Николай Второй сын Александра Второго

Глава 5

Трехлинейка, дизель и станки

Зима 1862 года выдалась в Петербурге на редкость холодной. Я сидел в своей комнате, закутавшись в плед, и смотрел на танцующие в камине языки пламени.

В голове крутились мысли, которые не давали покоя уже несколько месяцев. Трехлинейка. Винтовка Мосина. Оружие, которое будет стоять на вооружении русской армии полвека, переживет две войны и три революции. Легендарная «трёха», которую я держал в руках в школьном тире, разбирал и собирал на уроках НВП.

Если бы её удалось создать сейчас, на двадцать лет раньше, с каким оружием русская армия пошла бы на Балканы в 1877-м? А если бы удалось внедрить станки, на которых её делать — те самые фрезерные и токарные, на которых я работал в школьной мастерской?

— Ваше высочество, — Ольга вошла с подносом, — вы опять не спали. Глаза красные.

— Думал, Оленька. Думал.

— О чём же можно думать всю ночь?

— О будущем, — ответил я. — О том, как сделать его лучше.

Она покачала головой, но ничего не сказала. За последние два года она привыкла к моим странностям.

— Ольга, — спросил я вдруг. — А ты знаешь, что такое винтовка?

— Конечно, ваше высочество. Это ружьё такое, длинное. Солдаты из него стреляют.

— А из чего её делают?

— Из железа, наверное. Я не знаю.

— Из стали, Оленька. Из специальной стали. И делают её на станках. Токарных, фрезерных. Таких машин, которые режут металл, как масло.

Она посмотрела на меня непонимающе.

— Зачем вам это, ваше высочество? Вы же наследник, вам не надо станки знать.

— Надо, Оленька. Очень надо. Потому что если я не буду знать, как делается оружие, то не смогу понять, почему его не хватает, когда начинается война.

---

Утром я попросил аудиенции у отца. Александр Второй принял меня в своём кабинете — огромном, заваленном бумагами, с портретами предков на стенах.

— Никса, — устало сказал он. — Ты опять с какими-то идеями? Я слышал, ты ночи напролёт сидишь с чертежами.

— Да, папа. У меня есть важное предложение.

— Говори.

Я глубоко вздохнул.

— Папа, наше стрелковое оружие устарело. Винтовки, которыми вооружена армия — это вчерашний день. Американцы уже делают нарезные, заряжающиеся с казны. У французов есть игольчатые винтовки. А у нас — всё ещё дульнозарядные, с бумажными патронами.

Отец нахмурился.

— Мы закупили партию винтовок Карле. Переделываем старые.

— Мало, папа. Очень мало. И качество не то. Нам нужно своё оружие. Русское. Лучшее в мире.

— И ты знаешь, как его сделать?

— Знаю, — твёрдо сказал я. — Я помню чертежи. Одной винтовки, которая будет стрелять на тысячу шагов, не бояться грязи, разбираться за минуту. И делать её можно будет на станках, которые я тоже помню.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом.

— Откуда, Никса? Откуда ты это знаешь?

Я был готов к этому вопросу.

— Помните, я болел два года назад? У меня была горячка. И во сне мне будто показывали чертежи. Много чертежей. Я думал, это бред. Но потом начал рисовать по памяти — и получается. Видимо, Господь надоумил.

Отец перекрестился.

— Чудны дела Твои, Господи... — пробормотал он. — Хорошо, сын. Рисуй свои чертежи. Я дам тебе людей — лучших оружейников, инженеров. Если получится — благословлю. Если нет — хоть попытаемся.

— Спасибо, папа.

— Только не зарывайся, — добавил он. — Учёба — прежде всего. Чичерин жалуется, что ты прогуливаешь его лекции.

— Я наверстаю, папа. Обещаю.

---

Через неделю в моей приёмной собрались люди, которых я вызвал через военное министерство. Андрей Александрович, начальник Тульского оружейного завода. Полковник Горлов, известный оружейник. Капитан Гуниус, специалист по нарезному оружию. И молодой штабс-капитан Сергей Иванович Мосин.

Я замер, увидев Мосина. Того самого, который через двадцать девять лет создаст легендарную трёхлинейку. Сейчас ему было всего тринадцать — он учился в кадетском корпусе. А в кабинете стоял совсем другой человек.

