Хасан Шишханов

Студент вернулся на летние каникулы в село Мужичи, что расположено в Ассиновском ущелье. Само село раскинулось на высоком левом берегу бурной Ассы, а дальше в сторону Алкуна тогда располагался лесопильный завод и отдельный поселок при нем, который тоже так и назывался «Поселок Лесопильный завод».

Природа собрала здесь все кавказские красоты: бурная река, дремучий лес, родники, горы и все что хочешь.

Как это назвать, когда явь превосходит самые невероятные грезы. Студент вырос в Казахстане, а мечтал о родине. Старики рассказывали, какая она прекрасная. Вот приехал, а она, Родина, оказывается, прекраснее всех рассказов.

Однажды, будучи уже в 9 классе он посмотрел кинофильм «Княжна Мэри». Кавказ! Чуть с ума не сошел. Фильм смотрел ежедневно, пока его показывали в селе.

К черту этого ломаку Печерина вместе с Грушничким, глупую Мэри и самого мудрствующего старого интервента Максима Максимыча! Кавказ! Горы! Глубокое ущелье, просвеченное косыми лучами солнца - образы его Родины! Домой! Домой - на Кавказ!

Было то счастливое время, когда те, что остались живы после обвала, вновь обретают Отечество.

В поселке Лесопильный Завод жил Шишханов Хасан, бывший абрек, молчаливый, необщительный, стареющий мужчина. Он работал на пилораме, тесал слишком толстые бревна, чтобы они могли войти в раму. Хасан был аккуратен в работе, вовремя совершал намаз и ни с кем без особой (производственной) надобности не разговаривал.

Его хижина - всего одна комнатка - стояла на горе. Вечером после сумерек, летом и зимой, там пылал костер. Домик свой он не топил даже зимой, хотя дрова - сухие, нарубленные и готовые - стояли тут штабелями. Он никогда не зажигал света. Странно жил этот человек, а может, доживал.

С порога дома дяди, у которого жил студент, в потемках видна была согбенная фигура, сидящего у костра долгими часами, до поздней ночи.

О чем он думал? Какие воспоминания маячили перед его взором? То знал сам Хасан и Господь Бог, но еще хотел это знать и студент.

Как к его измученному сердцу подобраться? Есть же где-то эта дверца. Должна быть.

- Хасан, где твой запасной топор, дай я его в мастерскую снесу наточить.

Хасан, не отрываясь от работы, кивает в ту сторону, где на бревне торчал топор.

В мастерской работал второй дядя студента Сулейман, очень добрый, мягкий человек.

- Воти, наточи этот топор хорошо.

- Знаю - это топор Шишханова Хасана.

Дядя оттачивал топор до такого состояния, что им можно было бриться. Студент шел назад.

- Хасан, смени топор. Тот, что у тебя в руках, затупился, а этот острый, как бритва.

Он менял топор, а затупившийся протягивал студенту, точно зная, что он с ним тотчас же пойдет в мастерскую. В благодарность - кивок и тихим голосом три слова:

- Благослови тебя Бог!

У него всегда была литровая бутылка свежей родниковой воды. Ее приносил юный друг. Студент приглашал его на обед. Хасан отказывался, никогда ни к кому не ходил в гости. Как ни старался студент, а сердце Хасана оставалось глухим, равнодушным. Так ему казалось.

Каждый пятничный вечер старик разносил по соседям большие с кулак куски сахара. Подавал саха, поворачивался и молча уходил. Но студенту помог один случай.

…Был яркий летний день. Во дворе Лесозавода люди разговаривали на ухо, потому что стоял шум. Звенели топоры, визжали пилы, дико свистели, завывали станки. Гулко тарахтела пилорама. И вдруг резкий обрыв этого шума - инженер отключил главный рубильник завода на обед. Но еще несколько минут шум стоял в ушах людей. Рабочие побрели к своим домам.

Хасан аккуратно завернул свои топоры в брезентовые чехлы, взял их под мышки и зашагал в сторону своей хижины. Тут его дерзко окрикнули:

- Яй, Шишханов! Стой, не уходи! Мы с тобой не докончили наш разговор, который начали в сорок седьмом.

