Ослепленные Тьмой

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. РЕЙН

Мы подбирались к Лазору со стороны леса, никто не знал, сколько там воинов сопровождает кортеж самого Маагара. Разведчики не смогли подойти ближе, слишком опасно, а мне нужен каждый человек. На счету все, даже подростки и дети. Мне нужна информация о том, сколько их там, чтобы знать, можем ли мы напасть сейчас или это слишком рискованно.

— Что ты собираешься сделать? Напасть на отряд? Там тысячное войско. Мы бессильны против них.

Дали, нервная из-за исчезновения ее любовницы, металась у костра туда-сюда, она не спала уже несколько ночей, и казалось, ее разум горит в отчаянии и бессилии.

— Я пойду на переговоры. А потом решу, что делать.

— Это безумие. Он не станет встречаться с тобой.

— Значит, нужно сделать так, чтобы стал. Кто его приближенный? Советник? Любовник? Любовница?

Сайяр схватил бумагу и начал быстро писать, потом ткнул ее мне под нос.

— У него нет любовницы. Но ему дорог его советник Мафа. Мерзкий карлик, которого он привез из последнего похода.

— Что за карлик?

— Неизвестно. Он нашептывает ему на ухо, и тот принимает решения. Никто из людей его не видел. Только самые приближенные.

— И как нам достать этого карлика?

— Каждое утро Маагар проводит ритуал молитвы Иллину. И карлик вместе с ним. Он возлагает на его голову венец из прутьев рябины и поджигает сухую траву, выложенную вокруг велиара. На этом ритуале они всегда одни. Стража шатается поблизости, но держат дистанцию. После ритуала Мафа убирает сам… Я могу его схватить. Я бы с удовольствием скрутил ему шею… это он нашептал о казни жены Маагара и моей.

Я встал с бревна, обошел костер несколько раз.

— Слишком опасно. Ты важен и нужен мне, как воин. Если не выйдет, то ты умрешь.

— Выйдет. Я принесу тебе эту мелкую тварь, и ты сможешь назначить встречу с Маагаром. В обмен на него.

— Будешь вести переговоры… — спросила Далия, — и о чем ты с ним договоришься? Обменяешь свою шеану на мир и забудешь о кровной мести?

Она читала мои мысли… да, я собирался предложить Маагару мир, обменять Одейю на гарантию окончания кровопролитья, хотел предложить нечто, от чего Маагару было бы сложно отказаться… но…

— Да? Серьезно? Я угадала. Какое гадское разочарование. Как горько оказаться правой.

Усмехнулась и швырнула в костер толстую ветку.

— А что дальше? Простишь ей все, и вы заживете долго и счастливо? Или убьешь ее? Или запрешь в подвалах Адора?

Я повернулся к ней и схватил ее за плечи.

— Насколько ты хорошо меня знаешь, Дали? Или твоя страсть к маленькой лассарке, которая тебя бросила, застит тебе разум?

Сестра отбросила мои руки.

— Маленькая лассарка исчезла. Она не бросила меня. Ее кто-то похитил, и я узнаю кто. Пока ты будешь заниматься своими планами о мире, я найду свою женщину и устрою лассарам войну сама.

Наши взгляды скрестились, и я ощутил неприятный холодок вдоль спины. Как будто в этот момент Дали стала чужой. Отдалилась от меня на сотни миль.

— Я долго была на твое стороне, Рейн. Долго терпела и ждала, когда ты одумаешься. Верила в твою ярость, верила в твою жажду мести. Но я ошиблась. Только она ведет тебя, только она движет каждым твоим поступком. Отныне нам больше не по пути. Я ухожу своей дорогой, вместе со своими людьми. Вместе с тем, кто пойдет за мной и будет убивать лассаров и дальше.

— Это твое право.

— Да. Это мое право. Мне жаль, если когда-нибудь из-за нее я столкнусь с тобой на поле боя.

— И что ты сделаешь, когда это случится?

Она долго смотрела мне в глаза, а потом тихо со слезами сказала:

— Сломаю свой меч и позволю тебе убить себя…

— Я не смогу… к тому моменту мой меч уже давно будет сломан.

— Прощай, Рейн.

— Прощай, Дали.

— Я люблю тебя. Но не могу иначе.

— Я тоже люблю тебя. Будь собой… не ломай себя даже в угоду мне.

Мы быстро обнялись, а потом она схватила меч и пошла в сторону лагеря. Я посмотрел на Сайяра, а он на меня. Потом протянул мне руку в знак того, что он со мной.

