Ослепленные Тьмой

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. РЕЙН

"— Она сказала, что у вас был сын…

И голос Даната взорвался красным маревом адской боли в висках. Если бы мне сейчас разрезали живот и вывернули кишки, боль была б не столь оглушительной.

— Он умер от оспы у нее на руках и похоронен в Нахадасе при Храме.

Я стиснул челюсти так, что захрустели зубы. Меня слепило кровавыми вспышками, сжигая внутренности ядовитой кислотой, и я чувствовал смрад своего горящего мяса.

— Ложь… — едва выдавил и закрыл глаза.

— Она просила спасти его отца и клялась в безумной любви к тебе… ее горе было искренним. Я видела безумие матерей, потерявших младенцев. И ее безумие плескалось у нее в глазах… Отпечаток смерти, после которой частица женщины умирает… Может, она и не лгала… но именно поэтому я пошла за ней. Мне казалось, что предать отца своего мертвого сын она просто не способна.

Дали усмехнулась, и ее смех отозвался во мне еще одной сквозной раной в груди.

— Я ошиблась… как я могу винить в этих ошибках тебя? Если даже я поверила лживым речам твоей шеаны?

— Ложь… у нее не могло быть сына… не могло, я бы почувствовал, я бы знал.

— Иногда, когда люди трахаются, Рейн, у женщин рождаются дети. Они могут быть нежеланны и ненавистны, но они все же появляются на свет.

— Я уже давно не человек. Как и ты. И я не верю этой сказке. Придуманной для того, чтобы ты сжалилась над ней и поверила."

И перед глазами крест могильный, гроб бархатный и мелкие кости в нем, принадлежащие человеку и… грудь раздирает когтями разочарования. А ведь я был бы рад даже мертвому сыну… как бы чудовищно это не звучало. Был бы рад знать, что она не солгала…

Волчонок снова завыл, и я сам не понял, как развернулся обратно, набирая скорость, как мчался во весь опор на лассара, склонившегося над ямой. Как вгрызся ему в затылок и оторвал голову, и завыл, задрав окровавленную морду, призывая сестру. Услышит. Зов слышат все. Он пугает остальных зверей и сгущает мрак, создавая ауру, тянущую родную кровь словно клещами. Один гайлар найдет другого за долгие мили пути.

Потом я прыгнул в яму, туда, к нему. Ловко приземлившись между кольями, я наклонился над волчонком, выдергивая из его тельца штырь, а он вдруг лизнул меня в морду и жалобно заскулил. Я зарылся мордой в его мех, успокаивая и тыкаясь носом ему в нос.

"Сейчас вытащу тебя… Дали поможет. Терпи"

Наклонился и принялся зализывать его рану на боку, залечивая слюной, закрывая края. Неглубоко. Порвало только кожу и слегка задело ребро. Вой волчицы послышался издалека, как и хруст веток под ее лапами. Взвыл в ответ. Призывая к себе.

Черная морда с заостренным узким носом склонилась над ямой, сверкнули зеленью глаза.

"Два идиота"

"Тащи ветки"

Длинные палки падали на дно ямы, пока Далии наконец-то не удалось скинуть длинное бревно, которое стало под наклоном от края ямы до дна.

Схватил волчонка клыками за шкирку и потащил наверх, соскальзывая лапами по мерзлой коре, глядя в настороженные глаза своей сестры, понимая, что могу упасть и напороться на штыри, но упрямо карабкаясь вперед. Несколько раз чуть не сорвался, и Далия испуганно подалась вперед. Из-под ее когтей посыпались комья земли вниз на дно. Нервничает, смотрит то на меня, то на бревно.

Дерево подо мной застонало, начало трещать, и волчица заметалась, забилась, поскуливая и часто дыша. Но назад пути нет. Остается только попытаться выпрыгнуть вверх, но при этом бревно может разломаться, и мы рухнем вниз.

"Не смей. Просто иди. Тихо. Постепенно. Не смей прыгать, оно не выдержит толчка".

Но я видел, как трещина идет вперед, как разламывается кора на глазах. Оттолкнулся изо всех сил и взметнулся над бездной, зацепился лапами за дерен. Дали схватила меня за лопатку зубами и потащила наверх изо всех сил, упираясь лапами в землю.