Хасан резко повернулся, видимо узнал этот грубый голос.

- А-а! Гани, это ты? Тебя трудно узнать в нашей форме. Ну, прямо настоящий ингуш! Раньше ты носил змеиную шкуру. И усы.

Виляя между наваленными как попало бревнами, стремительными шагами к Хасану приближался пожилой мужчина плотного телосложения, на голове папаха, одет в синие галифе и гимнастерку, перепоясанный кавказским наборным поясом. Видно было по лицу, что он идет не на дружескую беседу.

В двух шагах от Хасана он остановился, и, жестикулируя, стал кричать:

- Ты думаешь, я тебе позволю жить на земле моих ноанахой? Забыл, как мы с тобой расстались? Быстро собери свои тряпки-шмотки и убирайся из Мужичей. Даю тебе ровно час времени.

- Гани, насчет земли: она принадлежит Богу. И я на ней буду жить, пока Он позволяет. Никуда из Мужичей я не уеду, теперь тем более. Твоего времени мне не надо. Я тороплюсь на намаз. Говори скорее, зачем пришел. Чего тебе от меня нужно?

- Я пришел выкинуть тебя из этого села.

- Ну, так выкидывай, раз ты за этим пришел.

Гани орал на весь завод, Хасан отвечал коротко и спокойно.

- Не уйдешь?

- Нет.

- Посмотрим! Через час от твоего сарайчика останется один пепел, а ты будешь выпровожен пинками за околицу.

- Это слова крикуна, Гани, а ты дело делай.

- Дело? Хорошо! Стой там, где стоишь, если ты мужчина.

Гани быстро зашагал в Мужичи.

Хасан стоял бледный, как вкопанный, глаза сверкали сталью.

На крики стали сбегаться рабочие со всех цехов. Первым пришел дядя студента Асламбек и его напарница по станку Маша.

- Хасан, кто этот человек? И что ему нужно от тебя?

- Асламбек, этот человек вспомнил наш давнишний спор и намерен сегодня закончить его. Вам не надо в это дело вмешиться.

Рядом с Хасаном встал двоюродный брат студента, сын Асламбека, тоже с топором в руке.

- Башир, ты что задумал? Иди на обед.

- Пообедаем. Хасан, потом, когда выясним, на что способен этот горлопан. Можешь на меня положиться.

Башир был парень плотный, крепкий, как молодой дубок, и не трусливого десятка. В поселке это знали.

С Верхних Мужичей по извилистой тропинке беглым шагом стала спускаться группа мужчин во главе с Гани.

- Он ведет ноанахой! Ва устаз, что же ты стоишь, Хасан, беги, спасайся! - Закричала испуганная женщина.

И тогда народ хлынул со всех сторон к месту скандала.

- Воти, у них оружие! - крикнул дяде студент. - Я сбегаю за ружьем.

Асламбек на миг повернулся и кивнул головой - разрешил. До дома не более сорока шагов. Прыгая через поленья и коряги, он влетел в дом, сорвал со стены ружье с патронташем и побежал назад.

Он взобрался на самый верх наваленного в беспорядке кряжа, переломил ружье и зарядил.

- Дядя Асламбек, эта кодла драться что ли идет сюда?

- Да, Маша, драться. Уходи подальше. Ты - женщина…

- Да ну, дядя Асламбек! Нам с Вами, что клеп колоть, что дуракам черепа колоть один хрен.

Маша нагнулась себе под ноги, подняла толстую буковую палку с метр длиной, взвесила в руке и осталась довольна.

- Как раз будет! Где наша не пропадала!

Еще несколько рабочих заявили о своем намерении защищать Хасана, стали расчехливать свои топоры.

Прибежал дядя Сулейман, завмастерской, уважаемый человек - единственный алим во всем ущелье.

- Асламбек, что здесь происходит?

- Вон те люди идут, чтобы напасть на Хасана. Их ведет некий Гани из Нясаре, племянник ихний.

- А что сделал ему Хасан?