— Сергей Иванович, — спросил я осторожно, — вы не родственник капитана Мосина из Тулы?

— Есть такой родственник, а что?

— Ничего, — улыбнулся я. — Просто слышал, что у него сын подаёт большие надежды.

— Сашка? — рассмеялся капитан. — Ему тринадцать, какие надежды? Хотя учится хорошо, это правда.

Я кивнул. Значит, Мосин ещё ребёнок. А отцу, возможно, суждено сыграть свою роль раньше, чем в той истории.

— Господа, — сказал я, раскладывая чертежи на столе. — Прошу взглянуть.

Они склонились над бумагами. Я рисовал несколько ночей, напрягая память до предела. Школьный тир, уроки НВП, разобранная винтовка Мосина — все детали, все размеры всплывали в голове, как будто я держал чертёж перед глазами.

— Что это, ваше высочество? — спросил начальник Тульского завода.

— Винтовка, — ответил я. — Калибр — три линии, то есть 7,62 миллиметра. Магазин на пять патронов. Затвор скользящий, поворотный. Прицел секторный, на тысячу шагов.

— Три линии? — переспросил Горлов. — Но у нас принят калибр в четыре линии. Зачем меньше?

— Меньше калибр — легче пуля, — объяснил я. — Значит, можно носить больше патронов. И настильность траектории лучше. И отдача меньше. И металла экономия.

Они переглянулись.

— А магазин? — спросил Гуниус. — Мы пробовали магазинные винтовки. Они ненадёжны, механизмы заедают от грязи.

— Посмотрите на этот затвор, — показал я. — Он закрыт сверху ствольной коробкой. Грязь не попадёт. И магазин не выступает снизу — патроны в нём в один ряд, утоплены в приклад.

— Необычно, — пробормотал Горлов. — Очень необычно.

Я терпеливо объяснял каждую деталь. Затвор, выбрасыватель, отражатель, спусковой механизм. Они слушали, задавали вопросы, спорили.

— Ваше высочество, — сказал наконец начальник завода. — Это гениально. Но чтобы сделать такую винтовку, нужны станки. Очень точные станки. У нас таких нет.

— Будут, — пообещал я. — Я и над этим работаю.

---

На следующий день я вызвал к себе механиков. Их было трое — Павел Осипович, мастер с Путиловского завода, Иван Кузьмич, самоучка из Тулы, и молодой инженер Николай Ильич, только что вернувшийся из Англии.

— Господа, — сказал я. — Я покажу вам чертежи станков. Скажите, сможете ли вы их сделать.

Я разложил новые листы. Токарный станок 1К62. Тот самый, на котором я работал в школьной мастерской в конце восьмидесятых годов двадцатого века. Коробка скоростей, продольная и поперечная подача, резцедержатель, задняя бабка. Всё, как я помнил с уроков труда.

Механики склонились над чертежами.

— Господи помилуй, — прошептал Павел Осипович. — Что это за чудовище?

— Токарный станок, — ответил я. — С коробкой передач. Можно менять скорость вращения шпинделя, не переставляя ремни. Подача суппорта автоматическая, от ходового вала.

— Автоматическая? — переспросил Иван Кузьмич. — Как это?

Я показал на чертеже.

— Вот ходовой вал, он вращается от шпинделя. На нём — шестерни разного диаметра. Перемещая их, меняем скорость подачи.

— А это что? — ткнул пальцем Николай Ильич.

— Фартук суппорта. Внутри — механизм включения подачи. Здесь — реечная передача для ручного перемещения.

Они молчали, переваривая увиденное.

— Ваше высочество, — сказал наконец Павел Осипович. — Такого станка нет нигде в мире. Даже у англичан.

— Будет у нас, — ответил я. — Сделаете?

— Попробуем, — неуверенно сказал он. — Но детали нужны очень точные. Зубчатые колёса, винты... У нас нет машин, чтобы такое делать.

— А если сделать сначала простые станки, а на них — эти? — предложил я.

— Можно, — задумался Иван Кузьмич. — Можно попробовать. Года за два, наверное, управимся.

