Ослепленные Тьмой

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

Никто не посмел ему перечить, никто не посмел даже взгляд на меня поднять, когда он внес меня в лагерь, ступая босиком по снегу, закутанный в шкуры и в мои волосы.

Они столпились у костров. Валласары, так не похожие на себя ранее. Теперь они больше напоминали кочевников, и мое сердце сжималось от жалости.

Дети, женщины, мужчины. Все укутаны в меха, в намотках на ногах, у нас такие носили странники, кто давно стоптали свои сапоги. Худые, явно голодные, но решительные и смелые. Стало стыдно… что я из Лассара, что я их враг, что я одна из тех, кто принес им столько страданий.

Как мне сейчас это напоминало тот день, когда он привез меня в Валлас, но не как свою жену, а как пленницу, как жалкую рабыню, на цепи. А ведь я не просто простила. Я настолько изменилась, что мне понятны любые поступки моего волка.

Рейн Даал въехал в замок триумфально и медленно, продолжая удерживать цепь одной рукой, а другую поднял, приветствуя свою армию смерти, тут же склонившую головы. Я с непониманием и неверием смотрела, как люди кричат, швыряют в воздух головные уборы, тянут к нему руки. Что тут происходит, Саанан их всех раздери? Разве они не присягнули в верности моему отцу и брату, разве они в чем-то нуждались, когда здесь правил Анис? Почему они рады видеть этого проклятого захватчика? Что происходит вокруг меня? В какой кошмарный фарс я попала?

— Дестчата тенг баас, моара вертанс, моара торианс ва торианас. Несеалга. Несеалга ланг тианда вертанс Vаллас.

— Раин. Раин. Ноар велиар. Легарнис велиар керданс. ДасДаал. Дас Даал.

Они кричали на гортанном и непонятном языке, они швыряли под ноги его коня засушенные цветы. Проклятые изменники. Цветы шаарин цветут летом. Это означало только одно — они хранили их. Они ждали, когда этот жуткий монстр в железной маске войдет в город… чтобы приветствовать его алыми цветами победы.

А сейчас, как же сильно все изменилось. Все, кроме него самого. Он все такой же устрашающий, огромный, но теперь уже мой, родной. Он отец моего ребенка, он теперь мой Повелитель и муж.

— Я привел к вам мою женщину. Она не принадлежит Лассару, не принадлежит Валласу. Она ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ. Она моя жена и мать моего сына. Законная жена, соединенная со мной священным первородным ритуалом соединения кровью, который раньше проводили наши предки.

И я, Рейн дас Даал, ваш велиар, ваш Владыка и Повелитель прошу от вас уважения, любви и преданности… не лассарке, не врагу. А моей велиарии, моей женщине, что для меня равно верности лично мне. Я всегда честен с вами, я всегда говорю вам правду. Она отреклась от своего рода, отказалась от своей фамилии и присягнула мне в верности. Она Одейя деса Даал. Велиара Валласа, мать наследника престола…

— А… где наследник?

— Украден, спрятан врагами, и после нашей праведной войны мы вернем его и представим вам. Кто готов склонить голову пред своей велиарой, пусть пойдет и поцелует край ее одеяния, а кто выступит против — выступит против меня и лишится головы за бунт… Либо…

Он обвел взглядом всех присутствующих.

— Я отказываюсь от престола, забираю свою женщину и ухожу в лес, а вы выбирайте себе другого велиара. Я дам вам свободу выбора и свободу воли.

— Не хотим другого велира.

— Нет.

— Не бросай нас, Рейн.

— Нет лучшего велиара, чем Рейн дас Даал.

— Мы с тобой, наш велиар. Мы твои. Наши души и сердца принадлежат тебе и твоей женщине.

Они начали подходить ко мне и целовать край моего белого платья, а затем касаться лбом моей руки, спрятанной в перчатку.

Подняла голову и посмотрела на Рейна. Какой же он величественный, сильный, храбрый. Сколько в нем благородства и чести. И как же они его любят. Сколько в их глазах восхищения, как и в моих… Неужели ради меня оставил бы трон и ушел… О, мой волк. Как же плохо я тебя знала.

Сжала его пальцы, и он пожал мои в ответ.