- Я не знаю этого. Но Хасана в обиду не дадим.

Сулейман направился к тем, подняв высоко руки.

- Стойте! Заклинаю вас Кораном…

Молодой человек подскочил к Сулейману и истошно закричал и толкнул алима в грудь:

- Убирайся прочь! Ты вздумал сыграть нам свой мулланскй пяшк

- Давайте сперва разберемся. Всегда можно мирно разрешить дело.

- Твое дело читать молитвы на похоронах и все!

- В таком случа… - гневно сказал Сулейман. - Год тому назад вы избрали меня своим имамом. Какой я имам, если юнец, у которого на губах не высохло молоко матери, может меня толкать, как шального мальчишку? Выбирайте себе другого имама, которого будете слушать.

Народу собралось очень много, и все зашумели. Заводчане окружили отряд Гани, толкали и кричали до хрипоты.

- Что вы от него хотите? Да разве он способен кому-то обиду нанести. Он - молчун.

- Если вы мусульмане, слушайтесь алима!

- Конкретно за что вы хотите с ним поквитаться?

Тут Гани ловко вскочил на бревно и оттуда заговорил:

- Вы не знаете, что это за человек. Он - бандит! С тысяча девятьсот сорок четвертого по сорок восьмой год он с оружием в руках сражался против нашей родной партии и Советской власти. В сорок восьмом мы его арестовали, он получил десять лет.

- Вы меня не арестовали, - возразил Хасан, - меня, больного, в беспамятстве подобрали у дороги солдаты. А ты хотел мне голову отрезать, чтобы сдать в НКВД, потому что за головы наших людей вам давали медали. Потом пришел офицер, тебе не позволил. Прямо во дворе НКВД в Галашках мой брат Якуб сдался. Тебе не достались наши головы. Но ты нас там пытал. А мальчика из Алхасты ты убил ударом плетки по голове. На конце плетки был свинцовый кружок, попал в висок и убил. Амани не было и полных пятнадцати… Если уж взялся рассказывать - рассказывай все. Рассказывай, как ты бежал…

В отряде Гани произошло замешательство: одни подходили к Хасану, извинялись за свою поспешность, другие просто разворачивались и уходили, стыдясь своего поступка.

- Дяда Асламбек, а что драки уже не будет? - разочарованно спросила Маша.

- Нет, Маша, не будет, Слава Богу!

- А по мне бы не мешало чуточку поразмяться. Я уже приметила, кому ребра помять - тому дуралею, что орал с бревна. Он бы у меня мягкий сделался.

Заводчане посмеялись от души и стали расходиться. Хасан стоял до тех пор, пока упирающегося Гани не увели возмущенные ноанохой.

- Башир, до последнего вздоха я буду помнить твой поступок, когда ты встал бок о бок со мной, готовый ко всему. Не знаю, что еще тут говорить. Асламбек, вы достойные потомки своих предков. - Потом он взглянул вверх. Студент преспокойно доставал патроны из стволов. Хасан помотал головой и пошел вверх по тропинке к своей хижине.

Студент почувствовал, что нащупалась ручка дверцы к сердцу Хасана. После обеда он принес ему из инструментальной мастерской наточенный топор. Хасан, не отрываясь от работы, спросил:

- Ходил вчера на стрельбище?

- Ходил.

- Выиграл?

- Нет. Проиграл банку пороха. Я плохо стреляю.

- Ты часто проигрываешь?

- Почти всегда. Они все опытные охотники, метко бьют.

- Ты бы хотел научиться?

- Очень.

- Я тебя научу. В воскресенье приходи ко мне со своей одностволкой.

В двух- трех километрах от Заводского поселка вверх по Ассе был высокий обрыв. Это и было наше стрельбище. Любители пострелять и охотники собирались там после рабочего дня и в воскресенье. Пристреливали новые ружья, стреляли на спор. Такими соревнованиями руководили одноногий охотник Михаил, Муса и Салман, признанные как самые справедливые судьи. Про Михаила говорили, что ноги его лишил медведь. Но он был такой заядлый любитель леса, что продолжал охотиться и с протезом вместо ноги.

