Николай Второй сын Александра Второго

Глава 13

Венец и бремя

Часть 1. Венчание на царство

Сцена 1. Утро перед коронацией

Май 1889 года выдался в Москве на удивление теплым и солнечным. Я стоял у окна в Кремлевском дворце и смотрел на толпы народа, заполнившие Ивановскую площадь. Там, за стенами, гудело человеческое море — крестьяне, мещане, купцы, дворяне, приехавшие со всех концов огромной империи, чтобы увидеть венчание на царство нового императора.

— Волнуешься? — тихо спросила Дагмар, подходя сзади и кладя руки мне на плечи.

— Есть немного, — признался я. — Двадцать лет я готовился к этому дню. А теперь, когда он настал, внутри пустота. И страх.

— Страх — это нормально, — она прижалась щекой к моей спине. — Мой отец говорил: кто не боится перед коронацией, тот не понимает, что берет на свои плечи. Ты понимаешь. Значит, будешь хорошим царем.

Я повернулся и обнял ее. Дагмар за эти годы стала не просто женой — она стала моей половиной, моей совестью, моим тылом. Она родила мне троих детей (после Александра у нас родилась еще дочь, Ксения, в 1880-м), она выдерживала мои отлучки, мои ночные кошмары, мои тайны. И ни разу не упрекнула.

— Спасибо, Минни, — сказал я. — За все.

— Иди, — она легонько подтолкнула меня. — Тебя ждут.

Облачение длилось почти два часа. Парадный мундир, усыпанный бриллиантами, горностаевая мантия, тяжелая, как сама власть, регалии — держава, скипетр, корона. Когда я вышел к придворным, в зале повисла тишина. На меня смотрели десятки глаз — с любопытством, с надеждой, с опаской.

Больше всех я боялся взгляда отца. Александр II стоял в первом ряду, опираясь на трость (здоровье его в последние годы пошаливало), и в его глазах было что-то такое, отчего у меня защипало в носу. Гордость. Гордость за сына, который не просто унаследовал трон, а заслужил его.

Рядом стоял Саша. Мой верный брат, который мог бы быть императором, но уступил мне без тени зависти. Он улыбался во всю ширь своей медвежьей бороды и, кажется, готов был зареветь "ура" прямо сейчас.

— Пора, ваше императорское величество, — шепнул обер-церемониймейстер.

Я шагнул вперед.

Сцена 2. Кремль

Успенский собор был полон. Блеск мундиров, золото иконостаса, запах ладана и тысячи глаз, устремленных на меня. Я шел по ковровой дорожке, чувствуя, как каждый шаг отдается в груди тяжелым гулом.

Митрополит ждал у амвона. Старец с седой бородой, в золотом облачении, с крестом в руках. Когда я подошел, он заговорил — торжественно, нараспев:

— Благочестивейший, самодержавнейший великий государь наш император Николай Александрович, самодержец всероссийский...

Слова лились, как вода, но я слышал не все. Я смотрел на иконы, на лики святых, на золотые купола над головой и думал о том, что сейчас, в эту минуту, на меня смотрит история. И Бог.

Возложение короны было самым тяжелым моментом. Митрополит взял в руки венец Мономаха — тяжелую, древнюю, золотую шапку, украшенную самоцветами, — и поднял ее над моей головой.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Корона опустилась на мою голову. На миг мне показалось, что череп сдавило тисками. Но это длилось лишь секунду. Я выпрямился и повернулся к народу.

— Император! — прокатилось по собору. — Император! Да здравствует император Николай Александрович!

Крики вырвались наружу, на площадь, где их подхватили тысячи глоток. Колокола всех московских церквей загудели, запели, загрохотали. Пушки на Тайницкой башне ударили салютом.

Я вышел из собора на Красное крыльцо. Внизу, на Соборной площади, колыхалось море голов. Люди падали на колени, крестились, плакали. Я смотрел на них и понимал: теперь я отвечаю за каждого.

Рядом встала Дагмар — в парчовом платье, в малой короне, прекрасная и торжественная. Я взял ее за руку.

— Справимся? — тихо спросил я.

