Анна Левенцова и Асламбек

История жизни Анны Левенцовой - настоящий классический роман, достойный пера тех писателей, которые посвятили себя описанию полных приключений и опасностей жизни благородных рыцарей и их преданных, прекрасных дам.

Действительно, был в природе такой рыцарь - ингуш Асламбек, была такая дама - прекрасная Анна Левенцова.

Что же последуем примеру классиков и в самом начале опишем благородный облик этой достойной особы.

Она была стройна. Гордо, но не надменно носила свою красивую голову. Походку имела неторопливую, степенную. Одевалась просто, но со вкусом. Четкий, приятный, грудной голос. Улыбалась редко - только в награду за достойное слово или поведение того, с кем общалась.

Анна родилась в городе Владикавказе в 1901 году в семье потомственных казаков, тех казаков, у которых пра-пра-пра-прадеды были вольными казаками, а не конными жандармами, прислужниками царей за харч.

С малых лет она отличалась, вернее, выделялась среди остальных прямотой, правдивостью и нетерпением к насилию. Аккуратно была во всем: в поведении, слове, одежде. Наверное это исходило от внутренней природной порядочности. И еще у нее была возвышенная душа - в мыслях своих постоянно думала только о высоком. Она решительно отказывалась утруждать свой ум заботами о мелочах жизни - это она оставила течению жизни. Как будет - так и будет.

Знакомство ее со своим будущим рыцарем состоялось осенью 1927 года, в г. Ростов-на-Дону. Они столкнулись лицом к лицу и посмотрели друг другу в глаза: никакой игривости, кокетства или недовольства - с ее стороны, а в его облике она не увидела ни пролетарского нахальства, ни студенческого донжуанства. Они оба где-то раньше друг друга видели.

- Я очень извиняюсь, - сказал он, мягко улыбнувшись, - задумался и вот чуть вас не сшиб.

- Что вы?! Не стоит извинений. Вы случайно не из Владикавказа?

- Я житель села Базоркино в Ингушетии, но я учился во Владикавказской гимназии.

- Там я, значит, Вас и видела.

- Вы мне тоже кого-то напоминаете. Припоминаю… да, да. Вы носили такую белую шляпку и кофту с голубым откидным воротником.

- Правда Ваша! У Вас образная память…

- … и красные ботики с застежками…

- Вы случайно не рисуете?

- Нет. То есть рисую очень плохо.

- Вы на каком курсе? Давайте знакомиться. Меня Анной зовут, Анна Левенцова.

- Очень приятно! Действительно приятно. Меня зовут Асламбеком, фамилия Эльбускиев.

- У Вас красивое благозвучное имя: Асламбек! Я люблю благородные имена. Я - на третьем курсе медицинского, а Вы?

- На первом. - Скромно ответил он. - Юрфак.

- По студенческой иерархии, Асламбек… Я правильно произношу Ваше имя? Сразу меня поправьте, если не так.

- Очень правильно.

- Я хотела сказать, что по университетской традиции я Вам в бабушки прихожусь. Имейте это ввиду, Асламбек.

- Я рад быть внуком такой бабушки!

- Ну, коли так, посидим в аллее на скамеечке. У Вас как со временем?

- Его у меня в избытке сегодня.

Они выбрались из снующей у входа толпы студентов, нашли свободную скамью и уселись рядом, положив на колени свои книжки и тетради, и, как земляки, предались воспоминаниям об учебе в гимназии: о любимых преподавателях, интересных гимназистах, памятных случаях, особенно последние годы, когда в обществе возросли революционные настроения.

- Оказывается, что я училась классом старше, окончила в 17-ом году.

- Я недоучился. Начались такие события…

- Чем Вы все эти годы занимались?

- Два года отдал Гражданской войне у себя дома. В 1919 году вступил в Красную Армию. Немного повоевал. В 1924 году демобилизовался. Два года самообразования. И вот я здесь, Анна.

Она потерла ладони и чему-то радостно улыбнулась.

- Как Вы кратко и просто изложили пять лет бурной, боевой жизни. А поподробнее нельзя?

- Анна, поверьте, ничего романтичного, интересного не было: воевал с Деникиным, а потом и с Врангелем, Севаш переходил, участвовал в освобождении Крыма, с Махно тоже пришлось повоевать. Командовал эскадроном. Война неинтересная тема для беседы: кровь, смерть, страдания от ран и других лишений. Очень много грязи. И еще я хочу, чтобы Вы знали: я не авантюрист, не за подвигами туда ходил. Мой народ мечтает о таком жизнеустройстве, когда он может жить мирно, сохраняя свое достоинство, обычаи, веру. Я подумал, может революция принесет нам это.

- Да, ваши сильно стояли за большевиков. В городе бывали то белые, то атаманы, то еще какие, напьются, орут, горло дерут, что власть-де теперь их, но как весть приходит, что ингуши на город идут - всех этих вояк, как ветром сдувало. Как Вы думаете, Асламбек, мечта вашего народа сбылась, наконец?

Он помолчал, прежде чем ответил:

- Поживем - увидим, как говорят русские. Поначалу не все идет так, как нам хотелось бы, может, уляжется все в нормальное, мирное русло. Будем надеяться, столько крови пролили, столько мук перенесли.

- Значит Вы красный командир с привилегиями. Вам это помогло поступить на учебу.

- Да. Отчасти.

Так завязалась их дружба. Наши люди говорят: «Не подноси огонь к сухому сену». Какая тут мудрость? Два молодых, красивых, здоровых человека понравились друг другу, подружились, а потом, самым естественным образом, их дружба переросла в любовь. Они сами не заметили, как это произошло.

Анна не скрывала от своей семьи дружбы с Асламбеком. И когда мать что-то проворчала насчет того, что следует поберечь дочь от этого абрека, отец резко оборвал ее:

- Мать, наша дочь Анна - девка с головой и лишнего никому не позволит. А насчет парня этого - так он земляк получается: они в одной гимназии учились.

- Ну, гляди, Степан Лукьяныч, как бы тебе потом за бороду себя не дергать.

Подумал с недельку отец, взял сына Сашку и покатил в Ростов, гостинцы повез. С дочерью повидался, на ингуша того посмотрел. Остался доволен. Ладно скроенный, чтоб ему…! А Сашка с Асламбеком, как братья стали, неразлучные. Провожали их вместе. Рядом шли Анна и Асламбек. Степан Лукьяныч посмотрел по сторонам и не нашел равных им красавцев на перроне:

- Сук-кины дети! - Вырвалось у него, - какая пара! Другой такой и нет тута.

Обрадованный Сашка брякнул:

- Батя, за Анну не бойся. Асламбек сам ее не тронет и другим не позволит. Она за ним, как за могучим дубом. Вишь какая веселая! И учится лучше всех.

- Дай-то Бог, сынок! Дай-то Бог!

Зимой двадцать седьмого года умерла мать Анны. Асламбек поехал с подругой на похороны. Был крайне предупредителен. Через неделю возвращались в Ростов. Он повез ее на квартиру. У калитки она остановилась, обернулась к нему:

- Асламбек, за что мне Бог даровал такого преданного друга? Вы мне очень дороги! У меня не получается выразить все, что в душе - поймите сами так.

- А я не представляю свою жизнь без Вас, родная Анна. Это я должен благодарить Бога!

Она поставила саквояжик на снег, подошла и поцеловала его:

- Я с радостью покоряюсь своей судьбе. Будь, что будет.

Потом тихо вошла во двор.

Он стоял и слушал, пока звуки ее шагов не погасли где-то в доме.

Вот и состоялось их любовное объяснение.

Асламбек повернулся и пошел со светлым сердцем: наконец все сомненья отпали!

Три года пролетели, как предрассветные весенние сны. Каждая минута каждого дня была посвящена осознанию того, что они есть, созданы друг для друга - и другого счастья быть не может.

Наступил тридцатый год. Анна успешно сдала все государственные экзамены и получила заветный документ - диплом. Диплом ей вручал ректор университета с похвальным словом на трибуне актового зала. Анна направилась к ступенькам, спускавшимся в зал, когда ее окликнула моложавая преподавательница Людмила Васильевна. Весь университет знал о том, что она неравнодушна к студенту с юридического факультета Асламбеку Эльбускиеву, всячески старается заполучить его, но безуспешно. Анна увидела торжествующую улыбку на лице Людмилы Васильевны, может она радовалась тому, что ненавистная соперница наконец уедет к себе во Владикавказ, и она сможет добиться своего.

Анна повернулась к президиуму из одних преподавателей.

- Вы что-то хотели мне сказать, Людмила Васильевна?