Мы разделились почти пополам. Многие ушли за Дали, так как свято верили в ее дело и боготворили ее. Остальные остались со мной. Я провожал ее отряд долгим взглядом, пока огонь факела замыкающего не исчез в туманной ночной дымке. Я не знал, куда она ушла, я не знал, встретимся ли мы снова, но я и не мог ее удерживать. Если сужено, то судьба столкнет нас снова… а если нет, то пусть Дали найдет свой истинный путь или вернется ко мне.

Мой волк жалобно завыл и услышал такой же тоскливый вой ее волчицы…

Жалел ли я? Скорее нет, чем да. Я предвидел, что рано или поздно наши пути разойдутся, и оставлял за Дали право на выбор, какой дорогой пойти. Одно жгло сердце — она меня больше не знала. Она ослепла в своей ярости и потере. Она видела меня тем, кем я на самом деле не являлся.

Сайяр вернулся ближе к ночи. Вернулся с каким-то свертком через плечо. Сверток вертелся, дергался и мычал. Тот бросил его на пол, придавил ногой и стянул мешок. Я отшатнулся, увидев мелкое существо. Горбатое, с кривыми ногами и сморщенным лицом старика.

— Ты кто? — спросил и ткнул в него пальцем. — Говори, или поджарю на вертеле, как кролика.

— Ммммм… ммммм…

Показал на свой рот и развел руками.

— Ты сказал, что он говорит и что-то шепчет Маагару.

Сайяр схватил карлика за шкирку, опрокинул на спину и лезвием ножа заставил того открыть пасть. Как я и думал, у карлика отсутствовал язык.

— Саанан тебя раздери.

Пнул старика и толкнул ногой табурет. Допросить не выйдет. Как и неизвестно — имеет ли этот мешок с ногами какую-то ценность для своего хозяина.

Сайяр быстро что-то написал на бумаге и протянул ее мне.

— Утром можно отправить гонца с его пальцем.

И кивнул на карлика.

— Для начала отстриги ему бороду. Если не поможет, отрежем и пальцы, и руки, и ноги. Свяжи его, пусть сидит до утра.

Мне впервые за долгое время снилась она. Раньше не приходила, как не звал проклятую, как не манил, как не думал о ней, чтоб извести свой мозг и увидеть хотя бы во сне, но не шла.

Увидел ее сквозь туман. Как будто по реке ко мне идет. Голая, цепями обвешена, руки тонкие тянет и шепчет.

— Проснись… Рейн… проснись… проснись.

Как проснуться, если к ней всем телом, всем мясом и костями. Я слышу, как их корежит. Видеть хочу ближе, руки ее хочу в свои взять и в лицо просмотреть. Увидеть, что оно настоящее.

— Проснись… спаси его… спаси… сейчас.

— Кого спасти? Кого, девочка-смерть? О ком просишь?

— Его… в груди болит, сердце стынет… спасиииии… родного… маленького… спасиии…

Я руки к ней протянул, хотел поймать ее запястья тонкие, а она растворилась в дымке, и я заорал от бессилия, от ярости, от ненависти. Глаза резко открыл и заледенел от ужаса.

Карлик над детским ложем стоит, сгорбленный, руки скрюченные протянул, наклонился над Роном… в темноте глаза белесые сверкают, и мне бормотание слышно.

— Во имя Иллина… калсамбадере… дерекасамба… далмо сунгуре…

Бормочет безъязыкое нечто на древнем языке, неизвестном мне ранее. И я вижу, как тельце Рона выгнулось. И за пальцами карлика что-то белесое изо рта малыша тянется.

Убить карлика — значило потерять возможность встретиться с Маагаром.

"Спаси маленького…"

Меч свистнул в воздухе, и голова Мафы покатилась по земле. Рон выгнулся и замер в неестественной позе.

— Ммммммм…

Сайяр вскочил с ножом в руке. Смотрел то на меня, то на ребенка, то на труп карлика. От мертвой головы в разные стороны черная паутина расползалась, пока глаза не погасли.

— Сивар найди и сюда веди. Чтоб пацана спасла.

Сам наклонился и срезал у мертвеца бороду.

— Гонца ко мне. Пусть Маагару дар отвезет и встречу назначит.

Сайяр на меня посмотрел, а я на него.

— Разве я должен обещать вернуть Мафу живым?

И мы оба усмехнулись.

Он изменился с нашей последней встречи. Я помнил трусливого, большеглазого юнца на помолвке Одейи. Тогда я был меидом, и меня еще не волновала семья Ода Первого. Тем более его трусливые сыновья. Потом я видел его в лесу, когда заманил меня в ловушку. Те оба раза передо мной был подленький папенькин сынок, желающий выслужиться, угодить отцу.