С диким рыком мы вывалились наружу и так и остались лежать в снегу некоторое время. Пока не увидел, как волчица склонилась над малышом, оскалилась, всматриваясь в его морду. Еще секунда, и она перегрызет ему горло. Я бросился между ними, оскалившись и подняв холку.

"Чужак. Таков закон стаи. Ему в ней не место"

"Я — альфа, и мне принимать законы. Наша стая состоит из двоих. А может быть трое. Когда-нибудь он нам пригодится"

"Он должен умереть. Это не наш род. Не наше племя"

"Сначала тебе придется убить меня"

Злобно смотрит мне в глаза. Я знаю, что она права, но тронуть пацана не могу. Вспоминая, как спас меня…

"Я обязан ему жизнью. Прими мое решение. Смирись. Он не уйдет"

Далия еще несколько секунд смотрела мне в глаза, потом отступила.

"Поступай, как хочешь. Но я никогда его не приму"

"Примешь. Таков мой приказ"

"Да, мой Велиар" — скорее с сарказмом, чем с истинным подчинением. Но она покорится. Есть иерархия, и она знает об этом.

Она ушла обратно в лес, искать Лори, а я остался возле волчонка, зализывать его бок и охранять в норе, под огромным дубом. Когда луна исчезла за облаками, я знал, что, скорее всего, он не выживет. Обращение в человека убьет его.

Он выл и скулил от боли, а я смотрел на него, и меня всего скручивало в унисон. Как будто мои кости ломались снова в первый раз, как будто трещали челюсти, и кровоточащие ребра становились на место в грудную клетку, превращаясь в скелет человека. Когда обращение было завершено, мальчик затих, а я шумно выдохнул и зажал переносицу двумя пальцами. Грудь сдавило железными обручами, в висках пульсировало болью. Его тело нужно будет тащить к озеру и отдать теням. Нельзя оставлять в лесу. Кто-то может найти. Наклонился, чтобы дернуть покрывало вверх и накрыть с головой. Задержал взгляд на белокожем личике, на длинных светлых ресницах и пухлых губах… какого Саанана так жмет в груди, так саднит. И это чувство, что мне знакомы эти губы… что-то неуловимо знакомо в его чертах. Я бы мог привязаться к нему. Мог бы любить, как своего сына.

— Я… хочу… остаться… с тобой.

Резко поднял голову и склонился над мальчишкой, став на одно колено. Ах ты ж маленький сученыш. Живой. Открыл бирюзовые глаза, смотрит в мои. Впервые вижу его так близко.

Обратно нес на руках, укутав в свой плащ, чувствуя какой-то саананский триумф в груди. Как будто среди вакханалии смерти мне удалось отодрать с того света что-то важное и светлое.

Когда вернулись, Дали смотрела на меня исподлобья, пропуская в шатер с мальчишкой на руках.

— Тебя ждет гонец, — сказала она и задернула полог, а я положил мальчика на шкуры, накрыл потеплее. Сам не понял, как провел пальцами по мягким белым волосам. Я могу быть кем угодно, во мне может плескаться вся ненависть этого проклятого мира, но я еще не опустился так низко, чтобы начать убивать детей только потому, что в будущем они станут моими врагами. Когда станут — тогда и убью.

Гонца впустили, когда я переоделся и устроился у костра с кружкой горячего эля, вытянув ноги к пламени, ощущая, как тепло обволакивает зудящие ступни. Гонец упал на колени и приник губами к моей руке. Измотанный, уставший, выбившийся из сил. Что-то в его облике заставило меня дернуться, податься вперед и сдернуть капюшон с его головы. От неожиданности я зарычал и стиснул рукой волосы гонца, стиснул и наклонился к нему вниз, ударяясь лбом о его лоб, дрожа от узнавания.

— Чтоб я сдох. Сайяр. Саанан раздери тебя, сукин ты сын.

Сайяр схватил мои руки и крепко сжал, прижимаясь к ним лбом. Его пальцы, с заросшими лунками из-за отсутствующих ногтей, покрытые мелкими шрамами, тряслись, и сам он не мог сказать ни слова. Как и я. Он пропал почти пять лет назад. После последнего боя мы так и не нашли его тело, и я решил, что мой верный друг, мой воин погиб в том страшном бою. В котором мы растеряли почти все наше войско. Но он провел страшные пять лет в плену у лассаров. В клетке. Как зверь. И его рассказ не просто ужасал, а заставлял содрогаться от дикого ужаса.