Стрельбище было оборудовано всем необходимым. У самого обрыва охотники поставили щит из толстых досок на двух столбах, благо стройматериала во дворе завода валялось, сколько хочешь. Поодаль от щита была устроена длинная лавка для отдыха со столиком для судей. Судьи были очень строги в соблюдении правил безопасности. Выпившего категорически к стрельбищу не подпускали. Разрешалось только гладкоствольное оружие любого калибра.

На расстоянии сорока, пятидесяти и семидесяти шагов от щита в землю были вбиты колышки-рубежи. Заряжать ружье разрешалось только на боевом рубеже.

На стрельбище приходили стрелки из Верхних и Нижних Мужичей, из Заводского поселка, из Алкуна, иногда даже из Галашек.

Пустая пальба не допускалась. Прежде чем войти на рубеж, стрелок ставил на кон (перед судьями) заклад: банку пороха, двадцать пять пуль, пачку печатных патронов, двадцать новых медных гильз, коробочку капсюлей - или, или, или.

Один из судей объявлял:

- Выходит (допустим) Султан из Верхних Мужичей. Он вызывает на соревнование (допустим) Муссу из Алкуна.

Не принять вызова считалось позорным. Вызываемый тоже ставил свой заклад перед судьями. Первым стрелял вызвавший.

К щиту крепилась новая мишень, судьи откуда-то их брали в достаточном количестве. Стреляли только стоя. Победитель забирал оба заклада, но прежде судьи с обеих снимали боал (судебные издержки): с банок пороха - по пять мерок 16-го калибра, с пуль - по две штуки, с пачки печатных патронов - по одному, а с коробок капсюлей - по 25 штук, с медных гильз - по 3 штуки. Такое обложение никому не было в тягость, зато на стрельбище был порядок.

На каникулах студент повадился туда ходить и за неделю остался без всех своих охотничьих запасов, «прострелял» все. Да, эти охотники промаха не давали, то были стрелки-профессионалы. Студент перестал верить в свой глаз, хотя очень любил это дело.

В то воскресенье студент пошел к Хасану со всем своим скудным охотничьим снаряжением. Они сели в комнате за низенький стол.

Обрисовать вам интерьер этого жилища? Пожалуйста. Вдоль одной стены лежак из досок. На нем матрац, одеяло и свернутая шуба вместо подушки. В углу, прямо на полу, две алюминиевые чашки, кружка, стаканы и ящик для продуктов. Все.

Он достал все патроны из патронташа и поставил на столик вряд. Вытащил из них пули, положил их отдельно. Покачал головой.

- У тебя пули одни больше, другие меньше. Эти, что меньше, не попадут точно в цель с расстояния сорока шагов. Лучше всего те пули, которые проходят через ствол впритык, не болтается из стороны в сторону. Вот смотри.

Он зажал конец ствола пальцем, а со стороны патронника бросил одну из моих пуль. Пуля легко катилась вверх и вниз. А когда Хасан взялся за оба конца и потряс, пуля стучала о стенки ствола.

Потом он добрался до пороха:

- Чем меряешь?

- Наугад. Иногда наперстком.

- Меряй специальной меркой - крупицу в крупицу. Порох - это сила. Слишком много силы - пуля вверх летит, мало - вниз. Для точной стрельбы - мера. И учти: самый лучший порох - черный.

Кое- как из всего, что у меня имелось, он собрал одиннадцать зарядов.

- Вон на сучку висит консервная банка, видишь?

Дверь была открыта, в шагах десяти росла алыча. На ней кто-то повесил пустую банку.

- Вижу эту банку.

- Прицелься отсюда и спусти курок.

- Как?

- В холостую, без патрона.

Я это сделал.

- Ты раньше моргаешь, потом нажимаешь. Когда происходит выстрел, глаз должен быть открытым.

Целый час он учил студента «держать» глаз.

- Кажется твой глаз перестал моргать. Пойдем.

