Ослепленные Тьмой

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. РЕЙН

Запах ее крови выдернул из волчьего сна, который предшествует возвращению в человеческое тело, перед хрустом костей, боли от рвущихся сухожилий… Перед глазами туман, кровавое марево. Я знаю, что яд проник в мои вены, знаю. Что он отравил меня и течет внутри, подбираясь к сердцу, яд, который убьет меня, как только начнется обращение. Но вместо этого ощутил на языке сладкий вкус самого невыносимого вкусного нектара. Он взбрызнулся мне в горло и, как саананский фейерверк, расплескался внутри, нейтрализуя яд, растворяя его своим концентратом, и я не могу сдержаться, я вгрызаюсь в ее руку, мой зверь сходит с ума от желания ее сожрать, от нахлынувшей похоти, от яростной пульсации во всем теле, и тут же начинается обращение.

Впервые на ее глазах. Впервые вообще на чьих-то глазах. Привычная ломка, выворот костей, распарывание плоти и десен, когда когти и клыки в прямом смысле слова вдираются обратно в мясо и исчезают под ним, оставляя синяки и кровь во рту и на руках. И я ищу ее темным от боли взглядом, отчаянно выцепляю в полумраке, впиваюсь в бледное лицо, обрамленное ярко-алыми кудрями, и испытываю облегчение, наслаждение, оргазмические спазмы от удовольствия, что она здесь, от созерцания ее лица, губ, ее тела. Ненависть слишком измучена и слаба, ее поработили жажда и тоска. Раздавили в хлам, подмяли под себя и восторжествовали над ее падением. Окровавленный, голый стою перед ней, испачканный землей, снегом, грязью со слипшимися волосами, без маски… И вижу, как она плачет, как текут по прекрасным щекам хрустальные слезы, как идет ко мне шаг за шагом, дрожа и шатаясь, как пьяная.

Оказывается, можно соскучиться так, чтобы зубы сводило. Чтобы все тело ломало по твоей женщине. Ломало в жалкие крошки, потому что слишком долго был без нее. Вдали или близко — на самом деле не имело никакого значения. Главное — что без нее. И я стою и смотрю на нее, а мне кажется, я слышу этот чертов хруст своих же ломающихся вдребезги костей… снова уже от голода по ней. И мне плевать на это. Плевать на все, потому что есть нечто хуже, чем распрощаться с собственным скелетом. Эта жажда. Жажда по ее губам, по ее поцелуям, по вкусу ее кожи. Жажда, затянувшаяся так надолго и так крепко охватившая мощной хваткой горло, что кажется нереальным продержаться еще хотя бы секунду…

К ней одним шагом, чтобы притянуть к себе, чтобы впиться губами в ее губы и громко застонать, сделав первый глоток. Глоток ЕЕ. Жадно сминать их, прикусывая и проталкивая язык к ней в рот, чтобы сплестись с ней в единой форме, не прерываясь даже на то, чтобы сделать вдох воздуха. Прижимая Одейю к себе руками, впечатывая рисунок ее кожи в свой, чтобы насытиться каждой саананской клеткой тела. Все остальное потом. Разговоры, ненависть… Я хочу ощутить, что мы оба живы. Что я, им иммадан, все-таки жив.

Безумие? Неееет, саанан меня раздери, нееет… это необходимость. Проклятая жизненная необходимость поглощать эту женщину любым доступным способом.

И отстранившись через целую вечность, чтобы позволить вдохнуть ей кислорода, чтобы наконец самому позволить себе рассмотреть ее лицо, ее сияющие бирюзовые глаза с расширенными темными зрачками, ее слегка припухшие губы, которые облизнула быстрым движением языка, а я не могу сдержаться и прихватываю самый кончик пальцами, чтобы наклониться и лизнуть. Ее язык, ее губы… сожрать… вечный неутолимый голод, сопряженный с желанием сожрать именно эту женщину. Но перед этим отыметь ее, утвердить на ее теле печать, заклеймить, оставить запах своего тела и своих пальцев.

И хищно усмехнуться, оскалившись, когда в ее глазах сверкнула в ответ та же жажда.

— Я хочу тебя, — прорычал и, снова наклонившись, наброситься на ее губы, сжимая ладонью упругую грудь под тканью свадебных одеяний.