— Где ты был? Говори. Саанан тебя разорви. Где ты был, друг?

Молчит, смотрит на меня, лицо перекошено, брови сошлись на переносице, а потом рот открыл, и я дернулся назад. Твою ж мать. Там пусто… там нет языка.

— Суки проклятые. Тваааари.

Я рывком обнял его за плечи, затряс, сдавливая худое тело, сжимая сильно. Лассары отрезали ему язык. Позже, после того как его накормили, дали помыться и переодели, он взял бумагу и остро заточенную палку, заменявшую в дороге перья, и писал для меня свою жуткую историю разведенной в талой воде золой.

Три года плена провел в дороге с Маагаром. Их таскали следом — рабов, пушечное мясо, ремонтников. Они готовили есть, рубили дрова, рыли траншеи, становились живым мостом на переправах и болотах. Вместо убитых лошадей тащили повозки, вместо ковров ложились под ноги своим господам, чтобы те не испачкали туфли и сапоги. Выживали сильнейшие. Выживали те, кто мог идти по чужим головам, отбирать чужой хлеб и лебезить перед лассарами.

Сайяр практически умер, но ему повезло. Женская половина двора Маагара переехала в Болхаос, ближе к Тиану, и там требовались ремонтные работы. Военный поход Маагара был окончен, и почти всех выживших отправили на строительство и ремонт дворца в Болхаосе.

Изможденных рабов начали кормить намного лучше. Лассарские женщины оказались менее кровожадными, чем их мужья, братья и отцы, но намного более похотливыми. Не видевшие месяцами, а то и годами, своих мужчин лассарские знатные шлюхи охотно ложились в постель со своими рабами, исступленно сосали их члены, раздвигали ноги и устраивали вакханалии разврата. Самым интересным и увлекательным представлением были совокупляющиеся рабы и рабыни в постановочных нарядах. За отказ заниматься любовью с какой-либо знатной десой могли отрезать яйца или лишить всего достоинства дамскими ножницами.

Работникам приносили еду, воду, вино. Их одевали и отводили мыться в велиарские бани. Их холили и лелеяли, как игрушки.

Она пришла к нему сама — Арлетта деса Вийяр. Тогда он не знал, кто она. Называл десой и ремонтировал потолок в ее спальне, натягивал драпированную ткань по углам и заколачивал деревянными рейками, которые потом будут вскрываться золотой краской. Сайяр вырос в доме кормилицы, а ее муж был лучшим плотником в Адоре. Женщина, не стесняясь раба, скинула тунику и вошла в золоченную ванну. Пока служанка омывала ее тело, она расспрашивала Сайяра о его жизни и о том, кто он такой. А он… ему нужен был шанс вырваться на волю, но сделать это в тяжелых браслетах и ошейнике с шипами, запаянными наживую без возможности снятия, не так-то просто. Если заполучить такую покровительницу, как сама деса Вийяр, то, возможно, с раба снимут все это железо.

Они стали любовниками — велиара Лассара и он, жалкий раб. И со временем обычная похоть сменилась настоящей страстью… а одна мысль о том, что он трахает жену самого Маагара, ставит ее раком и пользует во все отверстия, сводила с ума. Особенно нравилось, как она с причмокиванием глотает его семя, и как поддает бедрами и хватается за его член, когда он пускает струи внутрь ее полного, розового тела. Арлетта хотела бежать вместе с ним. Ее муж не входил в спальню более трех лет. Его многочисленные любовницы грели ему постель. Она лишь всходила на трон и сопровождала его в важных поездках.

Все изменилось в один момент. Проклятый Вийяр вернулся с поездки. Устроил пиршество. Рабов согнали в подвал и лишили тут же всех привилегий. Особо разговорчивых нашли потом утром в реке, с распоротыми животами и глотками. Таким образом "добродушные" десы скрывали следы своих преступлений.