Он положил в карман куртки кусок хлеба и сыр. Они пошли в сторону Датыха. Студенту показалось, что они долго шли. Кругом горы, заросшие густым буковым лесом. Здесь был такой почти квадратный ров. Хасан объяснил:

- Это такое место, которое глушит выстрел. Будешь приходить сюда тренироваться. Зачем привлекать внимание людей? Среди них есть разные. Аькхи есть. Эта власть не хочет, чтобы мы научились стрелять. Но мужчина должен научиться метко стрелять. Может наступить день, когда ему это очень понадобится. Многие ошибаются в этом.

Хасан нашел круглую плитку из песчаника размером с шапку, вставил ее в стенку рва, отмерил пятьдесят шагов и выстрелил. Камень разлетелся вдребезги. Собрав осколки, они определили, что пуля попала почти в центр. Потом он поставил точно такой же на то же место, отмерил шестьдесят шагов и выстрелил - результат тот же.

- Это очень меткое ружье, хотя и гладкоствольное.

Оставшиеся патроны расстрелял студент с разных расстояний, начиная двадцати пяти шагов. Он то попадал, то не попадал, но с тридцати шагов всегда попадал.

- Стрельбу производят три органа: глаз, сердце, рука. Если они устают - промахиваются. Прицелился - стреляй. Сделаешь себе дощечку с колышком и мишени.

В тот же вечер студент купил себе мерку для пороха, пулелейку и две банки дымного пороха.

В течение месяца студент в одиночку приходил в ров на стрельбу, анализируя каждый выстрел с учетом того, чему его учил Хасан. Каждый вечер получал новый урок.

За две недели до начала занятий в институте теплым августовским воскресением заявился на стрельбище. Стрелки как раз только начинали собираться. Судьи уже были на месте.

Молодой заводчанин, недавно купивший новое ружье с магазина, памятуя о студенте, как о неудачном стрелке, поспешил вызвать его, выставив печатную пачку патронов. Студент подошел к судьям и поставил перед ними банку дымного пороха.

Прогремели два выстрела, один за другим. Студент преспокойно забрал заклады.

Стрелок- заводчанин вскипел:

- Это нечаянное попадание. Вызываю его повторно.

Новая пачка патронов. Студент молча поставил банку пороха и отошел.

Заводчанин выстрелил и, положив ружье на землю, сам побежал очертить пробоину, не доверяя мальчику. Оттуда он крикнул:

- На линии 5 и 6. Стреляй ты. Посмотрим.

Он, радостный, вернулся назад. Студент занял его место, прицелился и выстрелил. Мальчик побежал за мишенью. Судьи склонились над бумагой.

- Чуть ли не в очко, на линии 8. поверить трудно! Прекрасный выстрел! - Констатировал Михаил, - ну, прямо ворошиловский стрелок! Забирай свой трофей.

В тот вечер еще четверо лучших стрелков ущелья вызывали студента. Когда очередной раз студент вышел на выстрел, Муса толкнул локтями Салмана и Михаила: мол обратите внимание на стойку стрелка. Те в ответ пожали плечами и сделали понимающие мины: да, действительно, тут чья-то школа, а не простое везенье.

Последний из проигравших заявил, что, видимо, у студента в ружье нарезной вкладыш, пусть покажет своей ружье. Услыхав такое обвинение, студент положил ружье на стол перед судьями. Первым взял ружье Михаил, переломил и глянул в ствол на свет.

- Обыкновенная советская гладкостволка. Смотри сам, обвинитель. Вот дата производства - 1953 г., Тула.

Тот посмотрел, но продолжал твердить свое:

- Нарезы не видны из-за нагара от черного пороха.

Михаил попросил подать ему тонкий прут, остругал его, намотал тряпочку на один конец - получился шомпол, прочистил и снова глянул в ствол, усмехнулся и передал ружье Салману, Салман посмотрел и передал Мусе, а Муса - «обвинителю», канал ствола блестел зеркальной хромированной поверхностью, и никаких нарезов. Проверили пули - они были круглые, как у всех.

- Да откуда он взялся такой меткий? Значит у него такой джей!