Физическая боль по нему, мучительно невыносимая и настолько же сладкая, потому что он сейчас рядом. Такой красивый… Невзирая на жуткую вечную улыбку, на новые шрамы, на потеки грязи, на капли снега. Совершенно голый и невероятно совершенный. Весь соткан из мышц, из силы, из первобытного могущества. И не было ничего прекрасней, чем смотреть, как его человеческая сущность выламывается, выдирается из волчьей. И в то же время от жалости, от понимания, какую боль он терпит, от собственной тоски слезы градом полились из глаз. Каждый раз глядя на него, я не верю своим глазам, что мужчина может быть настолько совершенен и одновременно ужасен в своей красоте или… даже не так, а красив в своем гротескном уродстве, что при взгляде на него невозможно вздохнуть, и не веришь своим пальцам, что они прикасаются к самому совершенству, и что это совершенство скалится от дикой жажды обладать мною… такой несовершенной, такой смертной и простой, покорной и ничтожной перед ним. Моим Повелителем. Восторг дикий овладел моим существом, ни с чем не сравнимый. Сделать шаг к нему и в изнеможении втянуть запах кожи, аромат дыхания. Почти рухнуть в его объятия и застонать, когда ощутила его губы на своих, впилась дрожащими пальцами в непослушную длинную шевелюру и притянула к себе, чтобы ошалело впиться в сочные мужские губы, толкнуться языком в его властный наглый язык, изогнуться, вжимаясь в него всем телом. Чистейшая похоть, разбавленная тоской и такой болезненной любовью к нему.

Чувствуя каждой частичкой кожи его кожу, и эта реакция сводит с ума, своя бешеная реакция, напряжение на грани истерики от жадной жажды ничего не упустить, надышаться им, наглотаться его дыханием.

Не услышать ни одного слова, а жалобно всхлипнуть, когда оторвался на мгновение, и снова вскрикнуть, ощутив его рот на своем, и ощутить, как подкосились ноги, когда сжал грудь горячей ладонью.

— Сожри меня, — целуя его верхнюю губу, впиваясь в нижнюю, жадно всасывая в себя, — пожалуйста, не оставь мне ни кусочка.

— Не оставлю.

Втянув в себя шумно воздух, потому что в ладонь упираются острые соски, и прошибает тысячами молний от осознания ее желания. Диким разрядом от осознания ее возбуждения. От тоски по нему, от сумасшедшей тоски по этой отдаче, по этим стонам, по ней в моих руках. И ни одна рана не сравнится с моей болью от жажды по этой женщине.

И нет, я не хочу разговоров. Мы на войне. Через секунду меня могут убить… через секунду Тьма может поглотить все живое… или уже в следующий раз мой человек не сможет одолеть зверя и не вернется… останется за чертой. Хочу напитаться ею. А все остальное слишком не важно… Вторично.

Не отрываясь от нее ни на секунду, потому что нет времени на игры… нет времени на самоистязание контролем… хруст собственных костей по-прежнему отдается в ушах музыкальным фоном к безумию этой женщиной.

Не отрываясь, разрывать в клочья ее одежду, скидывая на пол ткань, сбрасывая надоедливые пуговицы и лихорадочно задирая и разрывая проклятую свадебную юбку. И привкусом во рту мясо ее жениха, которого сожрал без капли сожаления. Потому что ЭТО МОЯ девочка-смерть.

Застонать громко и голодно, коснувшись ее горячей кожи. Обжигающей и нежной. Там, над полоской тонкого кружева… которое саанан знает, где нашли в эти страшные времена. И все же отступить на полшага назад, чтобы взвиться от дичайшего, острейшего возбуждения от вида ее шикарного тела, от бешеного контраста молочной кожи с красными волосами, идеально подчеркнувшими белизну тела и опутавшими упругие формы. Словно небесный рисунок, от которого в паху адски заныло и зашумело в ушах. Им имммадан… и эти острые, нагло торчащие соски, бесстыжие в своем голоде… которые словно молят о том, чтобы коснуться их, прикусить, сжать. И в ответ у меня сводит скулы от потребности ощутить их у себя во рту.

Притянул к себе Одейю и накрыл ладонями обе груди, сжал их и снова припал к губам. Сминая руками упругие полушария, кусая ее язык, рот, подбородок, скулы, оставляя следы, спускаясь укусами по шее и представляя, как завтра на нежной коже проявятся засосы. Мои печати на каждом сантиметре ее тела.