- В такой радостный день все девушки с цветами. У Вас, кажется, и жених есть. Неужели он не догадался купить для Вас букет?

Зал замер от неожиданности. Все поняли: это дуэль. Что будет-то?

- Видите ли, Людмила Васильевна, мой жених - ингуш. У них не принято делать дешевые копеечные подношения любимым девушкам.

- А дорогие принято? - съязвила она.

- Да. Вот букет, который преподнес мне жених в этот, как Вы сказали, радостный день.

Анна подошла к столу, положила руку на стол перед Людмилой Васильевной, чуть потянула рукав к плечу, высвобождая запястье. На запястье девушки переливался драгоценными камушками золотой браслет в виде венка из цветов и листьев.

Многие преподаватели встали со своих мест, чтобы получше разглядеть это чудо ювелирного искусства.

- Это же… - поперхнулась преподавательница.

- Коня, кабардинского иноходца отдал дагестанцу-ювелиру за этот букетик, уважаемая Людмила Васильевна. А Вы понимаете, что такое конь для горца.

Она гордо подняла голову и сошла вниз, где ее встретил Асламбек и повел к месту.

Им долго аплодировали.

И вот прощальный вечер в ресторане с богато накрытыми столами и приглашенным оркестром, разумеется, на деньги самих выпускников. И тут колесо судьбы сделало самый неожиданный поворот.

Говорили тосты, осушали бокалы, танцевали. Асламбек с Анной станцевали лезгинку. Всем очень понравилось. После Асламбека в круг вошел военный, гепеушник, щеголяя новой экипировкой: длинная зеленая гимнастерка, перепоясанный лакированным ремнем с портупеей и кобурой, синие галифе и сапоги. Под носом коротенькие усики. Он деланным жестом пригласил Анну в круг.

- Извините, я устала, - сказала девушка, напрашивающемуся кавалеру.

- Пошли. Чего ломаешься?

- Вам понятным языком сказано: я устала, больше танцевать не хочу.

- Отказываешься?

- Как Вам угодно понимать, так и понимайте, но я больше ни с кем танцевать не намерена, кроме как с женихом.

- Что? Что ты сказала? - гепеушник схватил девушку за локоть и швырнул в круг, Анна сумела устоять на ногах, хоть и качнулась, но не упала. Повернулась и пошла в ту сторону, где стоял Асламбек.

- Стой, сказал! - Гепеушник бросился к ней, но ему перегородил дорогу студент плотного телосложения.

- Чего тебе?

- А вот чего!

Звук пощечины раздался, как выстрел. Это была пощечина не интеллигента, ради нанесения оскорбления обидчику. Это была пощечина горца, в которую вкладываются сила, страсть и ненависть. Гепеушник рухнул, как сраженный, пол окрасился брызгами крови.

Он поднимался с полу, мыча какие-то угрозы. Лицо было измазано кровью и скривилось на один бок. Видимо он плохо видел, потому что в упор рассматривал всех окружающих, ища ударившего. Придя в себя, он отер рукавом кровь с лица и тут встретился взглядом с тем, кого искал.

Асламбек стоял напротив и не собирался ретироваться, а рядом с ним стояла бледная Анна.

- Предлагаю на этом закончить наши прения, - сказал Асламбек гепеушнику, - я получил полную сатисфакцию, как говорили в прошлом веке.

- Ах ты, кулацко-белогвардейская…! - Он выхватил револьвер и выстрелил, но промахнулся. Второй выстрел произвести не успел, его самого сразила пуля. Он зашатался, выронил оружие, опустился на колени и повалился на бок.

В зале поднялся женский визг и крики испуганных преподавателей.

Асламбек взял девушку за руку и двинулся к выходу.

- Вы все свидетели, что этот боров вынудил меня защищаться. Кто попытается задержать меня - уложу на месте.

Они вышли на улицу и скорыми шагами пошли по темным переулкам в сторону квартиры Анны.

Неожиданно встречная машина затормозила рядом. Асламбек выхватил оружие.

- Асламбек-жан, ты чего?

- О, Артюш! Друг! - Он спрятал оружие в карман и с нескрываемой радостью бросился к машине знакомого таксиста. - Спасай!

- Ты в беду попал, брат?

- В беду, в большую беду. - И он кратко изложил то, что случилось. - Вези нас на ее квартиру. Там отец Анны. Старик не пошел на торжественное вручение дипломов: сердце прихватило. Бог помиловал! Хорошо, что здесь нет ее брата Сашки, а то такая бы каша заварилась.

- Асламбек-жан, тебе нельзя туда ехать. Давай я свезу вас к другу-персу, а старика привезу туда. Вай! Вай! Какие дела!

- Нет, сперва туда. Там увидим. Так скоро они не кинуться туда.

Остановились за три дома - ничего, никакой засады, не успели еще.

Услыхав случившееся, Степан Лукьяныч проявил удивительное спокойствие.

- Нам отсюда сбегать никак нельзя, куда сбежишь-то, а ты, сынок, давай уходи, да живым в руки не попадайся. Изломают, поизмываются и убьют. Ну ингуши! Дед еще говорил: «С ингушом свяжешься - покой потеряешь, в каждом готовый абрек сидит». Да уж ладно. Чему быть, того не миновать.

- А я и не каюсь, Степан Лукъяныч, что случилось. Вот если бы не получилось, тогда всю жизнь корил себя. А зачем я должен оскорбления терпеть от этого хама? За то, что гепеушник?

- Знамо, то не потерпишь, на то ведь тебя Господь ингушом и породил. Эх дела! А? На-ка вот, абрек, бери, пригодятся, чтобы след твой простыл из Ростова немедля.

Старик протянул ему деньги, все, которые у него были.

Асламбек замахал руками и отступил на шаг.

- Тебя отец не учил старшим подчиняться? А ну бери, а не то…!

Тут вмешалась Анна:

- Асламбек, ты брезгуешь деньгами моего папы, когда они тебе так нужны?

Это подействовало, он взял деньги и пошел к двери, а на пороге обернулся:

- Степан Лукъяныч, мы рубили белых, а белые рубили нас. Каждый из нас считал, что он спасает народ. Мы, красные, победили, вернулись с фронтов, а в тылу огромный змеюшник развелся. Еще хуже стало. Что-то мы не то делали. Одно хорошо получилось?

- Что, сынок? Что хорошо получилось?

- Я этого зарвавшегося плебея уложил из именного оружия. Командарм Фрунзе лично сам вручил его мне за Перекоп.

Когда он скрылся за дверью, старик проронил:

- Бабка моя, Глафира Андреевна, царствие ей небесное, в таком случае говаривала: «По плоду видно, что не то дерево посажено». Ну и завертелась карусель! А прав оказался Сашка, брат твой. Как я беспокоился о тебе, Анна, из-за этого абрека, так он и говорит брат твой: «За Анну не бойся. Асламбек, сам ее не тронет и другим не позволит». Каков а! Ну, Анна Степановна, жди гостей, да не робей, сама судьбу выбрала. Авось пронесет. Только ты, дочка, на абрека своего не наговаривай, как бы с тобой не обходились. Зубы стисни и терпи. Говори честно, как было. Против них со зла ничего не говори, а то посадят. Держись ровно, твердо. Мол, было так и так.

Артюша довез Асламбека да Аксая, от денег категорически отказался:

- Убери, Асламбек-жан! Убери! Тебе они пригодятся. Я тебя не видел! Я тебя вообще не знаю. Хорошо?

- Хорошо, Артюша!

- А эта девушка не проболтается?

- Нет, она тебя не выдаст даже под пытками.

Армянин утер слезы и сел в машину…

За Анной приехали под утро. Ее забрали вместе с отцом. Отца к обеду следующего дня отпустили, ее держали три дня, настаивали подписать признание, что Асламбек член кулацко-националистической банды.

Девушке не давали спать, но она не подписывала эту бумагу, дала собственноручное показание, очень короткое, как все было.

Еще три недели отец с дочерью не могли вернуться домой: Анну предупредили, что она обязана являться на допросы, пока в этом будет необходимость. Выезжать из Ростова ей запретили.

Ее вызывали через день. Настоящая моральная пытка. Гепеушники добивались того, чтобы она подписала документ о добровольной осведомительской деятельности. Крики, угрозы, оскорбления продолжались часами. Следователи меняли друг друга - метод ломки души. Но эта упрямая душа в теле красавицы молчала и не ломалась. Однажды это продолжалось одиннадцать часов подряд. На шестнадцатый день следователь положил перед ней лист бумаги, привстал и торопливо произнес:

- Вот, Левенцева, подпиши и можешь отчаливать к себе домой во Владикавказ. Распишись!