— Готовимся к битве. Очень скоро Маагар дас Вийяр направит свое войско на нас. Мы должны быть готовы. Всю стратегию защиты обсудим вечером у костра. Будем пить дамас и есть жаренное мясо, устроим пляски в честь моей свадьбы.

— Это твои покои, Одейя деса Даал…

— Как звучит, — прошептала восторженно и подняла голову, чтобы посмотреть на… о, Иллин, на своего мужа, — как же красиво мое имя звучит с твоей фамилией. А эти покои, если ты будешь со мной, самое райское место на земле.

Он вдруг схватил меня за плечи и страстно посмотрел мне в глаза.

— Я не верю, что ты так нежна со мной, что все это говорит строптивая красноволосая ведьма, сводившая меня с ума.

— Влюбленные шеаны умеют сладко петь.

— О, да, умеют… а еще они сладко стонут, — притянул рывком к себе, — я войду сюда после собрания и буду трахать тебя всю ночь… до утра. Заткну тебе рот тряпкой, и ты будешь мычать для меня и извиваться, пока не потеряешь сознание от наслаждения.

Мои щеки вспыхнули, и внизу живота заныло в предвкушении.

— Я буду ждать, когда ты войдешь ко мне ночью. Когда войдешь в меня.

Сильнее вдавил в себя и прорычал.

— Им иммадан, ты специально так говоришь, чтобы заставить меня сделать это прямо сейчас?

— Нет… чтобы заставить тебя ждать эту ночь, как и я. Когда я думала… что не смогу рассказать тебе о Вейлине, я пела в темноту песнь скорби. Она родилась у меня в голове и в сердце.

— Теперь знаю. Теперь ты не одна. Я заберу твою боль, Одейя. Я никогда больше не оставлю тебя, и даже если я умру, все равно буду рядом. Найду способ держать тебя и беречь даже с того света.

— Обещаешь?

— Клянусь. Сам Саанан нас не разлучит.

Как сильно я впитывала каждое его слово, как они пульсировали у меня в висках, как отражались в глазах моего волка. И я верила ему. Никогда и никому так не верила, как этому мужчине, этому зверю, заставившему меня полностью ощутить себя защищенной, как будто мы в огромном замке, окруженном стенами и рвами.

За шатром вдруг послышалась какая-то возня и крики, и Рейн выглянул на улицу.

— Что там?

Здоровенный мужик бегал за белобрысым мальчишкой по двору, пока не схватил его за шкирку.

— Ах ты ж стервец. Он опрокинул котел и украл кусок заячьей печенки.

Здоровяк тряс мальчишку, а у меня все внутри сжалось, перевернулось, застонало. Перепуганные, озорные глаза ребенка смотрели то на меня, то на Рейна, молчал и, поджав губы, громко сопел.

— Гаденыш. Ты чего лазил возле котла. Ух я тебя. Дайте добро высечь его маленький тощий зад.

Здоровенный детина замахнулся, а я перехватила его руку.

— Он маленький, совсем малыш. Он просто играл. Он же мальчик.

Выдернула ребенка из рук здоровяка и посмотрела на Рейна.

— Я не дам пороть малыша.

— Он перевернул мне котел.

— И что? Поставь новый, — с вызовом сказала детине и прижала ребенка к себе. Какой же он худенький, все косточки можно прощупать.

— А печенку? Кто мне ее вернет?

Рейн усмехнулся и, подмигнув мне, оставил нас одних разбираться меду собой.

— Деса Даал решит, как наказать мальчишку. Она теперь решает вопросы насчет питания.

— Никто не вернет.

Отрезала я и с раздражением посмотрела на повара.

— А ужин? Сегодня собрание у костра. Будет мясо для всех, а кому-то не хватит, потому что этот гаденыш сожрал… ууууу. Вы бы видели, сколько он утащил, баордское отродье, воспользовался моментом, пока я отвлекся.

— Отдашь мою порцию и все, выходи отсюда. Я отдохнуть хочу.

— Аааа, — повар растерялся, — ааа наказать, как вы собираетесь его наказать?

Мальчишка крепко держал меня за шею.

— Принеси бульон, который остался от мяса, и хлеб, если есть. Я собираюсь его накормить, согреть, а не наказывать.