- Это верно, - подтвердил Муса, - джей у него есть и даже два - умение стрелять и меткое ружье.

В тот вечер студент вернулся домой с богатой добычей. Когда-то над его неумением эти охотники тихо посмеивались, теперь он их накажет - у него будет полный рюкзак охотничьих припасов, он их ощипает.

- Ты затмил славу Хучбарова Ахмада, - сказал на другой день Хасан, - во всем поселке только и разговоров о твоей меткости.

Студент почувствовал, что друг почему-то это не одобряет.

- Я вчера не промахнулся ни разу. У всех выиграл.

- Отыграл, что у тебя отняли тогда?

- Отыграл.

- Ну, не ходи туда больше.

- На стрельбище?

- Да. Не ходи. Ты свое доказал. Что еще?

Это было против его намерений. Студент был молод, а эти охотники когда-то задели его самолюбие. Он хотел заставить их признать его самым метким стрелком ущелья.

- Не ходи. Зачем тебе столько пороха и патронов. Скоро поедешь в Грозный на занятия… И еще такое дело: наша дружба не понравится кое-кому. Тем более не понравится, что ты учишься стрелять. Наши губители не хотят, чтобы их жертвы умели обороняться и зорко следят за этим. Научился сносно стрелять - и держи это про себя. После работы пойдем ко мне чай пить.

Он так понял, Хасан приглашает его к себе, чтобы не пошел на стрельбище. Ладно, он не пойдет.

Угощение было поистине царское: огурцы, помидоры, лук и курдюк, который каждый поджаривал на костре, нанизывая на шампур, по своему вкусу. Потом пили индийский чай, его тоже каждый наливал сам себе: чайник с кипятком пыхтел на огне паром, а заварочный доходил в горячей золе, рядом с костром.

- Хасан, как человек становится абреком? И что это значит быть абреком? Я хочу знать.

- Зачем тебе это? Слава Богу, ты можешь провести свою жизнь мирно,… хотя кто его знает, что на ум придет гяурской власти…

- В народе ходят легенды о знаменитых абреках: про Баймурзиевы, про Хучбарова и других. Я читал старые газеты, там вас называют бандитами, а народ - абреками. Под словом абрек на Кавказе понимается беглый человек, борющийся с властью чужаков. Абрек храбр, честен и благороден. Я знаю что ты, Хасан, три года воевал, был тамадой тоабы *. Потом ты попал в плен. Как это случилось? А зачем мне это? Вы вели самую честную, самую справедливую войну на белом свете. Вас было единицы - их десятки тысяч. Враги посадили сотни умных, образованных и коварных писак, чтобы очернить и вас и вашу священную войну. Из-под их пера сочится зловонный яд, этим ядом они плюют в вашу священную борьбу и в тех кого вы наспех закапывали. Пройдут годы, вырастут новые поколения. Они спросят: что было? Им представят то, что о вас написали враги, и наши люди поверят в это, если не будет представлено другое повествование, правдивое - все как было на самом деле. Неужели, Хасан, ты хочешь, чтобы о тебе и тех, кто сражался с тобой бок о бок, осталась дурная память, как о бандитах и ворах?

Студент понял, что задел важную струну души.

- Ты будешь писать?

- Буду.

- Я слышал, что писатели получают большие деньги.

- Да, те, которые пишут ложь, а те, которые пишут правду, получают тюрьму.

- Ты правильно сказал. В Магадане со мной сидел один такой, но это был русский… Я не знаю, с чего начать… Нас в семье было трое: старшая сестра, что была замужем за галашкинским ингушом, я и младший брат Якуб. Родители умерли еще до войны. Я был женат и имел сына, которому к тому времени исполнилось тринадцать. В Хилдахре отец считался состоятельным человеком. Но потом его буквально ограбили. Увели отару в тысячу овец, двадцать две дойных коровы, три лошади, выгребли всю кукурузу, что была куплена про запас. Советская власть так обошлась с трудягой-отцом. Хотели куда-то выслать, но он заболел и умер дома. Война власти с народом… поверь мне, это государство все время воюет с мирными людьми, с теми, кто хочет иметь обеспеченную жизнь… Отцу удалось припрятать в горах немного овец. Вот что осталось нам с Якубом от отцовского наследия - сто овец и старая корова, которая давала больше навоза, чем молока. Овец держали в горах, за ними смотрел Якуб, как младший, но я часто навещал его, а иногда отпускал на целую неделю повеселиться, сам оставался с овцами. Якуб очень любил ловзар *.