Он обмакнул пером в чернильницу и протянул девушке:

- Вот тут ставь свою подпись. Формальности.

Анна взяла ручку, стала внимательно читать то, что в ней было напечатано машинкой и частично написано от руки чернилами. Из написанного выходило, что она, Анна Степановна Левенцева, обязуется сообщить в НКВД, как только к ней явится Эльбускиев Асламбек Солтович, член кулацко-белогвардейско-националистической подпольной организации. И еще она обязывалась выдавать любых членов указанной организации, как только она что-то о них узнает.

Анна положила ручку, отодвинула бумагу.

- Я не стану это подписывать. Это ложь! Асламбек - красный командир, воевал с белыми, имеет орден и именное оружие от самого Фрунзе. Вы занимаетесь подлогом.

Следователь вызвал конвоира.

- Отведи в камеру, в одиночку.

Два дня ее не вызывали. Вечером третьего дня Анну повели к следователю.

- Садись.

Она села на грубый табурет, положила руки на колени, стала готовиться к обороне. Следователь долго и внимательно рассматривал ее.

- Левенцова, скажи мне не для протокола, а так, по-человечески, чем купил тебя этот бандит?

Анна усмехнулась, подняла лицо и взглянула в глаза следователю.

- Асламбек не бандит.

- Ну, хорошо, что особенного в этом Асламбеке Эльбускиеве, ради которого русская красавица очертя голову идет на самопожертвование, как декабристка?

- Во-первых, я не русская.

- А кто ты?

- казачка.

- А что это значит?

- Это значит, что в нашем роду не было ни одного труса, предателя и доносчика.

- Я и сам из казаков.

- Нет, вы не казак.

- Как не казак?

- Казак не стал бы издеваться над женщиной. А насчет Асламбека - он мужчина! У него не только мужское тело, сердце мужское и душа тоже. Впрочем Вам это известно не хуже меня.

Он отпустил Анну домой, совсем.

- Понадобишься - вызовем.

Отец встретил ее у выхода. Все эти дни бедный отец ожидал дочь е этих страшных ворот.

Утром рано они выехали домой.

В купе, кроме них никого не было. Степан Лукъяныч устроил вещи на верхних нарах, усадил дочь и сам сел в ожидании движения поезда.

Они сидели друг против друга за столиком у окна. Анна смотрела на пассажиров, спешащих к своим вагонам. Отец внимательно и с нежностью глядел на дочь. За этот месяц она очень похудела, перенесенные страдания и душевные переживания изменили ее лицо, оно сохраняло прежнюю красоту, но к ней добавилось упорство, какая-то неженская жесткость.

- Ты у нас пошла в предка-казака Нарычая, такой же неукротимый. Казак был. Его характер к тебе перешел. Для чего господь девкой уродил, тебе бы, дочка, мужчиной уродиться.

- Уродись я мужчиной, папа, была бы абреком в горах. Другого места мужчине и не оставили, как лес да горы.

Старик покачал головой.

- Думаешь, он там?

- Я знаю, что он там.

- У них, у ингушей, и своих красавиц много, дочка.

- У Асламбека я - одна, папа. И он у меня - тоже. - Она дала знать, что не следует с ней говорить, сомневаясь в их преданности друг другу.

И так Анна стала участковым врачом в своем квартале.

А вестей от Асламбека никаких не было.

- Может, сгинул твой абрек. Неужели попался?

- Нет, папа, жив он. Если бы что, я почувствовала. Он не попадется. Что орлу делать в клетке? - Она улыбнулась чему-то своему, - не тужи обо мне, папа, он придет ко мне.

В ее голосе не было и тени сомнения.

- Да что толку-то, дочка?

Теплым октябрьским вечером семья села за ужин. Как раз и Саша вернулся из техникума.

За ужином Анна наливала отцу стакан кахетинского вина. Сама в рот не брала и Саше не давала.

- За вас, мои дети, - сказал старик, подняв стакан. - Чтобы счастье не обошло вас, чтобы людьми оставались. Чтобы у тебя, дочка, получилось, как того душа желает…

Он выпил, но стакана поставить не успел…

- Добрый вечер! Приятной трапезы!

Все так и обомлели, повернулись к открытой двери: там стоял Асламбек в черкеске, при кинжале, а в руках новенький карабин.

- Следовало постучаться, а дверь открыта. Я постучался о косяк, но вы не услыхали. Извините!

- Асламбек! - Анна встала во весь свой стройный рост. И больше ни слова.

Саша громко хлопнул себя по колену, а Степан Лукъяныч заторопился.

- Я пришел поблагодарить и попрощаться с вами.

- Попрощаться? Уходишь? На совсем? - Спросила Анна.

- Да. Так все обернулось…

- Как обернулось? А я? Ты меня больше не любишь?

- Не надо говорить такие слова, Анна. Ты же знаешь, что это не так. Я не хочу тут в вашем доме наследить. Вам и так из-за меня натерпеться пришлось.

- Асламбек! Ты говоришь чужие нечестные слова! - она горько засмеялась.

- Саша, пойди во двор, да гляди в оба, а я тоже пойду. Вы, дети, погутарьте, да не ссорьтесь после всего, что было. Не такая вы пара, чтобы о пустяках ссориться.

Степан Лукъяныч их оставил один на один, а сам ушел на кухню. А минут через десять оба, держась за руки, вошли к Степану Лукъяновичу. Заговорил Асламбек:

- Если бы не такой случай, я бы не осмелился с Вами лично заговорить об этом. Я бы сватов-стариков прислал. Поймите. Я прошу у Вас руки Вашей дочери Анны.

- Руку просишь? - Захихикал старик, - а сердце?

- А сердце я ему, папа, сама отдала.

- Вона оно как! Ну так как же мне вас, дети, благословлять. Этот -мусульманин, ты - христианка. Э-эх, как будет - так и будет! Все под Единым Богом живем. А ну подите-ка сюда!

Они опустили головы, как устыдившиеся дети и подошли к старику.

- Господь вас благослови! - Он захватил их головы в охапку и прижал к своей широкой груди. - Любите друг друга до смерти. А там как будет - так и будет.

- Так мы поедем, папа?

- Куды? И ты?

- Повенчаться зовет.

- По-ихнему?

- Да. Я же за него замуж иду.

Призадумался старик казак, а потом махнул рукой.

- Иди, Анна! С Богом! Иди без оглядки!

- Степан Лукъяныч, разрешите и Сашу дня на два в горы забрать. Благословение Ваше и разрешение на венчание передать священнику, отец или брат кто-то же должен быть при этом.

- Ладно, забирайте и Сашу. - Согласился он, - что тут поделаешь, хоть одна душа из родной семьи пусть погуляет на твоей свадьбе. Ну, Анна! У тебя все не так, как у других людей. Жениха выбрала из ингушей, а он вон что учудил: на выпускном балу (геть, ты кунацкая непокорная душа!) чекиста при всем честном народе уложил, в ресторане и глядит исусовыми глазами…

- Так мы, папа, последние Ромео и Джульетта.

- Какой там Ромей! С кем сравнила! Да на что он был способен, как плакаться горькими слезьми под балконом, да по случаю тыкаться железным прутиком. Твой кунак в два счета порешил бы и тех и ентих заодно, коли пришлось. Идите с Богом!

- Папа, мы бы и тебя взяли, но мы пойдем по опасным дорогам в горы, в аул. В Базоркино свадьба не получится: чекисты нагрянут.

- Идите. Только, Асламбек, ты Анну не обижай потом в женах.

- Да Вы что, Степан Лукъяныч! - Обиделся тот.

- Не, не. Не то ты подумал. По жизни ты ее не обидишь - не таковский. А вот, ненароком, разлюбишь - она этого не вынесет.

Асламбек чуть побледнел, помолчал с минуту и тихо промолвил:

- Между нашими душами до конца будет так, как сегодня. Но я понимаю Ваше беспокойство.

Степан Лукъяныч вышел проводить гостей. Анну усадили в линейку, там сидела девушка-ингушка, которая радушно обняла невесту.

- Хорошая ты, Анна! Я - Совдат, буду твоя дружка.

- Ты тоже, Совдат, красивая! - Вернула комплимент Анна.

Сбоку к линейке была пристегнута верховая лошадь под седлом. Асламбек подвел эту лошадь к Сашке.

- Садись, казак.

- А чья это лошадь?

- Твоя.

- Моя?

- Мой подарок брату невесты. Поехали.

- Ух, ты! - Саша взлетел в седло. - Вот она как, батя, родня кунацкая-то!

- Ну-ну! Порадуйся пока.

