было продавать в течение первых двадцати лет (чтобы избежать спекуляций).

Эффект превзошел все ожидания.

Сцена 4. Вал мигрантов

Я стоял на перроне Варшавского вокзала через месяц после публикации манифеста и не верил своим глазам. Поезда приходили переполненные. Немцы в клетчатых кепках, чехи в высоких сапогах, французы с усами и неизменными беретами, итальянцы, громко жестикулирующие, — все они валили в Россию.

— Сколько уже? — спросил я у чиновника министерства внутренних дел, который вел учет.

— За месяц, ваше высочество, более двенадцати тысяч заявлений, — ответил тот, нервно перелистывая бумаги. — Из Пруссии, из Австрии, из Швейцарии. Даже из Англии трое приехали. Говорят, механики с оружейных заводов.

— Англичане? — удивился я. — После того, как мы их флот утопили?

— Говорят, деньги не пахнут, ваше высочество. И земля тоже.

Я усмехнулся. Вот она, сила экономики. Идеи правят миром, но желудок правит идеями.

Среди приезжих были не только рабочие. Были инженеры, архитекторы, даже несколько профессоров из Гейдельберга и Цюриха. Они ехали не столько за землей (хотя и за ней тоже), сколько за возможностью строить, творить, создавать то, чего не было в тесной, перенаселенной Европе. Россия давала им простор. Буквально.

— Организуйте приемные комиссии, — распорядился я. — Проверяйте квалификацию на месте. Практический экзамен, чертежи, образцы работ. Кто не подтвердит навыки — отправляйте обратно за наш счет. Нам нужны мастера, а не авантюристы.

К весне 1879 года на стройках Сибирской магистрали работало уже более пятидесяти тысяч человек. Немцы строили мосты, чехи клали камень, французы проектировали вокзалы, русские мужики валили лес и насыпали полотно. Это был интернационал труда, какой Россия не видела со времен Екатерины.

Сцена 5. Нефть и металл

Пока немцы и чехи осваивали сибирскую тайгу, я занялся другим — полезными ископаемыми. В моей голове была карта месторождений, которую я помнил из учебников и научных статей: Баку, Грозный, Майкоп, Кузбасс, Донбасс, Урал.

— Баку, — говорил я на заседании Совета министров, разворачивая карту Каспия. — Здесь нефти больше, чем во всей Америке и Персии вместе взятых. Но мы качаем ее дедовским способом — ведрами из колодцев. Надо бурить, ставить вышки, строить трубопроводы.

— Англичане уже давно нацелились на Баку, — заметил министр финансов. — Их агенты там отираются, скупают участки, предлагают концессии.

— Вот и отлично, — усмехнулся я. — Пусть скупают. Только пусть платят в казну пошлину. А технику пусть везут свою. А мы будем учиться и строить свою.

Я продавил решение о создании «Русского нефтяного общества» с участием казны и частных капиталов. Туда вошли промышленники Кокорев, Губонин, несколько московских купцов. Мы начали бурить первые промышленные скважины в Баку, строить керосиновые заводы, прокладывать трубы к пристаням.

Одновременно с нефтью пошла разработка угля в Донбассе и на Урале. Я помнил, какие там колоссальные запасы. Коксующийся уголь, антрацит, руда — все лежало под ногами, почти на поверхности. Мы выдавали концессии тем, кто обязывался строить шахты и плавить металл. Условия были жесткими, но выгодными: освобождение от налогов на пять лет, дешевый кредит из казны, право выкупа земли в собственность после двадцати лет работы.

— Ваше высочество, — докладывал мне горный инженер Александр Ауэрбах весной 1880 года, — в Донбассе заложено уже пятнадцать новых шахт. Выплавка чугуна выросла на сорок процентов. Англичане в шоке, они думали, мы еще лет двадцать будем у них руду покупать.

— Меньше слов, больше дела, Александр Андреевич, — ответил я. — Нам нужно к концу десятилетия удвоить выплавку стали. Иначе нечем будет рельсы делать для Сибирской дороги.