— Два года — это хорошо, — кивнул я. — Начинайте завтра. Средства будут, помещение — тоже. Я договорюсь.

— А фрезерный? — спросил Николай Ильич, глядя на другой лист. — Тут ещё какие-то чертежи.

— Фрезерный станок, — подтвердил я. — Для обработки плоскостей, пазов, шлицев. У него тоже есть коробка скоростей и механическая подача.

Они переглянулись.

— Ваше высочество, — осторожно спросил Павел Осипович. — Откуда у вас это всё? Такие чертежи, такие идеи...

— Книги, — улыбнулся я. — Много книг. И память хорошая.

---

Механики ушли, унося чертежи как величайшую драгоценность. Я остался один и вдруг почувствовал страшную усталость. Неделя без сна, постоянное напряжение, страх ошибиться — всё это навалилось разом.

— Ваше высочество, — Ольга появилась с чаем. — Вы спать ложитесь. Завтра новый день.

— Спать, — согласился я. — Только спать.

Я лёг, но уснуть не мог. Перед глазами стояли чертежи, лица механиков, винтовка, станки. Получится ли? Смогут ли они, с их кустарным оборудованием, сделать то, что требовало точности до сотых долей миллиметра?

— Господи, — прошептал я в темноту. — Помоги. Дай мне время.

---

Прошло три месяца. Я метался между учёбой, встречами с учёными и поездками на завод. Отец ворчал, но не запрещал. Чичерин качал головой, но терпел. А в мастерских на окраине Петербурга кипела работа.

В мае 1863 года я впервые увидел готовый станок. Он стоял посреди цеха — тяжёлый, стальной, пахнущий маслом и металлом.

— Получилось, ваше высочество, — Павел Осипович сиял. — Сделали.

Я подошёл, провёл рукой по станине. Надвинул конусное подключение ременной передачи от общей линии — станок ожил, загудел, завращался шпиндель.

— Давай попробуем, — сказал я.

Механик установил заготовку, закрепил резец, включил подачу. Металл завизжал, отлетела стружка — тонкая, блестящая. Станок работал ровно, без вибрации.

— Красота, — выдохнул я. — Настоящая красота.

— Теперь на этом станке можно делать детали для других станков, — сказал Иван Кузьмич. — И для винтовок тоже.

— Для винтовок, — кивнул я. — Как там с ними?

— Пробуем, ваше высочество. Горлов с Гуниусом уже три образца сделали. Но всё не то.

— Поеду посмотрю.

---

На Тульском оружейном заводе меня встречали с почётом. Горлов и Гуниус выстроили на столе три винтовки — деревянные макеты, ещё без металла.

— Ваше высочество, — докладывал Горлов. — Мы сделали по вашим чертежам. Затвор работает, магазин — тоже. Но проблемы есть.

— Какие?

— Патрон, — вздохнул Гуниус. — У нас нет подходящего патрона. Бумажные гильзы рвутся в магазине, металлических нет. А если делать металлические, нужен капсюль, нужна технология...

— Металлические гильзы, — задумался я. — Да, это проблема. Но решаемая.

Я вспомнил из истории: первые металлические патроны появились в 1860-х. Французы, немцы, американцы — все экспериментировали.

— А если взять за основу патрон системы Бердана? — предложил я. — Цельнометаллическая гильза, капсюль центрального боя.

— Бердана? — переспросил Горлов. — Американца? Но у него винтовка однозарядная.

— Патрон — да, хороший. Можно сделать такой же, но под наш калибр.

— Сделаем, ваше высочество. Нужно только время и медь.

— Медь будет, — пообещал я. — Делайте.

---

Осенью 1863 года случилось то, что заставило всех заговорить о моих экспериментах. На полигоне под Петербургом испытывали новую винтовку. Присутствовали военный министр, генералы, сам император.

Я стоял рядом с отцом и смотрел, как солдаты стреляют из трёх образцов. Первый давал осечку за осечкой. Второй заклинило после пятого выстрела. А третий — сделал двадцать выстрелов без единой задержки.

— Что это за винтовка? — спросил император.

— Моя, — ответил я. — Та, что я чертил.

— Подойди, покажи.

Я подошёл, взял винтовку в руки. Знакомое до боли ложе, приклад, магазин. Как в школьном тире.