В полночь Сайяр как всегда ждал свою любовницу, но она не пришла. Утром раба схватили и швырнули в темницу. Он бился там, как раненый зверь, сходил с ума от мысли, что кто-то догадался о его связи с велиарой, и теперь монстр муж пытает несчастную. Несколько дней неизвестности, пока не выволокли его на площадь. Несколько дней, в течение которых он наблюдал, как сбрасывают с нижних окон замка тела в ров, как исправно работают лопатами могильщики, как женщины в длинных плащах рассчитываются мешочками и уезжают в своих золоченных каретах. Вот она — цена плотских услад с врагинями.

Пленного валласара осудили за воровство и сквернословие. Ему отрубили все пальцы на правой руке и отрезали язык, а также оскопили. А на троне, рядом с велиаром сидела Арлетта и равнодушно смотрела, как казнят того, кому она признавалась в любви. Псы грызлись за куски его плоти, а он мычал от боли и смотрел на нее, на бледное лицо, на большие и красивые глаза… смотрел и понимал, что это первая женщина, которую он убил бы ни в чем не раскаиваясь.

Сайяра вывезли в поле и выкинули умирать, истекающего кровью, но морозы застудили кровь настолько, что не возникло гангрены и заражения. Он полз в лес, ел снег, спрятанную под ним сухую траву и снова полз, пока не наткнулся на отряд баордов. Попрощался с жизнью в очередной раз.

Старая мадорка выходила его, зашила культю языка, прижгла раны на руке.

Она просит, чтобы волк не тронул малыша-волчонка и обошел стороной лагерь баордов. Просит перемирия.

Я отшвырнул бумагу и опустился на колени перед Сайяром, убрал волосы с его бледного, осунувшегося лица.

— Пощадим баордов. Я рад, что ты вернулся. Твое место рядом со мной всегда свободно, и не имеет значения, что теперь ты не держишь меч в руке. Будешь рядом, будешь советником. Мне жаль, что ты все это пережил. Найдем каждого, кто причастен к твоим страданиям, и накажем так, как захочешь ты.

Сайяр подскочил с колен и схватил мой тяжелый меч другой рукой. Ловко подбросил в воздухе и поймал за лезвие. Я усмехнулся и хлопнул его по плечу.

— Значит, вернешься на свою должность.

Сайяр оглянулся на полог шатра, а потом протянул мне бумагу, перевязанную тонкой тесьмой, с печатью дома Вийяров.

— Что это?

Кивнул на бумагу. Вензель обжег мне пальцы, но я все же вскрыл письмо и дернулся, как от удара, увидев ЕЕ почерк.

"Я, Одейя дес Вийяр, приветствую тебя, велиар островов, деспот-варвар и хозяин южных земель Кхуд Триркрах, и один из красивейших мужчин мне известных в этом мире. Мой Великий брат, Велиар Континентов, Владыка земли, наследник Ода Первого, Маагар Второй, передал мне твое послание, подарки и предложение. Я думала несколько долгих лун, пока не приняла решения, что такой доблестный, смелый и могучий воин достоин стать моим мужем. С радостью надену твое кольцо на палец и взойду на брачное ложе, подарю тебе сыновей…"

С яростью отшвырнул письмо и взвыл, заорал так, что голосовые связки от напряжения завибрировали. Зажав голову и стиснув кулаки.

— Неееееет. Аааааааааааааааааааааа.

Сайяр молчал, опустив голову и глядя на ядовитый листок, выпавший из моих пальцев. Поднял его и молча протянул мне, но я подбил его руку так, чтобы лист снова выпал. Мою грудную клетку сдавило тисками, ее раздробило на осколки. Сайяр снова сунул бумагу мне в руки.

— Уйди. — прошипел сквозь зубы, но он развернул бумагу и ткнул куда-то пальцем.

Превозмогая боль, стараясь не разлететься на части, удержаться на ногах, я опустил взгляд и прочел дальше.

"Завтра в полдень я, вместе с эскортом, выезжаю к тебе навстречу и буду рада лицезреть жениха своего, и провести с ним время в Лазоре, в доме на горячей воде, где мы сможем скрепить наш союз устными обещаниями и обменяемся кольцами, а затем я последую за тобой".

Сдавил бумагу, смял в ладони и пошел к выходу из шатра, распахнул полог:

— Всем собираться, сворачиваем лагерь. Утром уходим в Лазор. Быть готовыми к смертельному бою с островитянами.