Втянуть в рот дерзкий сосок и сжать ладонью ягодицу, вжимая Одейю в себя. Играя языком с острой вершинкой, проникнуть ладонью под панталоны, вниз и сзади, чтобы дразнить пальцами, чтобы самому ощущать свою же власть и право это делать.

Не отрывая от нее взгляда. От того, как откинула назад голову, продолжая впиваться пальцами одной руки в мои волосы и прижимать мою голову к своей груди, а второй схватившись за плечо, когда я проник пальцем в ее лоно. Проник и зарычал, вгрызаясь, как одуревший, в сосок, потому что ощутил, как сократились ее мышцы внутри в этот момент. И ее стон, прокатившийся над ухом, как выстрел. Призыв. Приказ и одновременно мольба.

Сдернуть к саанану белье, чтобы, опустившись на колени, шумно втянуть в себя запах ее возбуждения… самый мощный афродизиак… хотя с этой женщиной мне они не нужны были.

А затем впиться губами в ее губы. В нижние. Провести языком между ними, вонзаясь когтями в ягодицы и чувствуя, как из члена извергается семя, как конвульсиями пронизывает собственное тело. Языком подразнить припухший узелок и тут же над ним, обводя по кругу, но не касаясь его больше, облизывая, ударяя кончиком языка по лепесткам, но не касаясь самой сладкой части, самой жаждущей…

Ощущать, как по моим ногам стекает мое же семя, а член снова напрягается, вздыбливается от бешеной волчьей похоти. Это даже не оргазм… так, взрыв от перенапряжения, от долго сдерживаемого голода.

Резко вынул пальцы и снова вонзился уже двумя, под ее стон.

Толчками. Быстрыми. Глубокими. Выходя каждый раз почти полностью… продолжая вылизывать ее, жадно вылизывать между ног, удерживая одной рукой. Остановившись только для того, чтобы втянуть в рот покрасневший напряженный бугорок. Посасывая, смотреть, как закатываются ее глаза, ощущать, как все сильнее впиваются в мое плечо ногти. И все быстрее толкаться в лоне. Жадными пальцами, одуревшими от вседозволенности, вбиваться в нее поршнем… И как же адски я хочу войти в нее членом, чтобы так же ожесточенно вдирался в нее глубокими толчками. И снова пальцы… и член… и мой язык, дразнящий клитор… и губы, с силой потягивающие его в рот…

— Тебе нравится, как я тебя сжираю? — хриплым стоном, облизывая мокрые губы, добавив третий палец вонзаться в нее ошалелыми быстрыми движениями… — Тебе нравится, маалан?

"Не оставлю"… хриплым голосом, от звука которого напрягается каждый нерв на теле. Как опоенная меридой, как опоенная дамасом до безумия, меня ведет, трясет, кажется, что сейчас разрыдаюсь. Это не возбуждение, это что-то жуткое, и это нельзя контролировать. Это нельзя сдержать, и меня колотит крупной дрожью. Так хочется взмолиться, трогать пальцами его рот, этот жуткий шрам, вечную улыбку, его дивные глаза, впиваться в волосы и тянуть к себе, глотать каждый вздох. И его гортанные стоны, как отражение моего собственного безумия. Редкая потеря контроля, когда он сам не сдерживается, не играется, он пока что отдает… притом отдает так же голодно, как потом будет отбирать, и мне остается только хрипеть и брать, хрипеть и орать от невозможности вытерпеть этот адский накал сумасшествия.

Когда сомкнул губы на сосках, в висках запульсировало, и все тело прострелило острыми иголками возбуждения, точечно между ног, по набухшему зудящему узелку, к налившимся нижним губам и сочащемуся входу. Ощутить проникновение пальца и дернуться, закатив глаза, впиваясь в его плечи и в волосы, ощущая, как прикусывает сосок за самый кончик. Ощутить, как грубо и резко вошли его пальцы внутрь, растянули и забились о стенки лона. Остро, болезненно остро, пронизывая тонкими железными нитями, настолько, что сознание ускользает на доли секунд, поглощенное наслаждением такой силы, что кажется с меня сорвало кожу, и кости пронизывает волнами невыносимого по своей силе экстаза. Я что-то кричу… наверное, его имя, хрипло, срывающимся голосом, дергаясь всем телом, пульсируя ему на язык, которым он беспощадно дразнит содрогающийся комок плоти и таранит меня изнутри.

Я умираю… Я разбита до слез, сочащихся по щекам, и громких всхлипов вместе с долгими содроганиями отголосками сильнейшего экстаза… если бы не его руки, я бы упала от бессилия.