— Справимся, — так же тихо ответила она. — Мы же Романовы.

Сцена 3. Первый указ

Вечером, после бесконечных банкетов, приемов и поздравлений, я наконец остался один в своем кабинете. Передо мной лежал чистый лист бумаги. Первый императорский указ.

Что писать? Обычно новый царь начинал с милостей — амнистий, наград, льгот. Но я знал, что этого мало. Россия ждала не просто жестов, а движения вперед.

Я вспомнил все, что успел сделать за двадцать лет. Железные дороги, заводы, нефть, золото, алмазы, армия, флот. Страна росла и крепла. Но главное — люди. Миллионы крестьян, рабочих, чиновников, солдат. Они нуждались не только в хлебе, но и в законе. В справедливости. В будущем.

Я взял перо и начал писать:

"Божиею милостью, Мы, Николай Вторый (я решил сохранить нумерацию, хотя в этой истории первого Николая уже не было, но традиция есть традиция), Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая...

Объявляем всем верным Нашим подданным:

Вступая на Прародительский Престол, приемлем священный долг пещись о благе Отечества, охранять веру православную, блюсти закон и правду.

В знак особого Нашего благоволения ко всем сословиям государства Российского повелеваем:

1. Сложить с крестьян все недоимки по выкупным платежам за земли, полученные по Положению 19 февраля 1861 года.

2. Учредить при Министерстве внутренних дел Особое совещание для разработки мер по улучшению быта рабочих на фабриках и заводах.

3. Образовать Комитет по строительству Великого Северного морского пути для соединения Европейской России с Дальним Востоком кратчайшим морским сообщением.

4. Утвердить новое Положение о гимназиях и реальных училищах, расширяющее доступ к образованию для детей всех сословий.

5. Объявить амнистию всем участникам крестьянских волнений последних лет, не замешанным в убийствах и грабежах.

Пребываем к вам императорскою Нашею милостью благосклонны.

Николай".

Я перечитал написанное. Это было не революционно, но существенно. Снятие недоимок даст крестьянам вздохнуть свободнее. Рабочий вопрос — бомба замедленного действия, я это знал лучше других, и его нужно было решать, пока не поздно. Северный морской путь — мечта, но осуществимая. Образование — залог будущего. Амнистия — жест доброй воли.

Завтра этот указ уйдет в Сенат. А послезавтра — во все губернии. И начнется новая эпоха.

---

Часть 2. Первые шаги

Сцена 4. Совет министров

Первое заседание Совета министров при новом императоре я назначил на 1 июня 1889 года. Собрались в Зимнем дворце, в большом зале с портретами предков. Министры — старые, опытные волки — смотрели на меня с любопытством и легкой настороженностью. Кто я? Что я? Продолжу ли политику отца? Рвану ли в новые реформы?

— Господа, — начал я без предисловий, — я пригласил вас не для докладов. Доклады я читаю регулярно. Я пригласил вас для разговора. О будущем.

Министры переглянулись.

— Ваше величество, — осторожно начал председатель Комитета министров Николай Бунге, — мы всегда готовы обсуждать будущее...

— Будущее, Николай Христианович, — перебил я, — наступит быстрее, чем мы думаем. Через десять лет начнется новый век. Двадцатый. И Россия должна войти в него сильной, богатой, образованной. Иначе нас сомнут.

Я развернул карту.

— Смотрите. Германия объединилась и набирает мощь. Франция слабеет. Англия зализывает раны после Босфора, но не простит нам этого никогда. Австро-Венгрия трещит по швам и будет искать союзников. На востоке поднимается Япония — маленькая, злая, голодная до чужих земель. На юге — Китай, который скоро проснется.

— Ваше величество, — вмешался военный министр Петр Ванновский, — вы рисуете мрачную картину.

— Я рисую реальную картину, Петр Семенович. Моя задача — чтобы Россия была к этому готова.

Я говорил два часа. О промышленности, о железных дорогах, о флоте, об армии, об образовании, о финансах. Министры слушали, раскрыв рты. Никто из них никогда не слышал, чтобы император так подробно, так глубоко, так профессионально разбирался в вопросах управления.

