Ослепленные Тьмой

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Его шерсть под ладонями была жесткой, колючей, но я бы ни за что не разжала руки. Впереди ветки на дикой скорости приближаются, и волк лавирует между ними, то пригибаясь, то прыгая высоко в воздух и перелетая через препятствия, рассекая ледяной кислород своим мощным телом… но за все время, что мы мчались по Черному лесу, ни одна ветка не ударила меня, не зацепила моих волос, не поранила мою кожу, и я нежно вдохнула звериный аромат, исходящий от хищника. Настоящий, мускусный, животный аромат, в нем нет ничего человеческого. Так пахнет мокрая собачья шерсть, только в десять раз сильнее, ярче, въедливей. И если раньше, когда заходила на псарни, морщилась от едкости аромата, то сейчас внутри меня поднимался глас ликования. Это было мое. Звериное, дикое. Для меня. Мой Хищник. Мое жестокое чудовище, столько раз спасавшее меня от смерти. Эти раны в его спине, лапах. Дырки от стрел, кровавая влага, сочащаяся мне на пальцы. Все это кричало о том, как сильно он рисковал ради меня… Я обнимала мощную шею, прижавшись всем телом к волку и закрыв глаза, вспоминала, как впервые увидела его… увидела Нечеловеком. И каждая крупица этих воспоминаний была важна и ценна, как будто возвращала меня к жизни, как будто заставляла оледеневшее сердце биться чаще.

Тогда зверь словно выскочил из ниоткуда, из темноты за моей спиной, и приземлился массивными лапами в снег, поднимая бело-кровавые брызги в воздух. Полоснув меня ярко-зелеными страшными глазами, зверь оскалился, а у меня перехватило дыхание от ужаса. Огромный, с острыми белоснежными клыками, он несколько секунд смотрел на меня, а потом медленно повернулся к баордам. Волк, потому что эта тварь на него походила… но не более. Он был больше в несколько раз.

Пока я пыталась справиться с оцепенением и вздохнуть, волк ощетинился, наступая на людоедов. Очень медленно, пригнув голову и издавая тихий рык на одной ноте. Рык, от которого выжившие псины баордов бросились врассыпную. А я, словно под гипнозом, смотрела, как под его лапами остаются огромные следы, он идет, не торопясь, втаптывая капли крови в снег с хрустом, который бьет по натянутым нервам.

Зверь остановился, закрывая меня от толпы одичавших нелюдей. Никогда не видела ничего подобного и не представляла, что такие монстры существуют в природе. Его черная шерсть переливалась в свете факелов, а глаза фосфорились металлическим блеском хладнокровного убийцы, и он прекрасно знал, кого убьет первым. Он не спешил, как будто раздумывал или давал им время на раздумья.

Баорды в очередной раз переглянулись, осторожно отступая, но волк словно ждал первого движения и не дал им шанса. Когда он напал на них, меня затошнило от ужаса и отвращения. Уже через секунду я, зажмурившись, слушала, как хрустят кости, как дико и истошно вопят людоеды, которые теперь сами стали добычей чудовища.

Я попятилась назад, стараясь не смотреть, что там происходит, споткнулась о чье-то тело и упала на четвереньки, закрыла уши руками. Не знаю, как долго длилась эта вакханалия смерти, мне казалось, что целую вечность, пока вдруг все опять не стихло. Ни звука… только завывание ветра и шорох осыпающегося снега вперемешку с моим бешеным сердцебиением. Где-то вдали стоны тех, кто выжил, заглушаемые порывами ветра. Я все еще не решалась открыть глаза, а когда открыла, чуть не закричала, увидев морду чудовища прямо перед собой. Он сидел напротив меня, голой, стоящей на коленях и дрожащей от страха, как в лихорадке. Жуткий, с горящими глазами и окровавленной пастью. Я смотрела на него, прерывисто дыша и не смея пошевелиться. Пока он вдруг не склонился ко мне еще ближе, обнюхивая. Я судорожно сглотнула, глядя на огромную морду с переливающейся обсидиановой шерстью, массивной холкой и широкой шеей, которую и руками не обхватить. Всхлипывая и дрожа всем телом, смотрела зверю в глаза и понимала, что, если бы не он — меня бы сожрали живьем баорды. Но кто знает, кто из них опасней? Волк вытянул морду вперед, тронул носом мои волосы и снова отпрянул. Несколько секунд глаза в глаза. Никогда не видела у животных такого взгляда, а ведь у отца был вольер с белыми леопардами, я часто смотрела в глаза диким зверям и могла прочесть в них что угодно… все, кроме этого странного выражения, словно… этот волк меня знает. Словно он не животное, а человек. Потому что он явно думал, пока смотрел на меня, и, самое страшное, я не знаю, о чем. Возможно, выносил мне приговор. Зверь вдруг коснулся языком моего плеча, и я чуть не заорала от ужаса, потому что он слизал с него кровь.