Линейка и Саша с одним ингушом поехали в одну сторону, а Асламбек с двумя соплеменниками совсем в другую - такой маневр на всякий случай.

- Конь хороший, а вот это, - он показал на свои гражданские одежды, - не к коню, не идет.

- Будет все, - повернулся с улыбкой спутник, - и чокхи будет, как синее небо, и рубашка и кинжал. Тогда посмотришь какой ты красивый! Ты -Сашка?

- Да.

- Я Албаст, очень родной: Асламбека матери сестры сын. - Он протянул руку, Саша ответил жарким рукопожатием. - Теперь ты тоже наш родной. Очень родной.

Когда подъезжали к Тереку, еще светило солнце, и горы сияли во всей своей красоте. Анна родилась во Владикавказе, но Терек воочию видела первый раз.

Терек воет, дик и злобен

Меж утесистых грамад…

Она была очарована.

Спутники долго совещались у переправы, кричали во все горло, чтобы слова их доходили до ушей друг друга сквозь этот невероятный хаотический шум. Потом линейка направилась наискось против течения.

Албаст и Саша ехали с правой стороны рядом, чтобы на всякий непредвиденный случай прийти на выручку девушкам на линейке. Все обошлось благополучно, но девушек немного подмочило волной шаловливой реки.

Проехали еще с версту, тут начинались ингушские горы. Дальше - тропа. Линейка остановилась. Возница попрощался и повернулся назад, оказывается был городской, его наняли.

Тут из леска выехали Асламбек и его товарищи с запасным конем. Коня у них взял Албаст. Похлопал по бокам, натянул подпругу, но задумался.

- Седло жесткое, мужское. Она намучается, пока мы доедем до своих башен.

Албаст снял черкеску, под ним еще был теплый бешмет. Сложив аккуратно, он накрыл седло этим бешметом и завязал ремешком с двух сторон, чтобы не сползся.

- Теперь чуть лучше. Анна, давай сюда.

- Это конь для меня?

- Тебе, тебе. - Албаст аккуратно подхватил девушку и плавно опустил в седле.

Теперь она поняла, почему Асламбек попросил ее одеть самое свободное, широкое платье. Подружка-ингушка взобралась на круп коня Асламбека.

Ночь наступила мгновенно, а с нею и мрак. Дважды сходили с коней. Сашу и Анну вели за руки мимо каких-то опасных мест. Далеко за полночь они увидели внизу в долине у странных строений яркий огонь. Там сновали тени. Заслышав топот их коней, раздались радостные крики женщин и детей.

- Боага! Боага! *

- Эй, невеста! Вставай! Хватит спать, солнце высоко поднялось, гости первые приехали.

Анна открыла глаза, но не сразу сообразила, где находится. Она с удивлением посмотрела на каменные стены башни, на полочки с гончарной и медной посудой, вычищенной до блеска, на узенькие оконца-бойницы - на весь этот невиданный доселе интерьер древнего горского жилья.

Совдат захохотала и обняла Анну:

- Ты боишься? Не бойся. Это башня Асламбека, твоего жениха. Любишь.

- Я бы его съела! - Шепнула невеста своей дружке на ушко.

- Вай! Ты - голодная волчица? Эшшахь!

- Это что? - Спросила Анна, показывая пальцем на кудал, ковш и большую круглую медную ванну.

- Купаться! Невеста перед свадьбой должна купаться. - Совдат стащила с Анны одеяло, - время кончилось: все спрашивают невесту.

Через час освеженная и наряженная в национальный костюм, невеста рассматривала себя в зеркале. Она обомлела от восхищения собой.

- Вот что делает одежда с человеком!

- Ты очень красивая. А теперь пять раз…

Они стали спускаться с верхнего этажа вниз по деревянной лестнице. Там собрались все родственницы. Женщины окружили Анну, и все остались весьма довольны, кроме тайных завистниц, которые заметили, что все же «не своя». Их замечания одобрения не имели. Пришла бабушка Асламбека Баги, согнутая годами в три погибели, опираясь на клюку - ей давно уже за сто.

Старушка внимательно рассмотрела невесту, хотя не могла поднять голову выше пояса Анны.

- Оввай! Откуда он такую выискал? А я-то рассердиться хотела. Не могу. Ладно. Хотя в стране галгаев немало красавиц. Она благородна - вижу по глазам - в них нет зудал и лоал. * - Старушка резко повернулась к толпе женщин, - вы наши самые близкие родственницы. Унесите от нашей свадьбы к вашим очагам на кончиках своих языков мед, а не яд. Я хочу ее поцеловать.

- Анна, это мать отца Асламбека. Она хочет тебя поцеловать и хорошее слово сказать. - Передала неотлучная Совдат слова бабушки Баги.

Невеста низко склонилась перед старушкой.

- Да не порвется вовеки узел любви, завязанный между твоим и сердцем Асламбека! - Старушка приложилась к щеке невесты.

Совдат торопливо перевела благословение бабушки, кое-как связывая такие нежные слова.

У Анны брызнули слезы.

- Вай! Вай! - Вскричала бабушка и попыталась сухой рукой утереть эти слезы. - У нее чистое сердце!

Это был вердикт.

В дверь постучались.

- Женщины, разрешите нам войти.

- Старик Саадал, - зашептали женщины, - вы можете войти.

Дверь раскрылась, и через порог башни переступил старик с длинной седой бородой, а за ним еще двое: Арскхи и Саша. Анна на миг обомлела, увидев брата. На нем ладно сидела темно-синяя черкеска с газырями, ремень с бляхами и кинжал. На ногах - мягкие сапоги, на голове - черная барашковая шапка.

А Саша и не сразу узнал Анну.

- Все доброе - этому жилью и тем, кто здесь! - сказал Саадал.

- Да не лишит и тебя Господь своей милости! - ответила за всех бабушка Баги.

- Меня попросили быть свидетелем со стороны невесты. Я задам ей три вопроса, пусть она ответит прямо и честно, чтобы не быть мне ответчиком перед судом Господним.

Арскхи на довольно хорошем русском языке стал объяснять девушке суть дела:

- Анна, этого старика зовут Саадал. Он прославился в горах неподкупной честностью. Поэтому его выбрали в свидетели с твоей стороны. Он вроде посаженного отца на русской свадьбе, но с большими правами. Вот тут и твой брат Саша. Он тебе задает три вопроса, отвечай правду.

- Анна яхаш ецарий ер? Анна, хье дог раьза йолаш йенай хьо маьре, е низаг1а йоалаяьй? *

Арскхи перевел.

- Я вышла по своей воле, - произнесла тихо девушка.

Арскхи передал слова невесты старику, а тот вопросительно глянул на Сашу. Саша утвердительно кивнул головой.

- Получила ли ты, Анна, разрешение отца на этот брак?

- Отец благословил меня, - ответила невеста.

- Я это подтверждаю, - сказал Саша.

- Хорошо. Теперь третий вопрос: ты - христианка. Останешься в своей религии или примешь веру мужа?

Девушка молчала минуты две.

- Я об этом и не думала… А можно я останусь в своей вере!

- Можешь. Я понял. Оставайтесь с миром.

Саадал вышел, а за ним и остальные двое мужчин.

- Ну, батя, нагулялся я на целый год! - Саша разнуздал коня и привязал его к забору.

- Ты пропадал целых восемь дней. Все в горах.

- Пять дней в горах, а потом поехали в Базоркино, чтобы невесту всему племени Эльбускиевых показать, они там живут, а свадьбу играли в горах ради безопасности, подалее от чекистов.

- А ты и вырядился, что твой кунак.

- Одежда? Это подарок от дружка моего Албаста, родственник нам приходится тоже. А гуляли, батя, от души!

- Ну, рассказывай, как там Аннушка? Освоилась.

- Аннушка, батя? - Он вскинул руки, а глаза засияли от восторга. - Ву-у-у! Вся горела, как солнце! На голове шапочка, золотом шитая. На груди вот такие вот штучки! Пояс широкий, серебренный. Ее поставили, чтобы все могли посмотреть. А рядом та девушка, что сюда приезжала. Там у них такой порядок: старики и богомольные люди - своя компания, а молодежь повеселее - отдельно. Пьют не все, но и те, что пьют, не перепиваются, а чтобы навеселе быть. А во дворе танцы. «Невесту! Невесту! - кричат, - поглядим мол, что у нее за стать. Давай невесту в круг».