Рельсы. Это была больная тема. Своих рельсовых заводов в России почти не было, катали в основном из привозного металла. Я вспомнил про изобретение, которое в моей истории появится только в конце века, — мартеновские печи и бессемеровский способ выплавки стали. У нас уже были первые эксперименты. Я собрал металлургов в Петербурге и буквально на пальцах объяснил им принципы конверторного производства.

— Вот чертежи, — сказал я, раскладывая бумаги. — Это примерная схема. Думайте, пробуйте, ошибайтесь. Через год чтобы первый русский бессемер дал сталь.

Они смотрели на меня как на колдуна. Но чертежи взяли.

Сцена 6. Воздушный гигант

Но самой фантастической стройкой был дирижабль.

Идея пришла мне в голову еще в 1860-х, когда я впервые прочитал про опыты французов с воздушными шарами. Война показала, как нужна быстрая связь и разведка. Радио мы уже имели, но дирижабль мог стать чем-то большим — транспортом будущего, способным перевозить грузы туда, куда не пройдет поезд и не доплывет пароход.

Я помнил про гигантские цеппелины начала XX века. Но у меня не было алюминия в достатке и мощных моторов. Зато у меня был дизель. И была идея жесткого каркаса.

— Дирижабль? — переспросил инженер Яблочков, когда я пригласил его в свой кабинет. — Павел Николаевич, вы серьезно? Летательный аппарат тяжелее воздуха?

— Легче воздуха, Павел Николаевич, — поправил я. — Наполненный газом. Но с жестким каркасом и двигателями. Это не шар, это управляемый корабль.

Я набросал схему. Длинный сигарообразный корпус из легкого металла (алюминия мы пока не имели, но была легкая сталь), разделенный на отсеки с водородом. Внизу — гондола с дизельным двигателем, винты, рули. Длина — сто двадцать метров. Грузоподъемность — до десяти тонн.

— Это же... это же целый дом летающий, — выдохнул Яблочков. — Но как построить? Где взять столько газа? Где взять металл?

— Металл дадут уральские заводы, — ответил я. — Газ — коксовые печи в Донбассе. А строить будем здесь, под Петербургом. Я выделю участок, деньги, людей. Делайте.

Строительство началось в 1879 году и шло два года. Ангар для дирижабля возвели в районе Волкова поля, подальше от центра, чтобы любопытные не мешали. Работали в основном немецкие инженеры, выписанные мной лично, плюс лучшие русские механики.

Каркас собирали из стальных ферм, обтягивали прорезиненной тканью. Дизелей поставили два, по сто лошадиных сил каждый. Гондола получилась просторной, с иллюминаторами, с местами для экипажа и пассажиров.

— Назовем его «Россия», — предложил Саша, который приезжал посмотреть на стройку и ходил вокруг остова с разинутым ртом. — Никса, ты чудотворец. Честное слово, чудотворец.

— «Россия» — хорошее имя, — согласился я.

Первый полет назначили на май 1881 года. Я волновался, как мальчишка. В моей истории первый жесткий дирижабль поднялся в воздух только в 1897 году (Цеппелин). Мы опережали время на шестнадцать лет.

---

Часть 3. Бремя лидера

Сцена 7. Тени прошлого

Но не все было гладко. Россия менялась, и эти изменения пугали многих. Консерваторы, славянофилы, церковники — они смотрели на мои реформы с растущим беспокойством.

— Ваше высочество, — говорил мне Победоносцев, мой бывший учитель, а теперь обер-прокурор Синода, — вы заводите слишком много чужеземцев. Немцы, чехи, французы... Они развратят наш народ, принесут свои ереси, свои порядки. Россия должна быть русской.

— Константин Петрович, — отвечал я устало (этот разговор повторялся уже в десятый раз), — Россия будет русской, потому что здесь русская земля. А немцы будут строить мосты и плавить сталь. Через двадцать лет их дети будут креститься в православных церквах и служить в русской армии. Так было всегда.