Но умный и коварный ублюдок, заставивший меня встать на колени ценой жизни своей сестры. Как выставил меня, словно зверька в клетке на показ проклятым лассарам. Как будто изловил своей силой и могуществом, а на самом деле просто трусливо заманил в ловушку.

— Я поймал тварь, — эхом прокатился по площади голос Маагара. — Теперь наш народ будет спать спокойно. Завтра его повесят и оставят гнить на виселице, чтоб прах никогда не был предан ни земле, ни воде и не нашел покоя ни в мире живых, ни в мире мертвых. На него будет наложено проклятие Храма вплоть до десятого колена, если у монстра имелись родственники. А после мы вернемся и освободим Нахадас.

— Дааааа, — вторили ему воины, взбодренные обещанным праздником и казнью того, кого они все смертельно боялись. Меня толкали копьями сзади, заставляя идти быстрее мимо рокочущей толпы. Но я не доставил им удовольствия и спину не прогнул, шел размеренным шагом, и стража виснет на моей цепи, силясь заставить меня идти быстрее. Смотрю по сторонам, и кто-то от ужаса глаза закрывает, а матери детей отворачивают.

— Жуткий, как сама смерть. Спрячьте его рожу.

Взгляд на ниаду и словно увидел то, что хотел увидеть. Как будто боль в ее взгляде. Боль за меня… боль, на которую я обрек себя из-за нее. Боль от моего унижения. Только я себя униженным не чувствовал. Меня не взяли силой, меня не превзошли стратегией. Я сам сдался. Ради любимой женщины.

— Урод. Какой же он страшный. Не смотри на нас, валласарское чудовище.

— Он смеется. О, Иллин. Это жутко.

И я, и правда, смеюсь, захожусь саананским хохотом. Который запускает мурашки ужаса по их лассарской коже. Толпа стихает и пятится назад. Им страшно… И я точно знаю, они меня не пощадят. Никто из них. Страх порождает еще больше ненависти, чем зависть. От него нет спасения. И хочется уничтожить то, что пугает. Страх хаотичен и неуправляем. В страхе предают даже детей своих и родителей. Нет ничего ужаснее человеческого страха.

И не Маагар тогда управлял этим страхом, а я. Но многое изменилось.

А теперь передо мной появился уверенный в себе, бесноватый, зарвавшийся гаденыш. Нет, не менее трусливый, чем раньше, но с большей властью и возможностями в окольцованных перстнями руках.

Маагар ждал меня в лесу, на нейтральной территории. Нас отделял друг от друга ручей, по обе стороны которого стояли мои и его люди. В случае стычки мы все умрем на месте.

— Сколько наглости и самоуверенности в тебе, грязный валласар, от которого воняет мертвой псиной, осмелиться на встречу со мной. Великим велиаром континентов.

Усмехнулся и расшаркался перед ним в реверансах.

— Ровно столько, сколько их может быть у грязного валласара, мой дас.

Он не понял, лесть ли это или я его уколол, поэтому выпрямился в седле и задрал подбородок.

— Чего тебе надо?

— Я пришел предложить тебе сделку.

И невольно обернулся… словно чувствуя, что ОНА где-то рядом. Мой волк задрожал, улавливая знакомый запах.

— Какую сделку ты можешь мне предложить? Думаешь, я боюсь твоей шайки, которая воровато пробралась через стену? Или твоих лесных бандитов, грабящих караваны, чтобы не сдохнуть с голода?

Я хотел бы вырвать его сердце и сожрать прямо здесь. И не только хотел, а даже мог это сделать. Но я бы не ушел отсюда живым… Умирать сегодня в мои планы не входило. Как, впрочем, и завтра, и в ближайшие месяцы.

— Самоуверенность не красит правителя. Самоуверенность — это первый шаг на пути к поражению.

Так говорил мой покойный отец. Когда вы слишком верите в себя, вы перестаете замечать сильные стороны противника.

— Тебе ли меня учить? Ты тот, кто позволил своему войску утонуть в мерзлых водах и сам чуть не сдох от рук моих воинов.

— Я тот, кто может стереть твое имя с лица земли. Я тот, кто уничтожит Лассар, всех его жителей вместе с уличными псами и крысами. За мной стоит такое войско, которое тебе и не снилось, Маагар дас Вийяр. Но все может быть иначе. Были времена, когда наши народы процветали и торговали. Плохой мир лучше хорошей войны, Маагар. Я предлагаю тебе мир. Единственный раз, когда Даалы пришли к Вийярам после вероломного предательства твоего отца. Соглашайся, и мы сотворим вместе историю.