Сайяр вцепился в мою руку, заставив обернуться и прорычать.

— Никакой помолвки не будет. Это моя сука. И она вернется ко мне. Лизать мои ноги.

А ведь могла стать моей женой. Почти ею стала, и все было бы по-другому. Все было бы не так, если бы в тот день она не убила Фао, а сказала мне проклятое ДААА.

— Мне нужно прочесть молитву отречения ниаде, а она должна поставить свою подпись под ним. Нам нужно остаться у алтаря одним.

Ниада усмехнулась, зная о ритуале и ожидая именно этого. Когда все отступили назад, и они остались с астрелем одни в центре пятиконечной звезды, он подошел к ней и откинул вуаль с ее лица.

— Предатель, — прошипела она, едва слышно.

Но мой волк услыхал… Он насторожился, и все мое тело сжалось от предчувствия, которое я гнал прочь.

— Всего лишь хочу выжить и вам советую того же.

Фао пафосно поднял глаза к потолку и, сложив руки на груди, начал говорить свою речь об отречении, оставляя паузы для ее "да". Орошал ниаду водой, окуная пальцы в золотой чан и ступая по каждому лучу звезды.

А она, хитрая дрянь, лишь ждала, когда он подойдет слишком близко, чтобы оросить ее лицо и провести по нему пальцами. Наконец-то Фао встал напротив Одейи, удерживая в одной руке чашу с голубой водой.

— Ты отказываешься от благ небесных, от своего призвания, чтобы вручить себя смертному мужчине. Такова твоя добрая воля и выбор, и Иллин наш Великий примет твое решение, так как великодушие и доброта его бесконечны. Согласна ли ты, Одейя дес Вийяр, стать частью дома Даалов, стать частью от крови его и плоти, отрекаясь от Рая ради сотворения новых жизней и во имя Иллина? Клянешься ли в вечной верности и любви Рейну дас Даалу?

Я вместе с ней смотрел в маленькие глазки астреля, потом ниада опустила взгляд. Это потом я понял, что она смотрела на его толстую шею, прикрытую воротником расшитой сутаны, где под подбородком, ближе к уху пульсировала вена. Мой волк ее тоже видел. Но научился не обращать внимание на кровообращение людей. Фао явно нервничал, и ниада тоже. Запах их бушующих эмоций сплелся в единый клубок.

По зале прошел легкий ропот от того, что невеста тянула с ответом. Подняв глаза, она посмотрела астрелю в лицо.

— Конечно, ваше Преосвященство…

Глазки астреля блеснули триумфом, и он удовлетворенно кивнул, а она в этот момент прокричала:

— Конечно же, нет. Будь ты проклят.

И вонзила гребень в его дряблое горло с такой силой, что я буквально сам почувствовал, как зубья вошли в плоть, словно в масло, с характерным треском разрывая кожу.

Тишина воцарилась на секунду, пока астрель оседал к ногам женщины, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег, харкая кровью и хватаясь за ее платье окровавленными пальцами.

Вокруг раздались вопли и крики… но я их почти не слышал, а ниада с безумным триумфом смотрела на подыхающего у ее ног астреля.

Когда я схватил ее за запястье, сжимая до хруста, она медленно повернула голову и встретилась с моим взглядом из-под кожаной маски, продолжая улыбаться и тяжело дышать, процедила мне в лицо:

— Вот тебе мой ответ, Даал — НИКОГДА.

Это был жестокий удар. Под ребра, в самое сердце.

А потом мои губы растянула усмешка, похожая на оскал…

— Это был ТВОЙ выбор, Одейя дес Вийяр. Вместо моей жены ты станешь моей рабыней.

Я поднял взгляд на орущих гостей. Кое-где опять слышались вопли "сжечь шеану".

— Лассарка сделала свой выбор. С нее будет срезана метка ниады, она будет заклеймена, как велиарская рабыня и отныне станет моей собственностью и собственностью Валласа. Если ее отец захочет, он сможет ее у нас купить после того, как она познает все прелести рабства и надоест мне, как наложница.

Только этого никогда не случится… она мне не надоест, она не исчезнет из моей памяти, из моего сердца, из моего мяса и из моих костей. Она живет во мне, став частью меня самого.