— Было, да не так, — качал головой Победоносцев. — При царе Алексее Михайловиче тоже немцы были, а кончилось тем, что Петр бороды резал.

— Империя стала великой, Константин Петрович.

— Ценой раскола, ваше высочество. Ценой крови.

Он не понимал. Он был умен, но жил в прошлом. Для него идеалом была допетровская Русь — патриархальная, неспешная, молитвенная. А я строил индустриальную державу, и мне нужны были любые руки и любые мозги, где бы они ни находились.

Были и другие проблемы. Англичане, оправившись от шока после Босфора, начали тайную войну. Их агенты мутили воду на Кавказе, подстрекали горцев, пытались подкупить чиновников в Баку. В Турции зрело недовольство, султан еле держался на троне, и османские эмиссары шептались с нашими мусульманами о «защите веры».

— Ваше высочество, — докладывал начальник Третьего отделения, — зафиксировано несколько попыток проникновения на наши нефтяные промыслы под видом купцов. Все — англичане или подставные лица.

— Следить, — приказал я. — Но не трогать. Пусть думают, что мы не замечаем. Ловить только на деле, с поличным. И высылать без шума.

Но главная угроза была внутри. Революционеры, разгромленные в 1876 году, не исчезли. Они затаились, ушли в подполье, сменили тактику. «Народная воля» перестала существовать, но появились новые кружки, более законспирированные, более опасные. Они уже не пытались убить императора — они пытались убить меня.

— Ваше высочество, — Пантелей, мой верный пластун, теперь возглавлявший личную охрану, был краток. — В городе неспокойно. Наши люди чуют: готовится что-то. Может, не здесь, может, в Москве или в Киеве. Но готовится.

Я кивнул. Я знал это. В моей истории Александр II погибнет через год, в 1881-м. Но здесь все было иначе. Здесь он был жив и здоров, здесь правил я, здесь Россия побеждала и строила. И именно поэтому я был целью номер один.

— Усильте охрану семьи, — сказал я. — Дагмар, детей, императора. И сами будьте начеку. Они попытаются. Я знаю.

Сцена 8. Семья

Несмотря на все заботы, я старался выкраивать время для семьи. Дагмар была моей опорой и моей тайной болью. Она больше не задавала вопросов, но я чувствовал, что ответы ей уже не нужны. Она просто была рядом.

Ольга росла удивительной девочкой. В четыре года она уже читала по-русски и по-немецки, а в пять — требовала, чтобы я брал ее с собой на заводы и стройки.

— Папа, а это что? — спрашивала она, глядя на чертежи дирижабля.

— Это воздушный корабль, дочка. Он будет летать по небу.

— Как птичка?

— Больше. Гораздо больше. Как целый дом.

— Я тоже хочу летать, — заявляла она, и я верил, что полетит.

Саша-младший был копией своего дяди — такой же крепкий, коренастый, с упрямым взглядом. Он обожал возиться с игрушечными солдатиками и требовал, чтобы ему рассказывали про войну.

— Папа, а ты убил много турок? — спрашивал он.

— Саша, — строго говорила Дагмар.

— Ни одного, сынок, — отвечал я. — Я старался, чтобы наши солдаты убивали меньше. Война — это не геройство, это работа. Страшная работа.

Он не понимал, но кивал. Потом вырастет — поймет.

Вечерами, когда дети засыпали, мы с Дагмар сидели в гостиной, пили чай и говорили. Обо всем, кроме главного.

— Никса, — сказала она однажды, — ты счастлив?

Я задумался.

— Я не знаю, Минни. Я делаю то, что должен. Я строю, я воюю, я спасаю людей. Это дает мне удовлетворение. Но счастье... счастье — это когда ты рядом. Когда дети смеются. Когда за окном тихо.

— А совесть? — спросила она. — Твоя совесть чиста?

Я долго молчал. Потом ответил:

— Нет. Не совсем. Но я стараюсь.