Единственный шанс, прежде чем я решусь на то, что уже никогда не даст этому миру стать прежним. На то, о чем я пока даже не позволял себе думать, зная, к чему это приведет. Шанс. У ничтожного сына Ода дас Вийяра был этот самый шанс, которого его отец не дал моему отцу в свое время.

— Мир, значит?

Он выглядел заинтересованным, на его надменном лице появилось подобие улыбки.

— В обмен на что? Ты ведь пришел что-то взять взамен? Чего хочет великий велиар Валласа?

Издевательски и даже не скрывая своей надменности и презрения.

— Да. Я пришел взять твою сестру. Она станет залогом этого мира и свяжет наши народы.

Маагар громко и оглушительно расхохотался.

— Отдать мою сестру за валласарского пса? Лучше самая кровопролитная бойня, чем родство с тобой. Она выйдет за островитянина. И вместе с ним мы превратим Валлас в пепел, а ты будешь моей личной собакой на цепи. Лизать подошву моих сапог.

Я мрачно смотрел на него и чувствовал, как по спине градом катится пот от попытки обуздать внутреннего зверя, от желания уничтожить ублюдка, разодрать его на части.

— Это твое последнее слово?

— Я не стану повторять. Можешь идти и молиться… кому вы там молитесь нечестивые… за мое здравие и доброту. Убирайтесь с моей земли и дрожите в своих норах от ужаса.

— От ужаса содрогнешься ты. — резко подался вперед и зашипел в лицо Маагара, от неожиданности тот отпрянул назад и побледнел. — Клянусь кровью своей матери, я разукрашу кишками твоего войска все дороги, ведущие в твое логово.

Вышел из шатра Маагара, тяжело дыша, чувствуя, как грудную клетку дерет когтями волка, как носится волчья кровь по венам и воет в голове адскими воплями, чтобы отпустил, чтобы дал вырваться и уничтожить врага. Осмотрел помертвевшим взглядом шатры войска велиарского, чувствуя, как перехватывает дыхание от понимания насколько их больше и, что, даже если я соберу всю свою армию вместе с женщинами и детьми, нас будет значительно меньше.

Ступая по снегу, глядя перед собой и осознавая, что это та точка, откуда будет лишь одна дорога — прямиком в ад. И я отправлю в него каждого, кто станет у меня на пути. Сайяр молча шел сзади, как и двое других моих воинов. Я первым услышал этот шорох, как будто кто-то крадется сзади, подбирается к нам нерешительно, в страхе. Я выловил ее за кустами. Моран. Дрожащая, испуганная, бледная. Как посмела подойти, наверное, жить надоело. Или хозяйка подослала ее, чтобы опять вероломно меня обмануть, дав какую-то ложную надежду.

— Ты, — взревел, всматриваясь в смуглые черты лица. Но на нем только страх и волнение, страх не передо мной, а перед чем-то иным.

— Вот.

Сунула мне в ладонь обрывок бумаги, и она обожгла мне кожу. Потому что знал — от нее. Не от кого больше и быть не могло. Решилась. Написала. Снизошла до зверя. Какой еще грязной ложью собирается опутать мне мозги?

— Где она?

— В цепях, в клетке. Везет, как животное, на продажу. Куска мяса не дает, только водой отпаивает. На смерть похожа. Говорит, так покорней будет и вся дурь с нее выйдет. Встреча с женихом на днях состоится… У Раольского ущелья. Там он ее обменяет на слитки красного золота и три острова в подарок. Там он продаст ее, как скотину. Там состоится помолвка. Уже все готово. Половина войска вперед ускакала. Оленя бить и кабанов жарить.

Говорит быстро, сбиваясь и задыхаясь.

— Лжешь. Это опять ваша ловушка? Придумали для меня капкан вместе с Маагаром? Я больше на эту приманку не попадусь.

Схватил ее за горло, если сильнее сдавлю, то сверну тонкую шею ее приспешницы, которая вечно и во всем покрывает свою десу. Маленькая, хитрая змея.

— За час перед криком сызмолицы охрана идет на покой, а другие только принимают караул. Приди и сам посмотри, во что превратил ее нелюдь, как обращается с ней. Держит ее за псарней, под пологом вместе с лошадьми.

— С кем? — тряхнул Моран за плечи. — Ты что несешь? Велиарию с лошадьми?