— Господа, — закончил я, — я не требую от вас невозможного. Я требую одного: работать. Работать честно, быстро, эффективно. Кто будет воровать — буду вешать. Без суда. Без жалости. Я сказал.

Тишина в зале стояла гробовая.

— А теперь поехали, — я улыбнулся, разряжая обстановку. — Кто с чего начнет?

Сцена 5. Рабочий вопрос

Через неделю после Совета министров я инкогнито, в простом платье, отправился на Путиловский завод. Со мной были Пантелей и двое пластунов. Хотел увидеть все своими глазами.

Завод гудел, лязгал, дышал паром и углем. Тысячи рабочих сменяли друг друга у мартенов, прокатных станов, молотов. Я ходил по цехам, смотрел, слушал, запоминал.

— Тяжело? — спросил я у пожилого рабочего, который вытирал пот с лица.

— А кому легко? — усмехнулся тот. — Работаем. Платят — терпимо. Хозяин зверь, но справедливый.

— А чего не хватает?

— Школы, — неожиданно ответил рабочий. — Дети мои при заводе растут, а грамоте не учат. Хотел бы, чтоб сын мой не у станка горбатился, а инженером стал. А где учить? Нету.

Я запомнил это.

Вернувшись в Зимний, я вызвал министра народного просвещения Ивана Делянова.

— Иван Давыдович, — сказал я, — мне нужны заводские школы. На каждом крупном заводе. Чтобы дети рабочих учились грамоте, счету, черчению. Бесплатно. За счет казны или за счет заводчиков — договоритесь.

— Ваше величество, это потребует огромных средств...

— Средства будут. У нас есть нефть, есть золото, есть алмазы. А грамотный рабочий принесет больше, чем неграмотный. Считайте это инвестицией.

К концу 1889 года при пятидесяти крупнейших заводах России открылись школы. К 1895 году их стало триста. Рабочий класс начал получать образование — медленно, трудно, но необратимо.

Сцена 6. Крестьянский банк

Вторым моим указом стал указ о Крестьянском поземельном банке. Идея была проста: государство дает крестьянам дешевый кредит на покупку земли у помещиков.

— Ваше величество, — возражал министр финансов Вышнеградский, — это ударит по дворянству. Помещики разорятся, если крестьяне начнут скупать землю.

— А если мы не дадим крестьянам земли, — ответил я, — они возьмут ее сами. С вилами и факелами. Выбирайте, Иван Алексеевич: мирная реформа или кровавая революция.

Банк заработал в 1890 году. За первые пять лет через него было продано крестьянам более десяти миллионов десятин земли. Крестьянство успокоилось. Помещики, получившие деньги, вкладывали их в промышленность. Экономика закрутилась быстрее.

---

Часть 3. Внешняя политика

Сцена 7. Германский визит

Летом 1890 года я отправился в Берлин. Официально — с визитом к кайзеру Вильгельму II, который только что взошел на престол. Неофициально — прощупать почву для будущего союза или, наоборот, для будущей войны.

Вильгельм встретил меня с помпой. Молодой, амбициозный, с больной рукой и больными амбициями, он напоминал мне персонажа из моей прошлой жизни. Я знал, чем кончится его правление — мировой войной, крахом империи, изгнанием. Но говорить об этом было нельзя.

— Ваше величество, — вещал Вильгельм на обеде в честь моего приезда, — наши страны связывает вековая дружба. Династические узы, общие интересы, общие враги...

— Узы есть, — согласился я. — А враги — кто?

— Англия, — не задумываясь, ответил кайзер. — Франция. Они везде, они мешают нам, они плетут интриги...

— Россия не хочет новой войны, Вильгельм, — осторожно сказал я. — Мы только что закончили одну. Нам нужно двадцать лет мира.

— Мира? — усмехнулся кайзер. — Мир — это иллюзия. Будущее за теми, кто готов воевать.

Я смотрел на него и понимал: с этим человеком договориться будет трудно. Он уже видел себя властелином мира, он уже грезил фанфарами и пушками. Оставалось надеяться, что его удастся сдерживать дипломатией, а если не удастся — встретить во всеоружии.