Мне стало до безумия страшно пошевелиться, и я боялась, что он все же нападет, но он только смотрит, не моргая. Сглотнув, я перевела взгляд на его приоткрытую пасть, заметила старые шрамы с обеих сторон, там, где тонкими кривыми полосами отсутствовала шерсть. Посмотрела вниз на его лапы с острыми когтями и увидела, как в снег упала капля крови, снова подняла взгляд на зверя и только сейчас заметила на массивной шее рваные раны от кинжала баордов. Протянула руку, и он оскалился, зарычал так громко, что я всхлипнула, мне даже показалось, что от силы этого рыка мои волосы откинуло назад.

Волк опять обнюхал мои волосы, лицо, и я прикрыла глаза, все так же рвано дыша и тихо всхлипывая от панического ужаса.

А он вдруг попятился назад, а потом просто ушел вглубь леса.

Я так и осталась сидеть в окровавленном снегу, посреди разорванных трупов с мечом в руке… пока не почувствовала, как темнеет в глазах и кружится голова, плывет сознание.

Пришла в себя ненадолго, понимая, что лежу в снегу, почувствовала, как кто-то укутал меня во что-то очень теплое, источающее запах костра, крови и еще один едва уловимый, показавшийся мне смутно знакомым, а потом поднял на руки. В воспаленном мозгу вспыхнуло удивление — кто осмелился меня касаться? Кто настолько безумен, что решился нести голую ниаду на руках?

С трудом приоткрыла глаза и, увидев железную маску с горящим под ней зеленым фосфором взглядом, вздрогнула и со стоном окончательно провалилась в темноту.

Он исчез, сбросив меня со спины в яму, ту самую. В которую когда-то уже приносил несколько лет назад, и скрылся в густой и вязкой, туманной тьме. Стало холодно и страшно, стало до дикости тоскливо, и я отчаянно взмолилась, протягивая руки, хватая призрак и ускользающее тепло звериного тела.

— Рейн, — закричала и бросилась к земляной стене, но волчья морда злобно сверкнула ярко-зелеными глазами, заставляя отступить, словно приказывал сидеть там и не сметь высовываться. Я попробовала зацепиться за земляную стену, но волк оскалился и зарычал с такой силой, что меня сдуло обратно вниз. Нет, я его не боялась. Скорее, поняла, что он требует повиновения, и подчинилась. Кому, как ни ему. Кому, как ни своему мужчине, которого признавала каждая клеточка тела, каждая мурашка на коже. Попросит склонить голову и обнажить шею для топора, я так и сделаю. Имеет право. Я заслужила… я с гордостью и честью приму смерть от его рук. Для этого я дышала все это время. Дать своему зверю возможность лично меня наказать.

А потом услышала топот копыт и свист стрел, собачий лай. Погоня. Маагар выслал за стаей гайларов погоню? Он в своем уме? Или окончательно обезумел? А потом вспомнила о стрелах, пропитанных ядом, и похолодела. Он уверен, что убьет волков. Вот почему погнался, хочет выйти победителем. Подлая тварь. Если бы не было такого преимущества, никогда бы этот трусливый пес не сунулся в логово волков. Я переворошила шкуры, сброшенные на лапы елей, и нашла спрятанные фляги с дамасом. Крепким валласарским пойлом, сбивающим с ног даже здоровенных деревенских мужиков. Открыла крышку и сделала несколько небольших глотков, чувствуя, как алкоголь растекся внутри, согревая и стирая шок от пережитого. Холодные пальцы нашли уже знакомое кресало, но огонь я не разожгла. Это могло привлечь врагов… да. Для меня лассары уже давно стали врагами. Я забыла те времена, когда с мечом наголо защищала земли своей Родины.

Перед глазами эта же яма и я, вкушающая жаренное мясо под острым взором обсидианового хищника. Тогда я еще не знала, кто он… Помню. Как бросила ему кусок мяса, поделилась добром, и мне показалось, что волк сейчас рассмеется надо мной.