— Смотри, папа. Затвор открывается поворотом рукоятки. Движением назад выбрасывается гильза. Вперёд — досылается новый патрон. Поворот — запирание. И можно стрелять.

— Пять патронов в магазине?

— Пять. А можно снаряжать по одному, если открыть затвор.

Отец взял винтовку, прицелился.

— Легкая, — удивился он. — И приклад удобный.

— Я старался, папа.

— Сколько может стоить такая винтовка?

— Если делать на новых станках — рублей двадцать, не больше. Старые винтовки дороже.

Военный министр Милютин подошёл ближе.

— Ваше величество, разрешите мне? — Он взял винтовку, осмотрел, разобрал. — Гениально, ваше высочество. Просто гениально. Мало деталей, легко разбирать, надёжно. Где вы взяли чертежи?

— Нарисовал сам, — скромно ответил я. — Помогали Горлов и Гуниус.

— Надо запускать в производство, — твёрдо сказал Милютин. — Чем быстрее, тем лучше.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты уверен, Никса?

— Уверен, папа. Эта винтовка прослужит полвека.

---

Винтовку приняли на вооружение в начале 1864 года. Назвали её «винтовка системы наследника цесаревича», но я настоял, чтобы добавили имена Горлова и Гуниуса. В документах она значилась как «трёхлинейная винтовка обр. 1864 года».

Заводы переходили на новые станки. Токарные 1К62, которые мы успели назвать «николаевскими», выпускали десятками. Фрезерные пока были в единичных экземплярах, но работали безотказно.

А я думал о следующем шаге. О двигателе, который изменит мир.

---

Дизель.

Рудольф Дизель родится через пять лет. Его двигатель появится только в конце века. А если сделать его сейчас? Если использовать то, что я знаю из учебников?

Я сидел над чертежами и вспоминал принцип работы дизельного двигателя. Сжатие воздуха до высокого давления, нагрев до температуры воспламенения, впрыск топлива, расширение газов. Всё просто, если знать. Но как объяснить это инженерам, которые никогда не видели ничего подобного?

В мае 1864 года я вызвал к себе самых толковых механиков и инженеров. Кроме Павла Осиповича и Ивана Кузьмича, приехал Николай Оттович, немец из Риги, работавший на машиностроительном заводе, и молодой талантливый инженер Александр Гаврилович, только что окончивший Петербургский технологический институт.

— Господа, — начал я. — Я хочу показать вам ещё одну идею. Двигатель, который будет работать на любом дешёвом топливе. На нефти, на мазуте, даже на растительном масле.

— Паровой двигатель? — спросил Николай Оттович.

— Нет. Без котла, без пара. Топливо будет сгорать прямо внутри цилиндра.

— Как в газовом двигателе? — уточнил Александр Гаврилович. — Ленуар сделал такой. Но он работает на светильном газе, и очень неэффективно.

— Похоже, но не совсем, — ответил я. — В двигателе Ленуара топливовоздушная смесь воспламеняется от искры. А в моём — воздух сначала сильно сжимается поршнем, от этого нагревается. А потом в него впрыскивается топливо и воспламеняется само, без искры.

Они переглянулись.

— Сильно сжать? — переспросил Павел Осипович. — Насколько сильно?

— Примерно в пятнадцать раз. До тридцати атмосфер.

— Тридцать атмосфер! — ахнул Иван Кузьмич. — Да любой цилиндр разорвёт!

— Не любой, — возразил я. — Если сделать цилиндр достаточно толстостенным, из хорошей стали, выдержит.

— А как впрыскивать топливо? — спросил Николай Оттович. — Против такого давления?

— Форсункой, — ответил я. — Насос высокого давления подаёт топливо через маленькое отверстие, оно распыляется и воспламеняется.

Я разложил чертежи. Рисовал я их несколько недель, вспоминая устройство дизеля из курса теплотехники, который читал когда-то для общего развития. Схема была примерной, но основные узлы я помнил.

— Вот цилиндр, — показывал я. — Вот поршень, шатун, коленвал. Вот впускной клапан для воздуха, выпускной — для отработанных газов. Вот топливный насос с форсункой.