Из Берлина я уехал с тяжелым сердцем.

Сцена 8. Французский зигзаг

Через год, в 1891-м, я сделал неожиданный ход — подписал секретный протокол с Францией о военном сотрудничестве. Французы, напуганные германской мощью, искали союзника на востоке. Россия, видевшая угрозу в германских амбициях, тоже нуждалась в противовесе.

— Ваше величество, — удивлялись министры, — но ведь Франция — республика! Республиканцы казнили своего короля, они безбожники, они враги монархического принципа!

— Мне нужна не монархия, господа, — ответил я. — Мне нужна безопасность России. Франция сильна, богата, у нее отличная армия и хороший флот. С ней мы сдержим Германию. А внутренние порядки французов — их дело.

Союз с Францией стал сенсацией. Европа зашевелилась. Германия занервничала. Англия задумалась: не слишком ли быстро усиливается Россия?

Но я знал: в будущей большой войне (а я не сомневался, что она будет) союзники решают все. В моей истории Россия воевала одна против всех в 1914-м. Здесь у нее будет надежный тыл на западе.

Сцена 9. Тихий океан

На Дальнем Востоке тоже было неспокойно. Япония, проведшая реставрацию Мэйдзи, быстро набирала силу. Армия, флот, промышленность — все росло как на дрожжах. Японцы уже поглядывали на Корею, на Китай, на русские владения.

— Ваше величество, — докладывал военный министр, — японцы строят броненосцы в Англии. Уже заложили четыре. Через пять лет у них будет флот, сильнее нашего тихоокеанского.

— Значит, надо укреплять наш тихоокеанский флот, — ответил я. — Закладываем новые броненосцы. Во Владивостоке. В Петербурге. И готовим базу в Порт-Артуре.

— Но Порт-Артур — это Китай, ваше величество!

— Пока Китай. А завтра — наш. Договоримся с китайцами, заплатим, возьмем в аренду. Японию надо держать на почтительном расстоянии.

В 1892 году я отправил в Китай специальную миссию. С китайцами удалось договориться: Россия получала в аренду на 25 лет Порт-Артур и Дальний с правом держать там флот и войска. Взамен — кредит на строительство железных дорог и военная помощь против Японии, если та нападет.

Япония заскрежетала зубами, но пока молчала.

---

Часть 4. Семья и личное

Сцена 10. Дети

В суете государственных дел я старался выкраивать время для семьи. Ольге уже исполнилось восемнадцать. Она выросла красавицей — умной, образованной, с характером. Я брал ее с собой на заводы, на верфи, в поездки по стране. Пусть учится, пусть видит, как живет Россия.

— Папа, — спросила она однажды, — а почему ты не разрешаешь мне выходить замуж за кого я хочу?

— А за кого ты хочешь? — удивился я.

— Ни за кого конкретно, — вздохнула она. — Но когда захочу — ты разрешишь?

— Оля, ты цесаревна, — сказал я мягко. — Твоя судьба связана с судьбой России. Твой муж будет не просто моим зятем, он будет членом императорской фамилии. От его выбора может зависеть будущее страны.

— Значит, любовь не важна?

— Любовь важна, — я обнял ее. — Но иногда любовь к России важнее любви к одному человеку. Ты поймешь, когда вырастешь еще немного.

Она не спорила, но в глазах у нее было то упрямство, которое я так хорошо знал по себе.

Саша-младший — Александр Александрович, семнадцатилетний крепыш — уже вовсю готовился к военной карьере. Он учился в Пажеском корпусе, бредил армией, обожал Скобелева и каждую свободную минуту проводил в манеже.

— Папа, — говорил он, — я хочу быть как дядя Михаил. Хочу воевать, командовать, побеждать.

— Война — это не только победы, Саша, — отвечал я. — Это кровь, смерть, грязь. Я надеюсь, тебе никогда не придется воевать по-настоящему.

— А если придется?

— Тогда будешь воевать. И победишь. Потому что ты — Романов.

