Новогодний соблазн для босса

Глава 27

Григорий

Она спала. Ее дыхание было ровным и безмятежным, губы растянуты в едва заметной улыбке даже во сне. Я лежал на боку, опираясь на локоть, и не мог оторвать от нее взгляд. В свете утра, пробивавшегося сквозь бамбуковые шторы, ее кожа казалась перламутровой, а рассыпавшиеся по подушке темные волосы — шелковистым облаком. На ее пальце, лежавшем на простыне, мягко поблескивал изумруд ее кольца — символ моего самого важного в жизни решения.

Прошлая ночь на пирсе под звездами… Она была не просто сексом. Это было таинство. Полное растворение друг в друге, когда границы между нашими телами, нашими душами стерлись окончательно. Я чувствовал ее еще на себе, ее тепло, ее запах, тихие стоны, что смешивались с шепотом океана. Это было слияние, после которого уже невозможно представить себя по отдельности.

Именно это осознание, кристально ясное и безоговорочное, и привело меня к мысли, что наш отпуск должен завершиться не просто красиво. Он должен завершиться символом. Той самой точкой, после которой любое «до» перестает иметь значение. Я уже сделал предложение. Но сейчас мне захотелось чего-то большего — не вопроса, а утверждения. Не просьбы, а клятвы.

Идея родилась мгновенно, как вспышка. И, как все гениальное, была проста. Я дождался, когда она проснется, позавтракал с ней, целуя ее в плечо и в щеку, наслаждаясь ее утренней, немного разморенной нежностью. Потом под предлогом делового звонка удалился и отдал распоряжения.

Весь день я ловил на себе ее счастливые, полные доверия взгляды. Она не спрашивала, что я затеваю. Она просто жила, купалась, загорала, зная, что вечером нас ждет что-то прекрасное. Ее вера в меня была абсолютной, и это наполняло меня такой силой, такой решимостью, что, казалось, я мог бы горы свернуть.

Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо и океан в огненные тона, я взял ее за руку.

— Пойдем, — сказал я. — Наш последний вечер здесь. Он должен быть особенным.

Я повел ее не на пирс, а на самую дальнюю оконечность нашего острова, на крошечный мысок, где песок был особенно белым, а океанские волны разбивались о древние черные скалы. И здесь, на самом краю земли, стоял один-единственный стол, накрытый для ужина. Но не было слуг, не было лишних деталей. Только мы, стол, и бескрайний, уходящий в закат океан.

Мы ужинали, глядя, как солнце, огромное и багровое, медленно тонет в воде. Было тихо, только рев океана и крики пролетающих птиц. Я не говорил много. Я смотрел на нее. На то, как закатный свет золотит ее кожу, как ветер играет прядями ее волос. Она была самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Не из-за черт лица, а из-за той внутренней силы, света и нежности, что исходили от нее.

Когда последний лучик солнца угас, и небо начало стремительно темнеть, зажигая первые, самые яркие звезды, я отодвинул стул и встал. Я подошел к ней, взял ее руки и поднял ее.

— Встань, — мягко сказал я.

Она послушно встала, ее глаза смотрели на меня с вопросом и ожиданием. Я опустился перед ней на одно колено прямо на теплый песок. Не для того, чтобы сделать предложение — оно уже было сделано. А для того, чтобы дать обет. Я взял ее руку, ту самую, с изумрудным кольцом, и прижал ее ладонь к своей груди, к сердцу, что билось так, будто хотело вырваться наружу и отдаться ей навсегда.

— Галина, — начал я, и мой голос был ровным и твердым, его не заглушал даже океан. — Я не буду спрашивать тебя еще раз. Ты уже сказала «да». И это самое главное слово в моей жизни.

Я смотрел прямо в ее глаза, в эти бездонные озера, в которых отражались теперь и звезды, и вся моя любовь.

— Но сейчас я хочу дать тебе обещание. Здесь, на краю света, под этим небом. Я обещаю быть с тобой всегда. Не потому, что должен. А потому, что не могу иначе. Ты — мое дыхание. Мое единственное необходимое условие для жизни. Я обещаю защищать тебя, оберегать твой покой и твою улыбку. Я обещаю быть твоей скалой, твоим домом, твоим самым верным другом. Я отдаю тебе всего себя. Без остатка. Навсегда.

Я не ждал ответа. Я поднял ее руку к своим губам и поцеловал ту самую точку на внутренней стороне запястья, где чувствовался ее пульс. Потом встал и обнял ее, прижимая к себе так сильно, как только мог. Она плакала. Тихие, счастливые слезы текли по ее щекам и оставляли влажные следы на моей рубашке.

— Я тоже… я тоже обещаю, — выдохнула она, обнимая меня. — Всегда. Только ты.

Мы стояли так, слившись воедино, а над нами раскидывался весь Млечный Путь, яркий и ясный, каким его можно увидеть только вдали от цивилизации. Казалось, сама вселенная благословляет наш союз.

Позже, вернувшись на виллу, мы не зажигали свет. Нас освещали только луна и звезды. Я любил ее, стоя у окна, за которым лежал темный, бесконечный океан. Я держал ее за руки, прижав их к стеклу, и входил в нее сзади, глубоко и властно. Наши отражения, смутные и темные, танцевали в стекле. Она была податлива и пламенна одновременно, ее тело отвечало на мои движения с такой страстью, что казалось, она хочет впитать меня в себя.

— Я твоя, — повторяла она снова и снова, и это было и признанием, и заклинанием. — Вся. Навсегда.

Мы упали на кровать, и я покрыл ее тело поцелуями, ласкал ее пышные груди, ее мягкий живот, ее полные бедра, словно заново помечая свою территорию, подтверждая свои права. А она отдавалась полностью, без тени стеснения, ее стоны были гимном нашей любви.

Когда мы достигли пика, это было одновременно — с ее пронзительным, восторженным криком и моим сдавленным рыком.

Завтра мы улетали. Обратно в Москву, в работу, в суету. Но я знал — что бы ни ждало нас там, мы теперь неразделимы. Я нашел не просто женщину. Я нашел свою судьбу. И я был готов пронести ее через всю оставшуюся жизнь.