— Рано умирать… Не сейчас… не здесь…

Позволив ей в полной мере впитать в себя последнее эхо оргазма, сдерживаясь… им иммадан, не понимаю, КАК? КАКИМИ силами мне удается это сделать еще. Сдержаться, позволить ей пойти до конца, потому что самого раздирает в клочья, потому что в ушах орет диким зверьем потребность ворваться в нее, потребность ворваться по-настоящему, по-настоящему вдираться в нее под ее крики.

Член сводит… Саанан, именно сводит яйца так, что хочется взвыть от боли.

Дернул Одейю вниз к себе, чтобы алчно, требовательно содрать с ее губ отголоски собственного имени, которое прокричала, так невыносимо сладко.

И заставить себя отстраниться, заставить неимоверным усилием воли, просто потому что в паху все уже разрывало болью… Обхватив ее голову за затылок, ворваться в приоткрытый рот, выругавшись громко, когда сомкнула губы на члене.

И начать ритмичные движения бедрами, стягивая все сильнее шелковые волосы на затылке. Срываясь в хаос, в неконтролируемые толчки, когда хочется выть снова, но теперь уже от того, как ощущается головкой члена стенка ее горла. И останавливаться на секунды… удерживая и не давая отстраниться. Заставляя принимать всю длину. Всего меня. Адское наслаждение, взрывающееся с каждым толчком… с каждым ее судорожным вдохом между ними.

Проклятые секунды противостояния с самим собой, не позволяя себе кончить пока что. Вбирает в себя полностью член… с такой готовностью, будто хотела этого сама. Хотела вот так облизывать меня языком, втягивать и посасывать так, что у меня перед глазами круги разноцветные поплыли от напряжения.

Им иимадаран бадам ха… Оторвал от себя, опрокинул на шкуры, чувствуя, как задрожала каждая клетка тела. Каждая оголодавшая, озверевшая, осаананевшая часть тела, когда она с готовностью легла на спину и развела в стороны ноги… и в ее глазах мечется мое безумие. Она сама его не видит, но вижу я. Вырывается из зрачков, извивается, призывая взять все и прямо сейчас.

— Моя голодная сука.

Склонившись над ней и обхватывая ее шею ладонью, чтобы приподнять голову и смотреть в сумасшедшие глаза.

— Я тебя не просто разорву… ты будешь оплакивать слезами наслаждения каааааждый кусочек своей плоти, девочка… каждый.

И резким движением ворваться в нее. Вонзиться по самые яйца. Так, что у самого сжались в напряжении все мышцы, и голодным рычанием, когда сжала так крепко… так болезненно сладко, что от этой боли зазвенело в ушах.

Ровно три секунды на то, чтобы отдышаться. А затем брать. Жадно брать ее грубыми толчками, обхватив за талию ладонями и практически насаживая на себя. Глядя, как подпрыгивает, как колыхается грудь с острыми красными искусанными мной сосками. Четкими быстрыми движениями вбиваться в мокрое лоно, сцепив зубы так, что кажется еще немного и они начнут крошиться.

Ощущая, как по спине градом льется пот и перехватывает дыхание от ее громких протяжных стонов.

Резко выйти из нее, чтобы, склонившись к шее и убрав ладонь, жадно впиваться жестокими поцелуями, выпивая ее, выжирая на ней свои следы. Глоток за глотком… дурея от вкуса кожи, от ее запаха, проникающего в ноздри… мой самый любимый запах на ней — запах ее кожи, ее крови и ее пота, смешанные в равных долях и разбавленные диким амбре самого настоящего животного секса. Каждый вдох приносит самую настоящую физическую боль. Прожигает легкие.

С силой сжимать грудь, потягивать сосок и резко отпускать его, чтобы тут же дразнить его всей ладонью, продолжая на бешеной скорости вбивать в нее свой член.

Даааа, развести ноги в стороны и податься бедрами вперед. Не сводя взгляда с его глаз, подернутых пленкой безумия, горящих зеленым фосфором. Две дьявольские бездны, глаза зверя.