— Не ешь свинину? Человечина вкуснее? Ну и не надо. Мне больше достанется. Или ты уже наелся? Разодрал того несчастного, у которого отобрал все это? Что смотришь на меня? Думаешь, я сошла с ума?

Не знаю, почему я с ним разговаривала… наверное, это помогало мне не бояться его до истерической паники. Я отпила дамас и, глотнув воздух широко раскрытым ртом, с наслаждением почувствовала, как по телу разливается тепло. Вместе с ним приходило странное спокойствие. Если я все еще жива, значит, мне пока везет. Несколько глотков дамаса добавили храбрости, и я опять заговорила со зверем.

— Если ты решил меня съесть, сделай это, когда я усну, хорошо? И сделай это быстро. После твоих когтей все так болит и жжет. Надеюсь, ты знаешь, что такое милосердие.

Волк пошевелил ушами и шагнул ко мне, а я, расплескав дамас, снова вжалась в стену, бросая взгляды на кинжал. Волк приблизился настолько, что теперь опять ощущался его едкий звериный запах, от которого вставал дыбом каждый волосок на теле. Склонил голову и провел языком по моим ранам на груди, а я коротко всхлипывала, и от ожидания, что раздерет на ошметки, свело судорогой все тело… но он не тронул, а раны перестали саднить и печь. Опустил морду еще ниже и ткнулся ею в мои израненные пальцы. Лизнул шершавым языком… а я замерла, тяжело дыша и стараясь не дрожать.

Говорят, что страх вызывает всплеск адреналина, и звери его чувствуют. Если жертва боится, ее непременно сожрут или покусают. Но волк всего лишь зализывал ссадины на моих пальцах. А я, застыв, смотрела на его огромную голову — кое-где запеклась кровь, и просвечивали рваные раны. Он улегся рядом, согревая меня своим жаром и показывая всем видом, что не тронет. Снова бросила взгляд на кинжал… но желания убить волка уже не возникло.

— Не знаю, зачем ты это делаешь… понятия не имею. Но я не смогу вечно сидеть в этой яме. Рано или поздно тебе придется или отпустить меня, или…

Или… с нами случилось или, и никто никого никуда не отпустил. Вот он момент истины, момент, когда Палач и любящая его жертва нашли друг друга. Но я больше не хочу молчать… я хочу рассказать ему все, рассказать о том, как ждала его, рассказать о нашем мальчике, отвести его туда, где скорбь застилает чернотой небо и сводит его с землей, отвести туда, где я оставила кусок своего сердца. Боль матери вечная… ни с чем несравнимая утрата. Я никогда больше не стану прежней. Мой сыночек… иногда мне казалось, я забыла, как выглядит его личико, как сжимаются в кулачок маленькие пальчики, как пахнут его волосы и кожа моим молоком. И тогда я была способна разорвать себе грудную клетку, достать свое сердце и сдавить в ладонях так, чтоб не смело забывать… И в памяти всплывали крошечные ручки, розовые ноготки, родинка под ногтиком на среднем пальце левой руки, пятнышко за ушком. И горло раздирал дикий вой утраты и адской тоски. Вот же он, спал на моих руках, сосал мою грудь, сладко сопел со мной на постели, причмокивал маленьким ротиком и дышал. О, Иллин, он ведь дышал на меня запахом надежды, любви и счастья. И унес с собой все, что могло заставить меня улыбнуться. Наваливалась чернота и боль настолько невыносимая, что казалось только смерть избавит меня от страданий. И я верила… искренне верила, что мой зверь подарит мне долгожданный покой. Вскроет мою грудную клетку и сожрет мое бедное сердце вместе с болью и воспоминаниями.

Вместе с завыванием ветра жестокая память подкидывает картинки, где малыш спит у меня на руках, а я пою ему колыбельную… Тихо-тихо, чтобы не разбудить Алса и Моран. Колыбельную, которая родилась из меня самой, из любви, которая билась внутри меня и жила даже сейчас, когда моего сыночка рядом не было, любви, которая бессмертна и сильна, и ничто не властно над ней. Любовь матери к своему ребенку.

(с) Ульяна Соболева. Колыбельная

Не уберегла, не исцелила, не защитила. Потеряла своего сына. Даже глаза ему не я закрыла и попрощаться не смогла. Не хватило сил взглянуть, струсила. Над гробом молилась, рыдала… и слезы эти не воскресят и не вернут моего мальчика никогда… А тот страшный день, будут ли у меня силы когда-нибудь забыть его и жить дальше. Или я вечно обречена вспоминать самые жуткие часы, самые невыносимые и выдирающие мою несчастную душу из груди, чтобы мучать и трепать ее дальше, до бесконечности.

