Ослепленные Тьмой

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. РЕЙН

Я швырнул мелкого баорда в угол своего шатра и снял с себя тяжелую накидку и меховую куртку.

Звереныш шипел, как и его собратья, скалился и показывал когти. Вот-вот бросится.

До сих пор понять не могу, откуда у них малец появился. Дочки Сивар давно вышли из детородного возраста, а она о мелком заботится, как своем детеныше. Что в нем ценного такого.

Посмотрел на мальчишку — стоит в углу на четвереньках и смотрит на меня исподлобья. Брови светлые, косматые, глаза яркие, и даже через грязь видно, насколько белые у него волосы.

Ухмыльнулся, баорды, поди, лассарку оттрахали, и она родила. Но обычно чужаков в племени не держат, а чужих женщин сношают всем отрядом. А потом… думать о том, куда они девают мертвецов, сейчас не хотелось, в животе урчало, и снаружи доносился запах жареного мяса. Женщины готовили ужин. Словно в ответ на мои мысли полог шатра приподнялся, и показалась голова Суры, моей любовницы. Она принесла в глиняной миске мою порцию от туши дикого кабана и наливку из терна в массивной кружке.

Малец тут же зарычал по-звериному, выгнулся. Стал в боевую стойку. Женщина с испугом на него посмотрела, но я протянул руку, схватил ее за запястье и забрал свой ужин.

— Не дергайся. Он маленький и не опасный.

— Волком смотрит. До кости прокусить может. Баорды ядовитые.

С испугом сказала Сура, я схватил ее за задницу и сдавил.

— Рядом со мной боишься чего-то?

— Ночью приду… мой господин.

Поклонилась, хватая меня за руку и прижимаясь к ней губами.

— Сегодня спать не будешь со мной. Луна пришла. Как на убыль пойдет, сам к себе позову и выдеру.

Опустила глаза, залилась румянцем. Она примкнула к нам после освобождения одной из деревень от солдат. Всю ее семью живьем сожгли лассары. Она пряталась в погребе несколько недель и начала пухнуть от голода. Я сам ее нашел и вынес на улицу. Сам дал имя Сура. Иногда она напоминала мне верную собачонку. Всегда рядом. По первому зову бежит и тут же преклоняет колени, целует руки. Всегда покорная, готовая на все ради меня.

Не знаю, ради меня ли, или ради теплого места рядом, моего расположения и тех привилегий, которые давала роль моей шлюхи. По ночам, после любовных утех. Она ложилась ко мне в ноги и спала до первых лучей солнца, а затем мчалась готовить мне завтрак. Я к ней привязался, как привязываются к домашним животным. В постели покорная, на все согласная. Выполняет все мои прихоти молчаливо и с радостью и кончает очень тихо с мышиным писком.

— Иди.

Покорно ушла, а я посмотрел на мальчишку. Смотрит на меня, как я ем, и мне слышно, как у него в животе урчит. Швырнул ему кусок мяса, и он поймал на лету, вгрызся маленькими белыми зубами. Они ровные, аккуратные. Явно не баордские.

— По человечески говоришь? Или не учила тебя бабка?

Молчит и кость обгрызает по-звериному жадно, быстро, оглядываясь, чтоб не забрали. Может, Сивар и заботилась о нем, но у баордов свои законы, и с трех лет дети еду сами себе добывают, а не смогли добыть, могут и с голоду помереть. Естественный отбор.

Мальчишка явно несколько дней не ел. Худой, кости все наружу торчат.

— Зверушку себе завел?

Дали вошла без предупреждения. Посмотрел на нее, протянул кружку с терновкой, и она тут же выхватила, жадно осушила до дна. Внутри защемило от неверия, что вот она передо мной. Дали моя. Сестренка младшая. Единственная кровь и плоть моя. Все, что от семьи осталось, и другой никогда не будет. Навредит ей кто — кости живьем грызть буду.

— Ну что? Есть новости?

Бросила мне на колени свернутые бумаги.

— Карта. Все расположения войск врага. Можем двигаться в путь. Все посты обозначены крестами. Если по болотам пойдем, пять отрядов минем.

Саанан меня раздери. Да это же…

— Твою ж…

— Даааа, брат, да. Каждая лассарская задница здесь помечена.

— И как? Как ты это добыла? Чего нам это стоило?

Отвернулась, прошла через весь шатер, остановилась спиной ко мне.

— Какая разница. Любую цену бы заплатила.

Смотрел на нее, и от гордости распирало, раздирало грудную клетку. Сдохну, если достойная замена будет. Настоящая велиария. Воин. Боец. За свой народ жизнь отдаст.

— Лори мою видел?

И тут же тряхнул головой. Напомнила лишний раз… о том, что не все, как надо… и не будет никогда после того, что она пережила. Но не мне ее судить. Лишь бы счастлива и жива была. Пусть хоть с бабушкой Саанана спит или сношает сестру самого Иллина.

— Последний раз в лазарете видел, больных горячкой отпаивала.

— Нет ее там.

— Поссорились?

— Да… можно и так сказать.

Да, крепко лассарская велиария держит Дали в своих белых ручонках. Саму душу заполучила.

— Остынет и вернется.

В углу завозились, и мы оба обернулись — мальчишка из-под шкур смотрел на нас обоих с любопытством и страхом.

— Откуда притащил?

— У баордов забрал. Сивар, старая падаль, отказалась говорить со мной. Это их пацан.