Ксения, девятилетняя, была папиной дочкой. Она любила, когда я читал ей сказки, играл с ней в куклы, возил на прогулки. В ней не было честолюбия старших, только детская непосредственность и доверие к миру.

— Папа, — шептала она мне на ухо, — а правда, что ты самый главный в России?

— Правда, малышка.

— А мама — самая главная после тебя?

— И после тебя, и после Оли, и после Саши. Мы все главные. Потому что мы — семья.

Сцена 11. Дагмар

С Дагмар мы говорили редко о главном. Но однажды вечером, когда дети уснули, а за окнами Зимнего выла вьюга, она подошла ко мне и села рядом на диван.

— Никса, — сказала она тихо, — ты обещал мне когда-нибудь рассказать. Я ждала двадцать пять лет. Может, теперь?

Я долго молчал. Потом встал, прошелся по комнате, остановился у окна.

— Ты правда хочешь знать? — спросил я, не оборачиваясь.

— Правда.

— Это может быть страшно.

— Я не боюсь.

Я повернулся и посмотрел ей в глаза. В них была та же твердость, что и в тот день, когда она впервые пришла ко мне в спальню двадцатилетней девушкой. Дагмар не боялась ничего.

— Хорошо, — сказал я. — Слушай.

И я рассказал. Все. О том, кто я на самом деле. О том, откуда пришел. О мире, который должен был быть — с войнами, революциями, красным террором, гибелью империи, смертью нашей семьи. О том, как я попал в тело мальчика, который должен был умереть в 1865-м. О том, как я пытался изменить историю.

Дагмар слушала молча. Лицо ее оставалось спокойным, только руки слегка дрожали, и она сжимала их в кулаки.

Когда я закончил, в комнате повисла долгая тишина.

— Значит, — сказала она наконец, — в другом мире я была бы женой Саши? И матерью Николая? Того, который погиб бы со всей семьей?

— Да.

— А здесь я — твоя жена. И мои дети живы, и мы вместе, и Россия сильна.

— Да.

Она встала, подошла ко мне и положила голову мне на грудь.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что спас нас. За то, что сделал этот мир. За то, что выбрал меня.

— Я люблю тебя, Минни, — сказал я. — С первого дня, как увидел. Ты — мое спасение. Мой якорь. Моя семья.

Мы стояли так долго. За окнами выла вьюга, а в комнате было тепло и тихо. И впервые за много лет я почувствовал, что тяжесть на моих плечах стала чуточку легче.

---

Часть 5. Горизонты

Сцена 12. Северный морской путь

Осенью 1893 года из Архангельска вышла экспедиция. Два ледокола — "Ермак" и "Россия" — должны были пройти Северным морским путем до Владивостока. Командовал экспедицией адмирал Степан Макаров, тот самый, что топил англичан на Босфоре.

— Ваше величество, — докладывал Макаров перед отплытием, — мы сделаем это. Льды крепки, но наши суда крепче. Через два месяца будем в Тихом океане.

— Возвращайтесь живыми, Степан Осипович, — сказал я на прощание. — Вы мне нужны.

Экспедиция длилась три месяца. Ледоколы пробивались сквозь торосы, зимовали во льдах, теряли людей, но прошли. В январе 1894 года "Ермак" и "Россия" вошли в бухту Золотой Рог во Владивостоке под грохот салютов и рев тысяч матросов.

Северный морской путь стал реальностью. Россия получила кратчайшую дорогу из Европы в Азию. Торговля, военные перевозки, освоение Севера — все это теперь было возможно.

— Ваше величество, — писал Макаров в рапорте, — путь открыт. Теперь дело за портами, угольными станциями и ледокольным флотом. Лед отступает перед настойчивостью.

Я читал рапорт и улыбался. Еще одна победа. Еще один шаг.

Сцена 13. Скобелев

В том же 1893 году Скобелев, которому было уже пятьдесят, но который сохранил молодецкую удаль, отправился в свою последнюю экспедицию. На Памир.

— Ваше величество, — говорил он перед отъездом, — англичане лезут в наши горы. Их разведчики шныряют по Памиру, агитируют местных, строят козни. Надо поставить точку.