Накануне перед нашим выселением, брат отгулял всласть целых девять дней. В Среду, значит, получилось это страшное дело, а в четверг я подошел к своему хутору, ничего не зная об этом. Что-то странное чувствую всем телом. Гляжу - ворота нашего двора широко открыты и там страшная возня. Вхожу во двор - там какие-то люди нагружают наши вещи. Один в военном, остальные в гражданском, но у всех за плечами винтовки.

- Эй, что вы делаете? - закричал я на них. - Это мой дом!

Военный обернулся, страшно удивился и стал снимать со спины винтовку. А у меня на поясе за спиной кремневый пистолет. Я выстрелил раньше, чем он достал свою винтовку. Оружие выпало у него из рук, закричал и сел. Я опять выскочил со двора и убежал. Место это покрыто пустыми кустарниками, беглецу есть, где скрыться. Они стреляли, преследовали до леса и отстали.

Я ничего не понял. Где мои домашние: жена и сын? Почему чужие люди без спроса нагружают на возы мое имущество?

Забил в свою кремневку новый заряд и по-над лесом направился к другому концу хутора. Вот дом лесника Жамурзы. Никого во дворе, никого на улице. Странно, как это можно в такое время дня удержать мальчишек в доме? Тут что-то не так. Я перебрался через плетеный забор, крадучись подошел к дому. Тишина. Абсолютная тишина. Створки окна открыты. Я заглянул во внутрь. На полу валялись разные старые вещи, у противоположной стены стоял большой шкаф. Я влез в окно, обошел все три комнаты - никого.

- Жамурза. Ва-а Жамурза!

Дверца шкафа скрипнула и приоткрылась. Я чуть не выстрелил. Признаюсь тебе, студент, мурашки страха прошли по спинному хребту. Из шкафа вышел сам Жамурза с винтовкой в руке.

- Ты, Хасан? Ты тоже не поехал?

- Куда?

Тут Жамурза рассказал о случившемся.

- Всех погнали, всех?

- Всех чеченцев и ингушей.

Оказывается, шкаф у Жамурзы был не простой, а хитрый. Днище откидываешь… - и в подполье. Никому такое и в голову не придет.

- Ты заметил пол во всех комнатах?

- Да, дырки от пуль.

- Я успел юркнуть вниз и прикрыть крышку, как они вошли. Один из них весь диск автомата выпустил, но меня не задело. Я вдоль фундамента вытянулся. Простреливали полы на всякий случай.

Под вечер мы с Жамурзой выбрались из хутора. Что тут делать в опустевшей стране?

Жамурза пришел со мной к отаре, он до конца оставался верным товарищем. Через месяц, после Галашкинского боя, к нам присоединились Борзов Малхсаг, Чанги Каци и Бейали Гуров…

Ни одному из нас не в чем друг друга упрекнуть… Жамурза жив.

- Что было дальше?

- Дальше. В начале сорок седьмого года я сильно заболел, все тело покрылось красными пятнами и гнойниками. Меня бросало то в жар, то в холод. Иссякли силы. Не мог ходить. Я стал обузой для тоабы. Однажды ночью я тихо встал и ушел от товарищей. Мне надо было добраться до одной женщины, которая хорошо разбиралась в болезнях. Но в этом месте шли бои между каким-то отрядом абреков-мстителей и энкеведешниками. Я оказался в безвыходном положении. Будь что будет! Я вышел на большую дорогу.

Тут мне стало плохо. Я лег на обочину, а винтовку положил рядом. Меня подобрали солдаты, привезли в Галашки… Энкеведешники хотели мне голову отрезать на медаль, но тот офицер воспротивился. Это был офицер из армии, а не энкеведешник. Меня вылечили и судили, десять лет дали… все.