«Ну, - думаю, - пропала ты сеструха». Выводят Анну. С нею деверь должен станцевать. Что ж! пошел по кругу, подходит к снохе, кланяется, приглашает. Как пошла Аннушка, что твоя лебедь, да так ладно и красиво. Мужчины аж повскакивали. Один выхватил из-за пояса кремневку, пальнул в воздухе. И пошла пальба. «Х1айт! - кричат, - молодец нускал!*». Батя, а я тоже танцевал!

- Да ну?

- Ей Богу! Это на второй день было. А я понаблюдал, как они руки и тело держат и что ногами выделывают. Главное, чтобы под музыку. А музыка - ноги сами ходят. Когда я танцевал, все встали - почет оказывали.

- Так, так! А венчали как? - Допытывался старик.

Саша рассказал весь простой обряд венчания по-ингушски.

- Значить христианкой оставили, дозволили?

- Да, батя. - Мулла ихний сказал Анне: коли надумаешь сама перейти в нашу веру - скажешь, потому что хорошо, когда муж и жена одной веры.

- А я-то думал…

- Батя, тебе подарки передали, - отец с сыном вошли в дом. Саша держал сумку из кошмы. - Это все тебе, как отцу невесты по обычаю ихнему. Вот черкеска с серебряными газырями. Вот бешмет - это вместо рубахи надевается. Папаха, пояс и кинжал…

Степан Лукъяныч нахмурил брови и взял со стола пояс с кинжалом. Дагестанская работа. Сплошь чистое серебро. Старик потянул до середины кинжал, сталь блеснула ледяным холодом, синеватые прожилки заиграли радужными лучами.

- Булат! - Восхищенно проговорил казак, - да ты знаешь ли хоть цены ему?

- А что? - удивился Саша.

- Это - булат! Теперь его не делают. Казаки раньше почитали булат лучше дамасской. Этому одному клинку цена нескольких коней, а ты взял и привез, как вроде вещь простая.

- Нет, батя. Хоть ты и отец мне, но неправ ты!

- А что так, сынок?

- Разве ты простой родственник. По обычаю кавказскому ты самый уважаемый родственник. А потому подарки - дорогие.

- И все-то он знает! За восемь днев…

- Тебя в гости приглашали.

- Куды? В горы-то?

- В Базоркино. Поедешь?

- Я поеду! Думаешь не поеду? Я им покажу, что вольные казаки не хуже их, кунаков, умеют почет воздать кому полагается. - Он с шумом задвинул кинжал в ножны и стал собирать свои подарки. -Я ничего не пожалею.

Через полтора месяца Анну привезли к отцу. Пошел слух, что абрек Асламбек вывез из Кабарды красавицу-княжну невиданной красоты и женился на ней. Гепеушники организовали охоту на «княжну», потому что по решению руководства Кремля весь род княжеский подлежал физическому истреблению, даже грудных малюток расстреливали. А тут взрослая «княжна» замужем за ингушским абреком.

Отец заметил, что на лице дочери постоянно светит радостная улыбка.

Однажды Анну забрали в ОГПУ. Допрашивали двое. Один сидел за столом - Чубчиков, второй стоял рядом с Анной, по фамилии Бурка.

- Это не ты ли, барышня, прославилась в горах, как кабардинская княжна?

- Я - казачка, - ответила допрашиваемая, - а у казаков князей не бывало. Мы - вольный народ.

- Ух, ты! Таки и не бывало?

- Нет.

- А с Асламбеком Эльбускиевым ты в каких отношениях.

Анна промолчала.

Чубчиков хлопнул жирной ладонью о стол, так что Бурка вздрогнула от неожиданности:

- Сука! Отвечай, когда я спрашиваю!

Анна отступила на шаг назад и сомкнула челюсти.

- Молчишь? Не будешь отвечать? Те-те-те! Бурка, глядь, а животик-то у нее вроде чуточку вздулся. С чего бы это? А? ты не знаешь?

- Поставить эксперимент? Проверить?

- Проверь уж.

Бурка слегка развернулся на каблуках и с разворота ударил носком ялового сапога Анну в живот. Женщина охнула и свалилась на пол…

Рядом с Базарной Площадью в те времена были замечательные дворики с двухэтажными домиками, окнами во двор. В один из таких двориков въехала бричка, груженная до верху буковыми дровами. Возница-горец остановил лошадь по середине дворика и стал оглядываться по сторонам.

- Дяденька, Вам кого? - Спросила его девчушка лет шести в сарафанчике, что играла мячиком о стенку.

- Ай, хорошая! Такие люди - Бурка. Началник болшой. Дарва ему прывезли.

- Я сейчас.

Девочка побежала в дом, сбежала по балкону на второй этаж.

На балкон вышла полная женщина:

- Вам кого там?

- Тавариш Бурка. Дарва прывезли по казенному наряду. Пусть товариш Бурка распишется издес в бумага и скажет, куда дарва барсать.

- Может, я распишусь?

- Нэт! Что ты?! Бумага государственный, я отвечай. Пусть сам пирдет.

Погодя вышел сам Бурка без гимнастерки и на босу ногу.

- Давай, где твоя бумага, а дрова свалишь вон у того сарайчика…

Тугой ремешок обвился вокруг полной шеи Бурки.

- Ты чего?…

- Молчи, есть хочешь остаться жив! Тихо!

Его мигом прикрутили к дровам. И так все было устроено, что из домов не видно было, чем занимаются у этой арбы с дровами.

- За молчание - жизнь, а не то глотку перережу.

Руки были прикручены к дровам.

Потом этот горец спокойно распряг лошадь, достал из арбы винтовку и сел в седло. Пять выстрелов: в обе коленные чашечки, в голени ступней и последний - в промежность.

Когда обитатели двора бросились к окнам, горец спокойно заряжал магазин винтовки, а потом тихо выехал со двора.

Бурка остался жив. Ему ампутировали обе ноги выше колен и…

Чубчикова нашли мертвым в спецвагоне поезда на Баку. Ему просто всадили пулю промеж глаз.

- Папа, я хочу принять веру мужа.

Степан Лукъяныч не удивился, в их семье давно перестали удивляться даже самым невероятным вещам.

Черные круги под глазами дочери еще не растаяли, глаза излучали глубокую печаль.

- Ты это надумала после того, что случилось с… дитем?

Она утвердительно кивнула головой.

- Поступай, дочка, как душа подсказывает. Я тебе поперек не встану: знаю, что неспроста ты. Думала. Абрек твой совсем озверел, жестоко наказал обидчиков. И за тебя, конечно, и за потомство. А кто тебя вере-то ихней научит? Уедешь к ним?

- Тут на базаре старик ингуш, ночной сторож. Со своей старушкой в будочке живут. Я у них научилась кое-чему, как омываться, как намаз творить. Мулла-татарин введет меня в веру.

- Так я пошла? Сегодня святая пятница.

- Иди, дочка, иди с Богом.

Вернулась она после обеда с мешочком под мышками. Оттуда она извлекала коврик, небольшой кумганчик и медный тазик.

- Подарили как новообращенной…

Асламбек появлялся неожиданно, как невидимка. Гепеушники окружали дом, предлагали сдаться.

Степан Лукъяныч выходил на порог:

- Вам кого, ребята? Чего за забором-то прятаться? В дом идите.

- Асламбека Эльбускиева пришли арестовать.

- Нет его. Чего он тута не видал?

- Как так нет? Мы точно знаем, что он здесь.

- Ну, идите сами, гляньте, коль старику не верите.

Врывались в дом - нет. И никаких следов.

- Все равно заловим.

- На то вы поставлены, служивые, - пожимал плечами старый казак, вроде его и не касается. - Ловите…

Осенью после сбора урожая Степан Лукъяныч засобирался к Эльбускиевым в Базоркино. Решили уж ехать всей семьей.

- Мы, что, послабее ингушей в родственных делах? - Поговаривал старик, закупая по магазинам подарки для многочисленных родственников Эльбускиевых. Для детей огромную корзину городских гостинцев: конфет, пряников, всяких свистушек и других игрушек. Накупили разных отрезов для родственниц, сукно старикам на черкеси.

Воз был уставлен большими лыковыми кузовами груш и яблок с собственного сада. Плетенный кувшин с домашним вином был аккуратно окутан пшеничной соломой, не дай Бог, чтобы его ударило сильно о что-нибудь при тряске.

Степан Лукъяныч сам нарядился в дарованный сватом костюм.

Анна устроилась рядом с отцом, а Саша поехал верхом на своей лошади.

- Воа-а! Правда ли это? Или я вижу сон? А может, солнце поднялось с запада?! - Широко раскинув руки, Солт пошел навстречу свату. - Марша доагийла! *

- Ну, здравствуй, Солт! Свиделись, наконец.

Родственники обнялись.