Я открыла глаза и в расплывчатом тумане увидела лицо Моран, залитое слезами. Она всхлипнула и прижала мою руку к своей груди.

— Слава Богам, моя деса. Вы очнулись… вы вернулись ко мне. Я так молилась. Так молилась о вас. Гела услышал меня. Как же я испереживалась о вас.

— Где… мой… сын? — каждое слово далось с таким трудом, что мне казалось, я не говорю, а поднимаю на грудь камни, и от них моя грудная клетка трещит и ломается. Моран опустила взгляд, содрогаясь от рыданий и сильнее сжимая мою руку.

— Где Вейлииин, Моран? Принеси его мне.

Но в ответ она лишь ниже опускала голову и рыдала все громче, отрицательно качая головой. Я вскочила на постели и впилась пальцами в ее плечи. Я трясла ее, а она ничего не могла мне сказать… Но иногда слова не нужны. Я и так поняла. Еще во сне. Потому что я проснулась, а пустота вокруг меня так и осталась ледяным коконом. Я помню, как кричала. И не узнавала свой голос.

— Он жив. Вы мне лжете. Вы забрали моего мальчика. Данат забрал моего ребенка? Отвечай. Иначе, клянусь Иллином, я вырву тебе сердце, Моран.

— Оспа… он подхватил оспу ииии… о, Гела… дай мне силы сказать это. Он на небесах. Ему уже хорошо и не больно. Помолитесь о нем, моя деса… наш крошка…

Я взвыла и оттолкнула ее от себя с такой силой, что она упала на пол.

— Лжешь. Ты лжешь мне. Я его чувствую. Слышишь? Я чувствую, что он жив… Покажите мне его. Принесите мне моего сына. Я не верю ни единому твоему слову.

И мне принесли тельце, завернутое в белую простыню с вензелями дома Вийяров. В этот момент я сама умерла. Мертвее не бывает. Меня сковало таким холодом, от которого каждый вздох походил на стон мучительной боли. Мой малыш. Почему? Почему именно он? Чем он провинился перед тобой, Иллин? За что ты забрал его у меня? Зачем позволил ему страдать… или это ты меня так страшно наказал?

Я не хотела смотреть на личико Вейлина, испорченное сыпью. Я хотела запомнить его таким, каким видела последний раз. Больше я не произнесла ни слова. Я заперлась в келье с маленьким гробом и впустила туда астрелей только утром. Мне нужно было время попрощаться с ребенком… нет, не осознать и не принять жуткую потерю, а попрощаться и прижать к себе в последний раз.

Лежа в темноте, глотая слезы и кутаясь в овечью шерсть, я прислушивалась к звукам леса. К далекому топоту копыт, к крикам и звериным хрипам. А потом услышала, как где-то неподалеку треснула ветка, и отложила флягу, пальцы нащупали маленький острый охотничий нож. Кто бы сюда не ввалился, встретит здесь свою смерть. Мне казалось, что ко мне приближается кто-то, крадется или ползет к яме. Впившись в нож всей ладонью, я вжалась в земляную стену, ожидая гостя во всеоружии. Я представляла себе, как перережу глотку лассару, а потом равнодушно улягусь спать рядом с трупом.

Приготовилась, вся подобралась и увидела, как в яму медленно падает черная туша, как волк приземляется боком на еловые лапы, как тяжело склоняется его голова и как с паром выходит глубокий выдох из приоткрытой пасти.

Выронила нож, бросилась к зверю.

— Рейн… Рейн.

Ощупывая все тело в поисках ран, в поисках кровотечения, но так и не нашла. А если это яд? Если он убил его, и он никогда больше не встанет… так и умрет у моих ног, а я опять буду рыдать и ни саанана не смогу сделать.

Ломая ногти, выкручивая пальцы, я с трудом выбралась из ямы, тяжело дыша, осмотрелась по сторонам. И куда мне теперь? Разве смогу найти лагерь? Должна смочь. Должна привести кого-то, сделать хоть что-то.

— О, Иллин, дай мне сил, дай мне мыслей, дай мне хоть что-то. Или ты, Гела, я уже не знаю, кому молиться, помогите. Есть ли вы на самом деле. Где сила ваша? Неужели тьма, боль и смерть сильнее вас.