Хасан замолчал. Студент поправил дрова в костре. Воображение рисовало картины драматических событий, что происходило в этих лесах и горах, после того, как народ был изгнан: кровопролитные бои, засады, тяжелые раны, которые просто гнили, потому что их некому и негде лечить, болезни. Одинокие безымянные могилы в диких чащобах.

- Ты сказал, что Жамурза жив.

- Да, он вышел из леса в прошлом году, попал под амнистию. В том же доме живет. Женился, жена русская, хорошая женщина.

- У Жамурзы жена русская? А-а, наверное, это лагерная жена. Но… он же не сидел.

- Здешняя… вернее, почти здешняя. Я не хотел об этом говорить, о чужих женщинах не говорят, но ты будешь думать почему Жамурза не нашел себе жены из своих… Знаешь кто она? Дочь русского князя. При царе он полковником был. В революцию пришлось бежать. Они переоделись в бедные одежды и жили в селе у бывшего слуги, далеко от родного дома. Но кто-то и тут их признал. Нагрянули большевики, убили князя, сына и мать. А девочку-малютку не нашли, как раз ее дома не было, говорят, играла с деревенскими детьми. Люди спрятали ее, а то расстреляли бы. У них мысль такая была у большевиков - уничтожить под корень всех людей благородной крови, всех умных, образованных, служителей Бога, чтобы в живых остались одни глупцы и проходимцы. Девочка пошла, скитаясь по белому свету, жила в разных семьях, кормилась милостыней. Таким образом через 10 лет оказалась в наших местах. Иноязычных она боялась, а казаки милостыню не подавали, прогоняли. У них это не принято. Летом она пряталась в лесу, а зимой побиралась в городах. С наступлением весны - опять в наши леса. Тут однажды она встретила старушку-армянку из Буро, которая собирала целебные травы. Девочка, вернее уже девушка, привязалась к ней. Эта армянка научила ее лечить людей травами. Через четыре года старушка умерла, а Дуня по сей день продолжает лечить людей. Она еще умеет взглядом остановить зверя. Это я к ней шел, когда в лесу заболел. А с Жамурзой так получилось: он был ранен в бедро, она его лечила… И сроднились… Как всегда это бывает… У них дочь растет…

- А остальные?

- Они ушли в Мир Праведный. Первыми были Малхсаг и Чанки. Они ушли при мне. Очень интересный человек был Чанки, грамотный. Думал книги писать, как ты, да не судьба. У меня сохранилась его тетрадь, где разные сильные дуа, молитвы и какие-то записи. Я не разбираюсь в этом, читаю еле-еле по буквам.

Он встал, ушел в дом, вернулся с самодельным блокнотом сшитым из школьных тетрадей, сложенных вдвое, видно чтобы удобнее было носить в кармане.

Студент придвинулся поближе к огню. Листая эти истрепанные листы, у него дрожали руки.

Действительно, в начале шли душеспасительные аяты из Корана и дуа, потом записи самого Чанки. Писал он латиницей на родном языке, красивым четким почерком химическим карандашом. Ошибок почти не было.

Студент сложил тетрадь, положил себе на колено и прикрыл ладонью, задумался.

В неожиданном порыве Хасан резко повернулся и прикрыл своей рукой руку студента и потряс ее:

- Оказывается, я совсем тебя не знал. Ты намного глубже, умнее и дерзче, чем я считал. Я рад. Ты же не один такой. Теперь и умирать не страшно: вижу, не весь дух выбили из наших людей. Эту тетрадь можешь забирать с собой. Потом я много чего тебе расскажу, если Аллах продлит наши дни.

Как назвать эти записи? Это, не повесть, не поэма и не философский трактат. Тут всего понемногу из многого пережитого, чистого и честного. Студент подумал, что вернее и честнее всего будет назвать это натурально «Тетрадь записей мстителя, поэта и мыслителя Чанги Каци» (В скобках даны краткие комментарии. На первом листе очень странные записи, тут даже арабские буквы употребляются.