Она не стала спрашивать, о чем я. Просто подошла и села рядом, положив голову мне на плечо.

Мы сидели так долго. За окном падал снег. Петербург засыпал. Россия засыпала. А я думал о том, сколько еще предстоит сделать и хватит ли мне жизни на все.

---

Часть 4. Финал главы

Сцена 9. «Россия» в небе

Май 1881 года выдался теплым и солнечным. На Волковом поле собрались тысячи зрителей — придворные, министры, генералы, иностранные послы, простые горожане. Все хотели видеть чудо.

Огромный серебристый корпус дирижабля «Россия» возвышался над ангаром, как сказочное существо. Сто двадцать метров длины, два мощных дизеля, гондола с иллюминаторами, русский флаг на хвосте.

— Господи, — шептала императрица Мария Александровна, прижимая руки к груди. — Неужели полетит?

Я стоял рядом с отцом и братом. Саша был бледен от волнения, хотя старался держаться.

— Ну, Никса, давай, — бормотал он. — Чтоб не подвел.

Командиром экипажа я назначил молодого офицера, Александра Можайского (да, того самого, который в моей истории строил самолет). Он горел небом и схватывал все на лету.

— Экипаж к полету готов! — доложил он, подходя к нам.

— С Богом, Александр Федорович, — сказал я.

Можайский козырнул и побежал к трапу. Через несколько минут команда: «Отдать швартовы!».

Дирижабль медленно, величественно оторвался от земли. Толпа ахнула. Тысячи голов запрокинулись вверх. «Россия» поднималась все выше и выше, сверкая на солнце.

— Работают двигатели! — крикнул кто-то. — Слышите?

Гул дизелей доносился сверху ровный, уверенный. Дирижабль развернулся и поплыл в сторону центра города, над Невой, над Зимним дворцом, над Петропавловской крепостью.

— Никса, — отец схватил меня за руку, и я почувствовал, как дрожит его рука. — Сын... Это ты. Это все ты.

— Это Россия, государь, — ответил я. — Мы все вместе.

Александр II обнял меня при всех. Саша подошел и просто встал рядом, положив руку мне на плечо. Мы смотрели в небо, где плыл наш корабль, наш символ, наша надежда.

Дагмар стояла чуть поодаль с детьми. Ольга махала рукой и кричала: «Папа, смотри, летит!». Саша-младший завороженно смотрел вверх, открыв рот.

Я подошел к ним, подхватил дочку на руки.

— Видишь, Оля? Это наш корабль. Он полетел.

— А мы полетим? — спросила она.

— Обязательно, — ответил я. — Когда-нибудь обязательно.

Дирижабль сделал круг над городом и плавно пошел на посадку. Все получилось. Еще одна победа. Еще один шаг в будущее.

Но в тот же вечер, когда я вернулся в свой кабинет, меня ждал Пантелей. Лицо у него было хмурое.

— Ваше высочество, — сказал он негромко, — в Киеве наши люди взяли одного. С бомбой. Много не говорит, но кое-что выяснили. Готовят покушение. На вас.

Я сел в кресло. Усталость навалилась мгновенно.

— Кто?

— Новая организация. «Черный передел» называется. Бывшие народовольцы, но с другими методами. Говорят, вы — главный враг народа. Потому что при вас Россия стала сильной, а народу легче не стало.

Я вздохнул.

— Пантелей, усиль охрану. Особенно на публичных мероприятиях. Семью не оставляй без присмотра ни на минуту. И работайте с агентурой. Мне нужно знать все, что они замышляют.

— Слушаюсь, — Пантелей вышел.

Я остался один. За окном темнело. Где-то там, в темноте, бродили тени, которые хотели моей смерти. Они не понимали, что я не враг им. Что я строю для них, для их детей, для всей этой огромной, бестолковой, любимой страны.

Но объяснять было некогда и некому.

Завтра начинался новый день. И новые стройки. И новые битвы.