— Твоя голодная сука, — простонать и запрокинуть голову назад, ловя губами раскаленный воздух, содрогаясь от наслаждения от того, как сжимает мое горло, и от резкого толчка внутрь. Растянул членом до грани, до болезненного натяжения, до ощущения, что стенки лона лопаются от резкого вторжения огромной плоти и вибрируют от ощущения каждой вены, и вскинуться всем телом, когда принялся без раскачки долбиться на бешеной скорости с такой силой, что я не могла застонать, только кричать с низкой ноты, повышаясь на высокие и нескончаемые гортанные вопли обезумевшего от похоти животного. И закричать так громко и пронзительно, замерев на секунду и дернувшись от первой волны цунами от того, как прошлась по телу разрушительной силой, и я судорожно сжалась вокруг его члена, сотрясаясь от оргазма, извиваясь и сжимаясь в конвульсиях, от которых разрывает низ живота, и кажется сломается хребет от того, как выгнулась и впилась пальцами ему в плечи.

Каждая судорога умножает наслаждение, сильно стискивая каменный член, и ощущаю, как он все еще долбится внутри, увеличивая экстаз до невероятной силы.

Сжимает меня судорожно, сильно, так сладко, что кажется еще немного, и я сдохну от полета в бездну. Он подступает к самым венам, грозится выплеснуться в них мощнейшей дозой мериды.

Выйти из нее и рывком приподнять вперед, к себе, чтобы облизнуть ее губы, вгрызться в них жестоким поцелуем и улыбнуться. Даааа, моя девочка… как же я люблю, когда ты вот такая… расслабленная, истощенная от оргазма, пьяная им. Я никогда не забывал, какая же ты вкусная после него. Когда твои веки настолько тяжелые, что ты не можешь их открыть, а на щеках вспыхнул ярко-алым румянец.

Развернул Одейю к себе спиной, чтобы сильно схватить под грудью, не просто сжимая, а сдавливая, стискивая ее ладонями, потираясь напряженным до боли членом об округлые ягодицы.

И, приподняв за бедра вверх, насадить снова на член. Одним движением. Удерживая сильно за живот и не позволяя дергаться.

— Дааааа, — рыком прямо ей в позвоночник, открыв широко рот и задыхаясь от наслаждения.

Насаживая на всю длину быстро, ритмично, слегка отстранившись назад и любуясь ее тонкой спиной, извивающейся на мне, и длинными красными локонами, бьющими по ней, кончики волос касаются моих бедер, и это, черт ее раздери, не меньшая мука, чем ощущать ее изнутри. То, как сжала сильно… таааак туго сжала, почти до боли, но так, им мадан, вкусно, что у меня все перед глазами плывет от приближающегося оргазма. Накатывающего сильными точечными ударами. Хлесткими, словно удары плети.

Ладонью продолжая терзать ее грудь и сосок. А затем оттолкнуть ее вперед на четвереньки, не выходя, удерживая за ягодицы, вставая на колени. Потянуть на себя за волосы, с жестоким наслаждением глядя, как она выгибается, так сильно, что меня заносит… заносит от глубокого проникновения. Удовольствие приближается… с каждым остервенелым толчком все ближе, пока не разрывает окончательно. С ее криками. Разрывает на самые ошметки чистейшего сочного кайфа. Он внутри. Несется штормовой волной по венам, отдается в ушах собственным рычанием, бьет по глазам смертельным цунами.

Кайф, от которого ломает на осколки.

Придавить своим телом к шкурам, заваливаясь с ней на бок, удерживая под грудью, прижимая спиной к себе.

Момент безумия прошел… приближается момент истины… И я больше не глажу ее волосы, не ласкаю ее тело. Мой член в ней, а руки ищут ее горло… и ненависть начинает просыпаться. Пришла ее пора. Мой народ никогда не примет ее в лагерь. А я никогда не приведу лассарскую шеану к своим воинам.

Положил ладонь ей на шею. Поглаживая большим пальцем пульсирующую вену.

— А вот теперь можно и умереть, маалан. Какую смерть выберешь — отрубить тебе голову или задушить? Я дам тебе эту возможность — выбирать.

Дернулась, но я сжал сильнее, не давая вырваться, дрожа от понимания, что, как только убью ее, сдохну и сам. Лучше бы дала умереть от отравленных стрел.

— Час расплаты настал.

— Выбери сам… приму любую от тебя… Только дай вначале рассказать.

— Разе есть что-то, чего я не знаю? О чем ты хочешь рассказать мне, девочка-смерть? О том, как предала меня? О том, как заманивала в ловушки? О том… как лгала мне?

— Нет… я хочу рассказать тебе о нашем сыне, Рейн.