Рядом что-то фыркнуло, и я резко обернулась, отпрянула назад. Передо мной стоит небольшой волк, пушистый, белоснежный… скорее, волчонок. Смотрит, голову склоняет в один бок, в другой. Глаза зеленые, светящиеся, пытливые, как у ребенка. И от взгляда внутри вдруг стало тесно. Как будто сердце забилось чаще, сильнее.

— Ты кто? Ты… пришел мне помочь? Ты… ты с ним? С Рейном?

На одной из его лап виднеется черное пятнышко, совсем маленькое и круглое. То ли грязь, то ли краска, или, может, расцветка такая. Потом к яме побежал, заглянул и жалобно заскулил, вернулся ко мне и зубами за платье потянул, как будто позвал за собой.

И я пошла… не знаю, почему. Я поверила и пошла, босая, полуголая, замерзшая пошла следом по сугробам. Волчонок останавливался, ждал и снова бежал, увлекал, тянул за собой, пока не привел в жуткое логово… от одного запаха меня затошнило, и я как вкопанная застыла на месте.

Ни с чем не спутаю этот смрад застоявшегося медвежьего сала, мертвечины и болота. Только в одном месте так жутко воняет — у баордов. О… мой Иллин, неужели малыш привел меня на съедение этим тварям. Посмотрела на малыша, и от разочарования защемило в груди. Неужели под этой шерсткой и за этим преданным и нежным взглядом прячется зло? Разве такое возможно?

Они окружили меня сразу же плотным кольцом, постанывая и издавая утробно-довольные звуки. Я не видела их лиц, только шкуры с искаженными медвежьим мордами и свисающие вперед с плеч лапы с длинными когтями. От отчаяния чуть не закричала… Ну вот и все. Я в страшной ловушке. И угодила в нее сама, по собственной глупости. Доверилась зверенышу, как когда-то доверилась зверю. А ведь жизнь учила меня перестать доверять, учила, что в каждом существе может жить страшная, гнилая тварь, планирующая тебя сожрать так или иначе, и чем невинней облик, тем страшнее тьма внутри… но так не хотелось верить… так не хотелось.

— Чу. Расссступиссь…

Зычный, шипящий голос заставил баордов-стражников отпрянуть и присесть на четвереньки, освобождая своеобразную дорогу для плывущей ко мне Сивар.

Вся в черных одеяниях, покрытая такой же шкурой, только сшитой из белого медведя, с длинными седыми волосами, рассыпанными по плечам и впалой груди, с клюкой в скрюченных пальцах. Она шла ко мне, а волчонок повизгивал и крутился у ее ног, явно довольный встречей, лизал розовым языком ее сморщенные пальцы, а она невольно трепала его между ушами и даже не осаждала резвого пыла.

— Ну вот и настал чассс… сссвидеться, девочка-ссссмерть.

— Рейн в яме… умирает от яда. Нужно противоядие.

Некогда мне с ней болтать, некогда здороваться и радоваться встрече.

— Ты на моей территории… захочу и сссожру.

Прошипела старуха, обходя меня со всех сторон.

— Значит, полилась кровь рекой… ссссдох оссстровитянин… а безззумец белоголовый жив… трехглавый дракон…

— Противоядие, — крикнула я и ухватила ее за мех, удерживая, не давая сделать еще один круг.

— А что Сивар за это получит? Что у тебя есть, женщина волка? Ни золота, ни власссти, ничего…

— А чего ты хочешь, мадорка?

Усмехнулась и вдруг схватила меня за руку, сжала запястье.

— Сивар ничего не нужно… у Сивар все есть… но однажды, когда Сивар будет молить о помощи, вспомни… и протяни ей руку, выбери ее. Покляниссссь.

— В чем? Что выбрать?

— Ссссивар… какой бы выбор не стоял, выбери Сссссивар.

— Рейн дороже тебя… никогда не выберу вместо него.

— А я бы не попросила… Но, либо он умрет сейчас, либо ты поклянешься.

— Хорошо… я выберу Сссивар. Противоядие.

— Оно было близко… так близко. Твоя кровь. В ней частицы его сущности, единого целого. Твоя кровь исцелит его. Ты — противоядие. Иди… Диерон проведет тебя обратно.

Потрепала по нежным белым ушам волчонка и подтолкнула ко мне.

— Кто это?

— Это… твой… — она сделала долгую паузу, пристально глядя мне в глаза, словно раздумывая, взвешивая, и резко добавила, — проводник. Он заметет следы и убережет от ловушек. Волкоребенок, Человековолк. Диерон.