— Идите, Михаил Дмитриевич, — разрешил я. — Но будьте осторожны. Вы мне нужны живым.

— Жив буду, — усмехнулся Скобелев. — Меня пуля не берет.

Экспедиция длилась полгода. Скобелев прошел по Памиру, разбил несколько отрядов афганцев, поддерживаемых англичанами, поднял русский флаг над озером Сарез и вернулся в Петербург с победой.

— Ваше величество, — докладывал он, сияя, — Памир наш. Граница с Афганистаном закрыта. Англичане в бешенстве, но поделать ничего не могут.

— Спасибо, Михаил Дмитриевич, — сказал я. — Вы снова доказали, что русский штык — самый длинный в мире.

— Длинный, ваше величество, — согласился Скобелев. — И острый. Нам бы еще дорогу туда проложить, крепости построить, людей поселить. Тогда и англичане не сунутся.

— Будет дорога, Михаил Дмитриевич. Все будет.

Сцена 14. Аляска

В 1894 году на Аляске, в районе Клондайка, нашли золото. Нашли русские старатели, работавшие по моему заданию еще с 1880-х. Золотая лихорадка, которая в моей истории началась в 1896-м и привлекла тысячи американцев, здесь началась на два года раньше и привлекла тысячи русских.

— Ваше величество, — докладывал министр финансов, — на Аляске творится нечто невообразимое. Десятки тысяч людей валят на Юкон. Золото моют реками. Прииски растут как грибы. Доходы казны от Аляски за год выросли в десять раз.

— Спокойствие, — сказал я. — Нужен порядок. Администрация, полиция, суды. Чтобы не было анархии. И чтобы американцы не лезли.

— Американцы уже лезут, ваше величество. Тысячи их пересекают границу, моют золото, скандалят.

— Выдворять. Тех, кто без документов. А с правительством США договоримся. Аляска наша, и мы не позволим ее грабить.

Договориться удалось. Американцы, помнившие Босфор, не решились на конфликт. Золото Аляски потекло в Россию.

---

Часть 6. Вечер пятого года

Сцена 15. Размышления

Декабрь 1894 года. Пять лет на троне. Я сидел в своем кабинете в Зимнем и подводил итоги.

Железные дороги: Транссиб работает, Северный морской путь открыт, Закаспийская дорога дошла до Самарканда.

Промышленность: добыча угля выросла втрое, нефти — впятеро, металла — вдвое.

Золото: Аляска, Якутия, Урал дают столько, что Россия стала крупнейшим производителем золота в мире.

Армия: перевооружена трехлинейкой, имеет минометы, пулеметы, полевую артиллерию нового образца.

Флот: броненосцы нового поколения, торпедные катера, ледоколы.

Союзники: Франция, Китай (пока), нейтралитет с Германией, холодный мир с Англией.

Внутри: крестьяне спокойны, рабочие получают образование, террор раздавлен, эмигранты запуганы.

Я смотрел на цифры, на графики, на отчеты и понимал: мы сделали невозможное. Россия стала сверхдержавой на тридцать лет раньше срока.

Но покоя не было. Я знал, что впереди — новые вызовы. Германия готовится к войне. Япония точит зубы. Англия ищет союзников. Внутри зреют новые идеи, новые движения, новые опасности.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Пантелей. Постаревший, с сединой в усах, но все такой же собранный и спокойный.

— Ваше величество, — сказал он, — есть новости. Из Японии. Они готовятся. Строят флот, закупают оружие, тренируют армию. Через год-два ударят.

— По ком? По Китаю? По Корее?

— По нам, ваше величество. По Порт-Артуру, по Владивостоку. Хотят выбить нас из Тихого океана.

Я кивнул. Я ждал этого. В моей истории русско-японская война началась в 1904-м. Здесь, из-за нашего усиления, она может начаться раньше.

— Готовьтесь, Пантелей, — сказал я. — Мы встретим их.

— Слушаюсь.

Он вышел. А я остался смотреть на карту Тихого океана.

Скоро будет война. Но теперь мы к ней готовы.

---