Брат с сестрой любовались этой встречей. Несмотря на восьмидесятилетний возраст, худощавый, статный, высокий Солт и плотный, крепкий как дуб Степан Лукъяныч.

- Пошли, Степан, пошли в дом. Какая радость!

Да, радость была неподдельная.

Вышла старая женщина.

- Солт, это наш захал *?

- Да, да, Новши, это наш захал Степан, отец Анны.

Женщина подошла и обняла гостя по-родственному.

- Наша жена.

Потом со всех дверей длиннющего ингушского дома повысыпали и взрослые и дети, окружили Степана Лукъяныча.

- Эй! Эй! Тише! Повалите человека.

Девочка- подросток заметила воз, въезжающий во двор усадьбы:

- Анна! Наша Анна! - И вся эта шумная орава бросилась туда. Гостей буквально затискали.

Весть о том, что к Солту приехали захалы, разнеслась мгновенно по всей улице. Первым пришел брать Солта ШУкре, затем старики-соседи. Базоркинские ингуши почти все умели изъясняться по-русски. Беседа стариков наладилась на веселой ноте. Шутили. Рассказывали подкольные байки, что ингуши и другие горцы сочиняли про казаков и что казаки сочиняли про горцев.

Бурный хохот вызвала байка, рассказанная Степаном Лукъянычем про «точило и мочило».

Было два побратима: ингуш и казак. Много всяких дел у них бывало. Вместе в набег за кабардинскими конями ходили. От преследования отбивались. В самую страшную минуту ингуш брал огонь на себе, не моргнув глазом. И каждый раз так.

- Послушай брат-ингуш, - говорит казак, - отчего ты такой смелый, смерти совсем не боишься. Я тоже хотел бы стать таким.

- Приходи ко мне в гости на три дня, и все узнаешь, - отвечает ингуш.

Приходит, значит, казак в гости к ингушу. Ингуш угостил его своей обычной едой: вчерашним чуреком и кислым берха *. Повернул казак чурек туда-сюда: крепкий, как камень. Камень и есть. Подумал, что это действительно точило. А ингуш отломил с краю кусочек, обмакнул в берха и с аппетитом стал жевать. Попробовал и казак. Свело челюсти и искры посыпались из глаз.

Возвращается казак домой в станицу, его встречают молодые казаки.

- Ну, что? Узнал в чем секрет отваги ингушей?

- Узнал, братцы, узнал.

Казачина рассказал, что едят ингуши самое обыкновенное «точило», макают его в «мочило».

- Бог с ним братцы с «точилом», но вот «мочило»… Я обмакнул кусочек «точила» в «мочило» да положил в рот - огонь из глаз, да так что колокольни ростовских церквей завидел. Коли они такие муки терпят постоянно, когда едят, что им другие опасности? Нет, братцы, ингушей нам вовек не одолеть.

И сумел же Степан Лукъяныч все эти тонкости довести до ингушей старцев. Такой буйный хохот поднялся на балконе, где они сидели. Громко хлопали в ладоши.

Это старый казак рассказал в ответ на шутку старика-ингуша.

- Шапи, давал *! Тебя побили! Ва-ха-ха! А мы думали, что ты у нас непобедим. Эшшахь!

Шапи смущенно улыбался - вынужден был признать свое поражение.

Когда выезжали из дома, Анна тревожилась, что отец не освоится с новыми родственниками. Теперь радовалась, видя каким вниманием его окружили и как он слился с этой компанией.

Солт извинился и встал. Анна поняла. Она пошла за тестем. За навесом двое молодых парней повалили большого барана.

- Воти, - Анна взяла старика за рукав чохи, - не надо резать барана.

- Почему? Такой гость - ему не резать, так кому?

- У папы, моего отца, часто болит голова. Ему нельзя кушать баранину.

- Я такое слышал от одного доктора-ингуша. Ладно. - И он приказал отпустить барана.

Но на его место привели двухгодовалого бычка. Когда Анна запротестовала, Солт просто взял ее за руку и отвел подальше:

- Это не женское дело. Ты что? Большой гость в доме и кровь не пустить? Мы не нищие и не потеряли эздел. Знаешь, какое будет мясо? В горячую воду опустил, достал - и кушай, пожалуйста.

Два дня отгулял Степан Лукъяныч и вернулся домой. С тех пор закрутилась родственная карусель.

По базарным дням в доме Левенцовых полно гостей из ингушских селений.

А на всякие торжества Левенцовых приглашали в Базоркино. Саша с радостью ехал к кунакам, возвращался веселый и довольный.

Гири тяжело опустил ноши на пол, выпрямился и грустно улыбнулся.

- Как вы живете, сноха?

- Ничего, Гири. А вы?

- Та-а-к… я тебе привез овечий сыр - прямо в рассоле. Ты просила топленое масло, которое делают старые бабушки. Тоже привез. Зернистое. Пахнет травой, которую кушали коровы и мед. Это мед диких пчел. Для захала. Как лекарство.

- А ну сядь, Гири. Ты чего такой грустный.

- Отец больной. Очень больной.

- Что с ним?

- Под левой лопаткой болит. Лежит, зубы стиснул. Пот как дождь. Иногда кричит.

- А что там под лопаткой?

- Не знаю.

- Я поеду с тобой в Базоркино - я же врач.

- Солт сейчас не в Базоркино.

- А где?

- В горах.

- Так поезжай, привези его сюда. Мы его в больницу положим.

- Нельзя, - покачал головой Гири. - Солт ранил председателя сельсовета, разрубил кинжалом плечо. Тот пришел во двор и ругался, что Солт богатый, овец в горах имеет. Ругался, ругался и замахнулся кнутом. Это большой позор для ингуша. Солт ударил кинжалом. Баш на баш по-ингушски. Но председатель сообщил властям, приехали гепеушники, Солт сбежал. А теперь больной, - Гири схватился за голову.

- Я поеду к Воти в горы, - заявила Анна.

Погодя вернулся домой Степан Лукъяныч, а потом и Саша.

Узнав в чем дело, решили, что Анна должна поехать и постараться помочь больному.

- Это не очень далеко, - обрадовался Гири, - прямо сразу как поднимешься около аула Гарак.

Пока Анна собирала свой медицинский саквояж, Саша стал кормить гостя.

- Что там у отца не знаю, но спирт, йод, бинты и кое-какие медикаменты не помешают - я быстренько в аптеку.

Аптека была через квартал, она скоро вернулась, закупив все, что посчитала нужным. Гири с Сашей во дворе обхаживали лошадь.

Когда Анна вышла во двор, Гири одним взглядом оценил ее походную экипировку, чуть улыбнулся и спросил:

- Сапог нет?

- Есть сапожки. А что?

- В этих тяжело будет ходить, - указал он рукой на ее ботики на высоких каблучках.

- Верно, - согласилась она, - одену старые сапожки.

Степан Лукъяныч не дал ей вернуться в дом.

- Не возвращайся назад: плохая примета. Сапожки я вынесу, переобуешься на порожке.

По улицам города шли рядом, ведя коня под уздцы. За городом оба сели на лошадь, надо было торопиться, чтобы переправиться через Терек засветло.

Сумерки их застали уже на той стороне переправы. Вон и башни Гарак. Проехали мимо, оставив их справа. Поднялись на вершину, стали спускаться по узенькой тропке. Гири сошел, повел коня.

- Крепко держись за седло. Скоро будет хорошая дорога. Здесь не далеко уже.

Спустились в темное узкое ущелье, стали подниматься на крутой холм. Когда невдалеке показалось какое-то строение, Гири обрадованно сказал:

- Вот. Мы приехали. - Он остановился. - Воти! Ва Воти. Это мы!

- Кто с тобой? - Послышался сверху хрипловатый голос.

- Со мною врач, твоя сноха Анна.

Старик что-то пробурчал.

Когда- то говорят это был храм и люди по весне и осени приходили сюда помолиться. Здесь приносили в жертвы овец и веселились. От храма остались три стены. Пастухи соорудили временную хижину, чтобы укрыться от непогоды. Вот где страдал от жуткой боли под лопаткой старый Солт. Его то бросало в жар, то он обливался потом.

- Зачем ты притащил ее в эти дебри? Зачем впутывать этих мирных людей в наши дела? - Ругал сына старый Солт.

- Я зашел навестить ее. Обмолвился, что ты болен. Она сама надумала приехать, а отец и брат одобрили и собирали ее. - Оправдывался Гири, вороша угли в очаге, в углу хижины.

- Как там Степан? - Спросил больной.

- Папа здоров. Воти, здесь темно. Утром мы посмотрим больное место. А пока выпей вот эти две пилюли. Жар спадет, и боли не будут мучить.