— С лошадьми. Чтоб крики ее ржанием перебивали и запах навозом глушили. Не то, говорит, она, шеана проклятая, гайларов позовет. Совсем с ума выжил, темные силы им овладели, на себя не похож.

— Если лжешь мне, я раздеру тебя на куски, а десу твою убью на месте.

— Она бы и сама рада себя убить… Увидеть тебя хочет в последний раз. Увидеть перед тем, как продаст ее Маагар. Завтра сделка состоится. Завтра увезут твою Маалан за океан, и никогда ее не увидишь.

Разжал пальцы и отшвырнул служанку, а сам записку жадно сжимаю, готовый прямо сейчас проглотить, сожрать ее глазами. Каждое слово, написанное ею, вылизать языком. Но наедине. Сам с собой. Только я и она. Сайяр руку поднял, а я посмотрел на него так, что от одного моего взгляда у него волосы дыбом встали. Я и сам себя сейчас боялся. Что-то немыслимое творилось со мной, что-то невыносимое, и от боли я задыхался, трясся от нее. Наедине с собой остался, развернул записку и чуть не взвыл, увидев выведенные красным буквы.

"Убей, но никому не отдай. Заклинаю. Молю".

Ее зов мог быть самой страшной ловушкой, а мог быть правдой, и от правды этой мой мозг взрывался, в висках пульсировало и жгло мне нервы, жгло все тело.

А следом и письмо ее новоявленному жениху, где соглашается его быть. Добровольно соглашается.

— Пойдете туда и там свою смерть найдете.

Разорвал бумагу, на которой Сайяр начеркал гневные тирады, швырнул в костер.

— А не пойду сдохну так.

Звать волка не в час полной луны, значило душу Саанану по кусочкам отдавать. Так говорила Сивар, еще когда в моей клетке сидела. Говорила, что чем больше крови на лапах гайлара, тем сложнее будет вернуться в мир человека с каждым разом. Черные лапы касались снега осторожно, бесшумно, скользя между деревьями черной тенью, невидимой для других глаз. И только животный мир затаился, заледенел, чувствуя шаги зверя, преклоняясь ему.

Волк втягивал запахи, различая среди них только тот единственный, за которым мог ползти даже полумертвым. Мимо охраны, мимо стражников к псарням, где псы, почуяв свою смерть, жалобно заскулили и, поджав хвосты, забились по углам, не смея издать ни звука. Лошади заметались и тоже стихли, вжимаясь в стены, когда массивные лапы содрали засов, и дверь сама распахнулась. Шагнул в черноту, улавливая каждый шорох, готовый разодрать каждого, кто попадется на его пути… а потом замер, застыл, увидев ЕЕ силуэт в клетке. На тонкой шее железный ошейник с цепью, руки связаны, тело прикрывает какая-то тряпка. Носом повел и втянул запах крови, боли и слез.

У зверя нет ненависти, зверь не умеет ее ненавидеть. Он предан ей. Она будет его убивать, а он подставит под ее нож свое сердце. Он стонет от ее боли, он сходит с ума от ее страданий. Сбивает замок на клетке, рвет ее мощными клыками, выбивает из петель, чтобы ворваться туда, чтобы броситься к ней, тыкаясь огромной мордой в ее худые, ледяные колени, обжигая языком ее кожу, ласкаясь к рукам, сгрызая с них веревки и зализывая раны на запястьях. Он любит ее абсолютной, дикой любовью. Ему плевать, что она сделала с его человеком и что сделает с ним самим.

— Пришел… — выдыхает едва слышно, — пришел, мой волк… пришел. Я знала…

Обнимает за шею, жмется всем телом. Целует черную шерсть, зарывается в нее лицом. Дрожащая, нежная. Зверь в отчаянии лижет ее руки, щеки, глаза. Он беснуется, он рад встрече, он обезумел от счастья. Принимает ее объятия, поцелуи, ее слезы. А потом рядом ложится, чтобы согреть ее, чтобы она перестала дрожать и наконец-то уснула.

Но сам не спит. Смотрит в черноту. Настороженно, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому звуку. И где-то там, далеко, человек уже знает, как заберет ее и присвоит себе. Адский план вкрался в его мозги и отравил их ядом. Предутренний крик сызмолицы заставляет обоих открыть глаза.

— Уходи… Рейн… уходи. Придет скоро и увидит тебя. Уходи.

Смотрит долго в ее глаза, не в силах уйти, как верный пес от своей хозяйки. Ткнулся ей в колени еще раз и ушел через открытую дверь, мелькая тенью между шатрами, скрываясь за деревьями, чтобы отчаянно завыть в бессильной злобе, расставаясь с ней.