— Сложно, — вздохнул Александр Гаврилович. — Очень сложно. И непонятно, как регулировать мощность.

— Мощность регулируется количеством впрыскиваемого топлива, — объяснил я. — Чем больше топлива — тем выше давление и температура.

— А зажигание?

— Самовоспламенение от сжатия. Свечи не нужны.

— Невероятно, — покачал головой Николай Оттович. — Ваше высочество, если такой двигатель удастся сделать, он заменит паровые машины везде.

— Заменит, — согласился я. — Поэтому надо начинать сейчас. Через десять лет такие двигатели будут нужны на заводах, на кораблях, на железной дороге.

— На железной дороге? — удивился Павел Осипович. — Но паровоз...

— Паровоз будет, но с дизелем, — сказал я. — Представьте: не нужно возить уголь и воду, достаточно бака с нефтью. Тепловоз сможет пройти тысячи вёрст без заправки.

Они молчали, переваривая услышанное.

— Ваше высочество, — осторожно спросил Александр Гаврилович. — Откуда вы всё это знаете?

— Мечтаю, — улыбнулся я. — Мечтаю и рисую. А вы — делайте.

---

Работа над дизелем началась в июне. Я выделил мастерскую, закупил материалы, нанял лучших слесарей. Николай Оттович взялся за расчёты, Александр Гаврилович — за конструирование, Павел Осипович — за изготовление деталей.

Первый цилиндр разорвало на испытаниях. Хорошо, что никого не убило — только контузило одного рабочего. Второй держался, но поршень заклинило. Третий работал, но топливо не воспламенялось.

— Ваше высочество, — жаловался Николай Оттович. — Мы не можем добиться нужной температуры сжатия. Воздух нагревается, но недостаточно.

— Значит, надо повысить степень сжатия, — отвечал я. — Или подогревать впускной воздух.

— Подогревать? Зачем?

— Чтобы облегчить воспламенение. Можно пропускать воздух через выхлопной коллектор перед впуском.

— Сделаем.

Через месяц получилось. Маленький одноцилиндровый двигатель затарахтел, задымил и — заработал. Сам, без постороннего источника воспламенения, на сырой нефти.

— Работает! — заорал Александр Гаврилович. — Ваше высочество, работает!

Я смотрел на это чудо техники и не верил своим глазам. Первый в мире дизельный двигатель. На двадцать пять лет раньше срока.

— Сколько лошадиных сил? — спросил я.

— Пять, — ответил Николай Оттович. — Пока пять. Но если увеличить цилиндр, будет больше.

— Хватит и пяти. Теперь надо доводить до ума. Делать надёжным, экономичным, пригодным для производства.

— Сделаем, ваше высочество. Теперь сделаем обязательно.

---

К концу 1864 года у нас работало уже три двигателя. Один — на заводе, качал воду из Невы. Второй — в мастерской, крутил станки. Третий — экспериментальный, с изменяемой степенью сжатия, для отработки режимов.

Слухи о новом двигателе дошли до Академии наук. Ко мне приехал Якоби, посмотрел, покрутил головой.

— Невероятно, ваше высочество. Просто невероятно. Вы понимаете, что вы сделали?

— Понимаю, Борис Семёнович. Понимаю.

— Если поставить такой двигатель на корабль — не нужны будут паровые машины с их котлами и углем. Экономия, дальность плавания...

— Именно, — кивнул я. — Но сначала надо довести до ума. И делать их много, на заводах.

— А патент? Вы подали заявку на патент?

— Нет ещё. Думал, может, не надо.

— Надо, ваше высочество! Обязательно надо! Иначе англичане или немцы узнают и украдут идею.

Я задумался. Дизель в оригинальной истории запатентовал свои идеи в 1890-х. Если я запатентую сейчас — кто сможет оспорить?

— Хорошо, — сказал я. — Подадим заявку. И в России, и в Европе.

---

Винтовка тем временем пошла в серию. Тульский, Ижевский, Сестрорецкий заводы переходили на новые станки. К концу 1865 года армия получила первые пятьдесят тысяч трёхлинеек. Солдаты были в восторге.

— Легкая, — говорили они. — И бьет далеко. И не заедает.