На широкую ладонь горца легли два лекарства, Солт опустил ладонь до самой земли, пилюли забелели от света очага. Он их выпил, просто чтобы не обидеть сноху.

- Гири.

- Вай?

- На нашей отаре под Валуном один мальчишка-пастушок двенадцати лет. Правда я ему дал кремневку. Но он ребенок, а ночи темные. Сходи туда. А за мной теперь есть кому посмотреть. Утром придешь. Годовалового ягненка принеси для нас.

- Хорошо, Воти.

Гири немедля собрался и ушел, ведя коня по невидимой тропе в этой кромешной темноте. Потом кто-то завозился, запыхтел за хижиной.

- Анна?

- Да, Воти.

- Это Хан, мой большой друг. Собака. Кушать хочет. Просить стесняется. Вон столб видишь?

- Вижу, Воти.

- На нем висит баранья нога. Сними, отдай ему.

- Всю отдать, Воти.

- Всю. Хан очень большой и он приходит, когда сильно голодный. Ты его не бойся. Он большой, но добрый. Хан знает своих и врагов.

Анна сняла с крюка переднюю ногу барана, откинула тяжелый полог из домашнего сукна и очутилась лицом к лицу перед могучей тенью животного.

- На, кушай, - протянула она мясо.

Зверь аккуратно взял у нее угощение и, тяжело ступая, удалился прочь.

- Там в углу постель Гири. Ложись. Кушать хочешь? В котле дил, а в большой чашке мясо.

- Я не голодна, Воти.

Женщина в потемках нащупала постель Гири: вместо матраца овчины и шуба вместо одеяла. Устроила у изголовья саквояж и собиралась лечь.

- Ваи-и-и! - громко произнес Солт.

- Что с тобой, Воти? Тебе больно?

- Совсем не больно! Сегодня болело, вчера болело, позавчера болело - теперь не болит.

- Я тебе, Воти, дала пилюлю с опиумом.

- Что это такое?

- Такое лекарство - любую боль останавливает.

- Спасибо! Живи долго! Ты большой доктор.

- Нет, Воти, я маленький доктор. Но я рада, что тебе лучше.

- Давай, Анна, кушать будем. Ты такую дорогу проделала. А я два дня только воду пил.

Анна мигом вскочила, разворошила в очаге золу, пока угли не показались, подбросила сухие тоненькие палочки. Очаг запылал. Дрова были сухие и в хижине стало светло. Солт сидел в своей постели в блаженной позе.

- Кто это лекарство придумал, обязательно в рай попадет. А-х! Хорошо!

Сноха достала из чашки мясо и бросила в горячий бульон, чтобы согреть.

- На окне сумка с хлебом и «точилом».

- С чем, Воти? - не поняла Анна.

- Степан сказал, что сухой чурек - точило, можно кинжал точить.

Оба весело засмеялись.

Солт отказался кушать, если сноха не присоединится к трапезе.

- Я потом, Воти. Как же я?…

- Как? Садись и кушай. А то я не буду. Я очень голодный. Ты не хочешь, чтобы я кушал.

И они поели, сидя рядышком, как отец и дочь.

- Ты хлеб кушай, а я «точило». Тебе «точило» нельзя - зубы сломаешь, - шутил Солт, подкладывая снохе вкусные куски. - Это ребрышки - самое сладкое мясо.

После ужина Анна собрала посередине очага тлеющие угли и прикрыла их золой. Улеглись спать. Была вторая половина ночи. Солт резко присел в постели, стал прислушиваться. Отчетливо снизу донеслось недовольное рычание большого зверя.

- Это Хан. Кто-то чужой.

Рык повторился громче, крик человека от боли и страха и два револьверных треска.

- Вставай Анна! Они!

Солт в полном боевом выскочил первый. За хижиной стояла привязанная лошадь, покрытая буркой. Старый горец мигом оказался на коне, он подхватил сноху, как пушинку и посадил впереди себя.

- Держись! Дорога крутая! Крепко держись.

Где- то скулила раненая собака.

- Вон он! Вон! Это Асламбек Эльбускиев. Живым и мертвым! Вперед!

Раздались разрозненные выстрелы.

Солт выпустил два выстрела в наступающих. Он стрелял туда, где вспыхивали огоньки. Конь под старым горцем закружился, и его удержать было невозможно. Солт догадался, что животное ранено. Заметив приближающуюся тень, Солт выстрелил - тень провалилась во тьму.

Анна сильно обхватила свекра за талию. На спине за поясом она нащупала рукоять необыкновенно большого пистолета. Она ухватилась за него.

В этот миг конь пошел боком и рухнул, седоки полетели на землю. Солт ударился головой о камень и потерял сознание, Анна перекувырнулась несколько раз и вскочила на ноги. В руке ощутил тяжелое оружие.

Она двумя руками подняла пистолет и нацелилась в ту сторону, откуда набегали тени. Нажала спусковой крючок, но выстрела не произошло. «Надо взвести!» - догадалась она. Взвод оказался на удивление мягким. Ей почему-то стало спокойно. Анна вскинула руку. Выстрел, целый сноп искр осветил плотную фигуру военного. Тело тяжело рухнуло на землю.

Анна развернулась и стала палить в мечущиеся тени. Патроны кончились. Она повалилась на землю, чтобы отыскать карабин свекра, но она наткнулась на мертвого врага, который зажимал в руке комиссаровский маузер. Женщина потянула оружие - он не отпускал.

- Отпусти! - Зыркнула на него Анна.

Ей с трудом удалось выкрутить маузер из его руки.

Она с колен открыла огонь в ту сторону, откуда появились враги.

- Отходи! Назад! Там засада! Их целая банда.

Пальба прекратилась. Теней не стало видно. Анна бросилась к свекру. Солт был без сознания. Одна нога застряла в стремени, а конь навалился на него.

Невероятными усилиями она высвободила эту ногу, кое-как взвалила старика на бурку и поволокла в сторону. Подальше от места побоища.

Стало светать. Анна дотащила свекра до дикой алычи, когда предметы стали различимы.

Там внизу в ущелье неожиданно начался бой. Продолжался минут двадцать на месте и покатился прочь в сторону Терек.

Анна рукой нащупала рану на темени свекра, туго перевязала своим платком. Бросить его одного и пойти за саквояжем в хижину, она не осмелилась: алыча росла у самого обрыва.

И тут заслышались шаги многих людей.

- Господи! Что же делать! - Издала она возглас отчаяния. Ей с трудом удалось вытащить кинжал Солта.

Снизу к хижине поднялся один человек с карабином в руке. Он оглянулся по сторонам, обошел убитую лошадь, поднял с земли брошенный Анной пистолет, сдвинул шапку на затылок, покачал головой. Потом поднялись сразу трое с трех сторон, а затем еще и еще.

Один показал рукой в сторону алычи и они двинулись туда.

В шагах тридцати они остановились.

- Я Хучбаров Ахмад, а это мои товарищи. А вы кто такие? - Спросил главный на чистом русском языке.

- Я - Анна Левенцова, жена Асламбека Эльбускиева. А это на бурке мой свекор Солт.

Они подошли.

- Анна, положите кинжал на место, в ножны. Что с ним?

- Он сильно болен, а кроме того при падении с лошади он ударился головой о камень.

- Ничего, Солт крепкий мужчина. А кто из вас стрелял из этого оружия? - Ахмад бросил на бурку шестизарядный револьвер «Смит-и-Вессон».

- Это я пальнула.

- Вы снесли комиссару полчерепа и так опалили лицо, что его не узнает и мать родная. Я не думал, что русские женщины бывают такие смелые.

- Я не русская.

- А кто же вы, Анна? - удивился тот.

- Я казачка. Мы из вольных казаков, а не из холуев-жандармов в лампасах.

- Я восхищаюсь вами! Но, Анна, русские тоже бывают смелые. Вот, Александр, - Ахмад указал на молодого товарища, - самый простой русский парень, но ни одному из нас не уступает в отваге. Один старик сказал, что у Саши три сердца, поэтому он ничего не боится.

- Тамада, ты шутишь! - Застеснялся молодой абрек.

- Нисколько. Отсюда надо уходить: они могут вернуться с пополнением, в Джайрах они подтянули целую роту.

- Я должна забрать свой медицинский саквояж и перевязать Воти.

Солт пришел в себя, когда Анна туго забинтовывала ему голову.

- Что тут случилось? Ахмад и ты здесь?