Дали подошла к мальчишке, а он назад отпрыгнул и зашипел. Она наклонилась, и он тут же застыл, глядя на нее. Но не от страха, а скорее, от любопытства — рассматривает, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.

— Не баорд он. На лассара похож. Выбрось его. Зачем он тебе?

— Пусть Сивар скажет мне про гайлара, и верну его ей.

— Какого гайлара?

Дали обернулась ко мне.

— Здесь есть еще один волк. Молодой. Я его вчера ночью видел.

— Ясно. Ищешь нам подобных? Гнать их надо, а не искать.

— Он совсем юный. Хочу знать, кто его создал… Если они рядом, то нужно выведать — насколько опасны.

— Играйся со своим зверенышем. Я пойду Лори найду перед тем, как луна взойдет. Через пару дней метель закончится — и уходим отсюда.

Ночью постелил пацану шкуры, но он лег на голый пол, поджав под себя руки и ноги. Пацана накрыл своим плащом и костер развел, обложив камнями очаг. Во сне маленький баорд выглядит совсем младенцем, губы выпятил, брови нахмурил, и мне его лицо кажется смутно знакомым. Как копия чья-то, но чья — понять не могу.

Глаза прикрыл. Сколько ему лет? Около пяти? Если сука красноволосая не солгала, то у меня был сын, и сейчас ему могло исполниться столько же. Только о ней подумал, и болью горло перехватило, как будто горящий уголь проглотил, и он тут же все внутренности обжег. Каждая мысль о ней отрава ядовитая.

Вскочил с пола и откинул полог шатра. Луна скоро из-за туч выйдет и к себе позовет. Уходить пора в лес.

Пусть и знают в отряде кто я, но показывать им, как волком становлюсь, лучше не надо. Страх страху рознь. Суеверия порождают опасный ужас, не нужный мне сейчас.

Вышел из шатра, выпрямился, посмотрел на небо в ожидании Луны… и вдруг из шатра звуки странные услышал. Откинул полог, заглянул — мальчишка по полу мечется, ногой с веревкой дергает, пока не выдрал колышек из земли. Я нахмурился, всматриваясь в полумрак и не веря сам себе. Из темноты на меня смотрят горящие фосфором зеленые глаза гайлара.

— Луна, — сказал тихо совершенно человечьим голосом. — пришла.

Я смотрел, как он обращается, с неким восхищением, с долей благоговейного трепета. Это было нечто особенное и неповторимое в своей ужасной красоте. Я впервые тесно общался с ребенком… Он вызывал во мне любопытство, иногда раздражение и нечто очень странное, разливающееся кипятком под ребрами, согревающее мое сердце, покрытое струпьями льда и коркой изморози.

И в то же время понимал, что ему здесь не место. Его надо убить или прогнать с территории. С нашей с Далией территории. И самым верным будет первый вариант. Самым правильным. Никакой конкуренции. Сегодня маленький звереныш умрет. И это более чем гуманно. Взять с собой я его не могу, вернуть баордам — значит, отдать им мощнейшее оружие. Рано или поздно этот белый Гайлар станет нашим врагом. И меня царапает острым, ржавым лезвием сожаления. Как будто внутри все скукоживается, жмется, как горящая бумага.

Люди не знают о нас, так и должно оставаться. Заманить его к озеру, которое едва затянулось льдом, и отправить под воду. Вот, что я собирался сделать. И повел его туда заснеженными лесными тропами. Повел с гадским ощущением, что обманываю ребенка, с гадским пониманием — малыш мне доверяет. Но какая жалость в звере безликом? Нет ее давно. Ни жалости, ни любви. Ничего. Только законы стаи, только благо нации. Я уже жертвовал ради своей слабости и никогда себе этого не прощу.

"Хочешь мяса? За мной" мысленно обращаясь к нему, набирая скорость, видя, как малыш перепрыгивает по снегу и бежит следом, перебирая маленькими лапами. Свернул к чаще и потерял его из вида. Остановился, озираясь по сторонам, принюхиваясь, пытаясь понять — здесь ли он или сбежал. Надо было загрызть его, как только вошли в лес. Но от одной мысли о том, что под клыками примнется мягкая шерстка, стало не по себе.

Сбоку раздался шорох, и белый клубок выкатился ко мне под лапы и тут же заскользил по снегу, пытаясь убежать. С неверием понимаю, что он играется. Бегает между деревьями, цепляя кусты белыми боками, сбивая снег, фыркая и падая на спину, чтобы кататься и дергать конечностями, потом снова подбегать ко мне и с опаской поглядывать косым взглядом, чтобы снова ошалело дернуть с места и прыгать вокруг деревьев. Маленький глупыш.

Человека я учуял сразу. Лассарского лазутчика, отбившегося от отряда, который я уничтожил несколько лун назад. Человека учуял, а ловушку не увидел. Волчонок угодил в нее на полной скорости, упал на одну из заточенных палок, она пробила ему бок. Лассар приближался, а я топтался у края ямы, смотрел, как малыш мечется, как жалобно скулит и смотрит на меня с надеждой и тоской.

Оставить здесь. Отдать на растерзание человеку и уйти. Быстро и справедливо. Лассар убьет волчонка из лука, снимет шкуру и бросит тушку. Потом ее найдут тени, и она растворится во мраке. Посмотрел прощальным взглядом и сделал несколько шагов назад. Он жалобно завыл, призывая меня, а я развернулся и побрел прочь.