На полигонах испытывали новые патроны — с бездымным порохом. Я подсказал химикам, как его делать, и через год у нас был свой пироксилин.

Всё шло хорошо. Даже слишком хорошо.

---

В январе 1866 года случилось то, чего я боялся всё это время.

Утром, когда я собирался на завод, в комнату вбежал Саша.

— Никса! Стреляли в папеньку!

У меня оборвалось сердце.

— Что? Где? Когда?

— В Летнем саду, час назад. Какой-то человек выстрелил из пистолета, но промахнулся. Папенька жив, жив!

Я выдохнул. Жив. Значит, история повторилась — первое покушение на Александра Второго было в 1866 году, стрелял Каракозов. Но Каракозов? Тот самый студент, с которым я говорил на катке?

— Кто стрелял?

— Какой-то Каракозов, — ответил Саша. — Схватили его. Говорят, из революционеров.

Я сел в кресло, пытаясь успокоиться. Всё идёт по-прежнему. Несмотря на все мои усилия, история не меняется. Каракозов всё равно выстрелил. Хорошо, что промахнулся.

— Поехали к папеньке, — сказал я. — Сейчас же.

---

Император был бледен, но держался.

— Никса, — сказал он, когда мы вошли. — Вот видишь, как бывает. Хотели убить.

— Папа, я... — у меня перехватило горло.

— Не надо. Всё хорошо. Бог миловал. Но ты понимаешь теперь, почему я говорил, что реформы надо делать быстро? Потому что если не мы — они сделают по-своему, кровью.

— Понимаю, папа. Понимаю.

— Твои винтовки, — вдруг усмехнулся он. — Хорошие винтовки. Надо бы побольше. И солдат учить стрелять. А то охрана моя — только шум подняла, а стрелять не умеет.

— Будет, папа. Всё будет.

Я вышел от отца с тяжёлым сердцем. История не желала меняться. Или я делал недостаточно?

---

Каракозова судили и повесили. Я не пошёл на казнь, хотя меня звали. Не мог смотреть на человека, с которым говорил когда-то, пусть даже он был террористом.

После покушения отец стал осторожнее. Реформы замедлились, консерваторы подняли голову. Но я продолжал своё дело.

В 1867 году мы запустили первый в мире дизельный электростанцию. Небольшую, на пятьдесят киловатт, но она освещала часть Невского проспекта. Люди собирались толпами, смотрели на электрические фонари, крестились.

— Чудо, — говорили они. — Господне чудо.

Я не спорил. Пусть думают что хотят.

В 1868 году я представил отцу проект реформы образования. Обязательное начальное обучение для всех, технические училища при заводах, университеты для способных крестьян. Отец подумал и согласился.

— Денег нет, — сказал он. — Но ты прав. Без грамотных людей Россия пропадёт.

Школы открывались по всей стране. Медленно, со скрипом, но открывались. Мои инженеры ездили по заводам, учили рабочих читать чертежи, считать, понимать машины.

В 1869 году умер Якоби. Я был на его похоронах, стоял у гроба и думал о том, сколько ещё успею, пока сам не уйду.

---

1870 год. Мне было двадцать семь. За спиной — десять лет работы, десятки изобретений, тысячи сделанных дел. Я стоял на балконе Зимнего дворца и смотрел на заснеженный Петербург.

— О чём задумался, Никса? — Саша подошёл неслышно.

— О жизни, Саша. О том, сколько ещё надо сделать.

— Ты и так сделал больше, чем кто-либо, — сказал он. — Винтовки, двигатели, станки, школы. Россия меняется.

— Мало, — ответил я. — Очень мало. Впереди ещё столько...

— Не торопись, брат. Жизнь длинная.

Я посмотрел на него. Если бы он знал, что в той истории, откуда я пришёл, ему оставалось жить всего одиннадцать лет. Что он умрёт в сорок девять от болезни почек. Что его сын станет последним императором.

— Саша, — сказал я. — Ты береги себя. Хорошо береги.

— Опять ты за своё, — улыбнулся он. — Ладно, пойдём в дом, замёрзнешь.

Я обнял его и пошёл следом. Впереди была новая эпоха. Эпоха, которую я строил своими руками.

И, кажется, у меня получалось.

---

Продолжение следует...