- Мы заночевали в лесу, перед рассветом слышим в этой стороне выстрелы. Когда мы пришли, гепеушники отходили назад. Убили собаку. Винтовочной пулей был тяжело ранен Тухан, чекист из Галгая-юта. Зацепился за куст, висел над пропастью. Мы помогли ему упасть. А комиссара в упор застрелила твоя сноха.

- Из чего?

- Из твоего длинного револьвера, шестизарядного. Тут мы подоспели. Коня под тобой убили. Ты упал, Солт, очень больно ударился о камень.

Абреки из жердочек соорудили носилки для старика. У него кружилась голова и боли в спине возобновились со страшной силой.

К обеду они добрались до Валуна. Так называется это место. Над этим местом зависают скалистые горы. Когда-то в незапамятные времена с вершины сорвался гигантский кусок скалы и полетел вниз.

У подножья горы он накрыл впадину, под камнем получилась пещера, куда можно загнать до трехсот овец. Со временем у входа справа и слева соорудили нечто похожее на комнатки, сложив из камней стенки. Здесь сухо, уютно и тепло.

Развели огонь. В каменных гротиках стояли сальные свечи. Анна взяла лучину и зажгла все эти свечи, так что в пещере стало светло.

Она стала раздевать Солта.

- Что ты делаешь? - Возмутился тот. - Стыдно же?

- Ва, Солт, она врач и хочет посмотреть, что у тебя болит. И она тебе не чужая женщина, а жена сына. - Ахмад сам взялся снимать с него чоху и рубашку. - Вот так лежи вниз лицом. Тебе повезло: такая сноха - и оружия не боится и лечить может.

- Оф-фой! - Солт лег как ему сказали.

Под левой лопаткой не было никаких опухолей или ссадин. Анна заметила, что кожа тут гладкая и переливается красно-фиолетовым цветом. Она осторожно положила на это место ладонь - Солт застонал.

- Потерпи, Воти, чуть-чуть.

Был такой случай на практике в институте. Он помогала, ассистировала старому хирургу. На операционном столе лежал навзничь здоровенный крестьянин и охал.

- Препакостная вещь, молодые люди. Нарыв. Даже не подкожный, а подмышечный. Внутренний нарыв. Боли ужасные. Трудно определить. Смотрите сюда и сюда. Здесь кожа мягкая, обыкновенная. А тут кожа тугая, вроде ее натянули, гладкая, аж глянцевая. Прожилки с фиолетовым цветом. И здесь температура выше. Хирургическая операция. Скальпель. Ничего более. Протрите-ка спиртиком это место.

Профессор сделал надрез - из раны хлынул гной, так что девушка едва успевала ватой убирать его.

- Господи, если я ошиблась!

Солт и не почувствовал скальпеля. Густой белый гной брызнул в руки Анны и потек по спине вниз.

Анна вскрикнула от радости и стала вытирать ватой со спиртом руки. Осторожно кончиками обеих пальцев выдавливала гной.

- А-ах-х! - Глубоко с облегчением вздохнул Солт. - Ахмад, что она сделала со мной?

- У тебя был внутренний нарыв, глубоко под мясом. Она сделала надрез и выпустила гной, целая чашка гноя из тебя вытекла. Я такое первый раз вижу.

- Какое облегчение!

- Солт, твой сын знал, кого в жены берет.

- Да благословит Господь ее руки.

- Мы принесем тебе подорожники, они вытянут весь гной, что там остался. Через два дня будешь бегать. Мы уходим, Солт. Если что мальчика пришлешь к Ветровым скалам, мы придем. Да вы и сами теперь хорошо вооружены: три винтовки, маузер и эта пушка…

С Анной абреки прощались отдельно, с великим к ней уважением и почтением.

- Храни Вас Бог, Анна! Правдиво слово древних: «Господь соединяет похожих». Навряд ли ошибусь, если скажу, что самый безрассудный и отважный из ингушей - Асламбек, Ваш муж. Он не присоединяется ни к одному отряду - одинокий волк.

- Простите, Ахмад, - возразила Анна совершенно серьезно, - Вы тут ошиблись: Асламбек не одинокий волк - а неукротимый лев.

Хучбаров Ахмад постоял молча, потом вскинул на упрямую женщину восхищенные глаза:

- Вы правы. Асламбек - неукротимый лев, а его жена - львица. О, счастливец! - С нескрываемой завистью произнес он, - и нам бы по Львице, но не всем Господь дарует их. Что поделаешь?!

Тогда еще Анна не знала о семейной драме этого поистине благороднейшего и великого воина-мстителя ингушского народа.

Шел 1941 год.

Степан Лукъяныч болел, и дочь не отходила от его постели, леча и утешая горячо любимого отца.

22 июня 1941 года началась война, а в первых числах августа Сашу мобилизовали в армию.

Прощание отца и сына было печальным: оба знали, что в этом мире больше не встретятся.

- Жаль, сынок, что не женился ты - детишки были бы. Храни тебя Господь! Более свидеться нам не придется. Коли жив, вернешься, сразу женись…

Письмо от Саши пришло через месяц из-под Ростова, а потом - молчание.

Анна по- настоящему почувствовала себя одинокой и брошенной, так что уход за больным отцом и ночные бдения у его постели -давали забвение.

В такой день к ней зашел сын ее деверя Гири, который учился в техникуме и часто заходил к Анне в гости.

Саварбек большими карими глазами глядел на больного старика и Анну, сидел грустные, молчал, от чая отказался. Уходя, он сказал:

- Тетя Анна, вы много плачете. Я вижу. Вам тяжело. Ничего.

- Папа очень плохой, Савик. Что мне делать?

- Ничего. Ничего.

- Ты куда?

- Домой, в Базоркино.

- Уж темнеет.

- До ужина я добегу. Не беспокойтесь.

Он ушел, а за полночь в окно постучались. Анна вышла и с удивлением увидела свекра Солта, Совдат и Савика, который распрягал лошадь…

- Как Степан?

- Очень плох, он уже не приходит в сознание.

Свекор обнял ее за плечи, чувство беспомощности и одиночества ушло от нее. Она от радости всплакнула, Солт широким рукавом чохи утер ей слезы.

- Я вижу, что он долго не протянет, а я - одна.

- Дела Аллаха, дочка. Такие дела: одни уходят, а другие приходят. Закон жизни.

Степан Лукъяныч скончался к обеду второго дня. Закрыв усопшему глаза, Солт вывел Анну из комнаты во двор, усадил на лавку и прижал к себе, дал ей поплакать, поглаживая по спине.

- Все умрем. Все: и я, и я ты - все живые. Хороший был человек Степан, добрый, честный. Наш долг предать его земле, как положено…

- Он просил по-христиански, чтобы поп отпел.

- Сделаем, как он хотел. Есть здесь поп?

- Есть. Он тайно служит Богу. Власти боится. Омывает и отпевает усопших. Но папу я сама омою.

- Давай позовем попа, пусть все делает, как надо.

Собрались соседи, родственники и друзья Степана Лукъяныча.

Тело омыли и одели в праздничный казачий наряд.

Солт запряг коня и послал Саварбека в село за убойной скотиной для поминок. Эльбускиевых поехало так много, что возы стояли во всю длину переулка.

Ингуши вели себя так корректно, чтобы каким-то образом не нарушить христианские ритуалы, и Анна была бесконечно благодарна им за это душевное понимание.

Солт отвел сноху в сторону:

- Дочка, когда люди вернутся с похорон, дальше что делают христиане?

- Поминки. Накрывают столы и приглашают всех. Папа собирал деньги на это.

- Ты эти деньги оставь, возьми бумагу и напиши все что надо, сколько надо. Наше дело слабо не будет. Давай.

Получив такой листок, Солт отправил двух племянников в город за продуктами и напитками. Телку зарезали и, собрав по соседям, большие котлы, развели костры прямо в палисаднике.

Пока похоронная процессия вернулась с кладбища, Солт с родственниками устроили импровизированные столы.

Время было за ужином. Анна с Совдат убирали со столов, мыли посуду. Совдат пошла в дальний угол сада, выплеснуть в яму грязную воду. Быстро вернулась.

- Пошли, Анна, там один человек тебя ждет.

- Кто он, Совдат?

- Узнаешь.

Совдат подвела ее к старой груше, под ней стоял Асламбек. Девушка развернулась и пошла во двор.

- Асламбек! Боже мой! Папы уже нет!

Она бросилась в объятия.

- Чтобы я сделала без наших? Воти приехал и все устроил. Все расходы на себя взял…

- А на что, Анна, нужны родственники: они опора в тяжелые минуты. Ты об этом не думай. Но я не знаю, как тебя утешить. Степан Лукъяныч был не простой отец. Он понимал тебя. Я его тоже любил, как отца…