— Ну вот… так я и знал. В следующий раз он еще что-то украдет.

— Иди… и принеси нам бульон.

Когда он ушел, мальчишка все еще цеплялся за мою шею. Я отнесла его на своеобразную постель из овечьих и медвежьих шкур и села на нее вместе с ним.

— Он ушел, маленький. Все. Никто не будет тебя бить, ругать или наказывать.

С трудом разжала его руки и, когда коснулась запястья, он дернулся всем тельцем и зашипел на меня, как злой перепуганный котенок. Отпрыгнул к стене и уселся по-звериному, опираясь руками на шкуры и растопырив колени в стороны. Теперь я видела его вблизи. Очень светлые волосы, перепачканные грязью, зеленоватые глаза со слипшимися ресницами, чумазая мордаха с полными губами и торчащими ушами. Опустила взгляд на его тонкую ручку, и снова внутри все сжалось — на запястье багровел сильный ожог.

— Маленький… ты обжегся. Дай посмотрю.

Хотела тронуть, но он оскалился. Смешной, как будто сейчас укусит.

— Я не сделаю тебе больно, ну же, иди сюда.

Полог шатра несколько раз дернули.

— Деса… я принес бульон.

Здоровяк топтался с дымящейся кружкой и куском хлеба.

— Ты, повар, у тебя есть живица?

— Что есть?

— Ясно… сама найду.

Вернулась к малышу и села рядом.

— Давай покормлю тебя. Моя кормилица, когда я была маленькая, кормила меня с ложки и рассказывала сказки. У тебя есть родители?

Смотрит на бульон и вдруг резко выхватывает у меня тарелку, подносит ко рту и быстро хлебает ее. Ладно. Значит обойдемся без ложки.

— Ты ешь, а я за живицей схожу. Ешь. Никто тебя не выгонит.

А он вдруг на меня посмотрел и тихо сказал.

— Мамы нет. Есть Ба.

— Ба? — довольная, что начал со мной говорить, протянула ему кусочек хлеба. — Сивар твоя ба?

Кивнул и откусил хлеб. С такой жадностью. Так быстро и оглядываясь по сторонам. Я снова посмотрела на ожог, но тронуть не дал, снова зашипел на меня. Уронил тарелку и начал качать свою руку, поскуливая, как маленький щенок.

— Если я приложу прохладную повязку, не будет так болеть. Дай мне. Я тебя не обижу.

Какой же он маленький. Сколько ему лет? Пять? О, Иллин, моему сыну сейчас исполнилось бы столько же.

Пока он ел хлеб, я смочила кусок ткани в ведре с водой, стоящем у выхода из шатра, и приложила к маленькой ручке. Мальчик дернулся, а я привлекла его к себе и погладила по светлым волосикам.

— Сейчас пройдет. Иди ко мне, вот так. Хочешь, я покачаю тебя и спою тебе песню?

Кивнул и склонил головку мне на грудь. Смотрит так преданно, так тоскливо и сонно, а потом руку протянул и по волосам моим провел. Я чуть отстранилась, опасаясь, что он тронет мое лицо и снова обожжется, но не успела ничего сделать, как пальчики малыша коснулись моей скулы. Я испуганно прижала его к себе еще сильнее, ожидая крика боли, но его не последовало… Не знаю почему, но мое проклятие с этим ребенком не работало. Я не обжигала его, и это было удивительно… так удивительно. Ведь мое тело жгло даже моих братьев и отца. Я стянула зубами перчатку, и сама провела обнаженными пальцами по щечке мальчика, по маленькому носику. Какой же он чумазый, на руках налипли комки грязи. Надо его вымыть завтра в чане.

— Когда-то у меня был маленький мальчик, и я пела ему песни.

— А где он сейчас?

— Не знаю… может быть, на небесах, а может быть, с другой мамой или совсем один.

— Спой… — попросил малыш,

И я запела. Впервые запела вслух после смерти моего сына.

(с) Ульяна Соболева. Колыбельная

Пальцы сами гладят маленькие бровки, переносицу, заставляя ребенка закрыть глазки. Невольно качаю его своим телом, склонившись над белокурой головкой. Красивый малыш, сколько нерастраченной нежности ты вызываешь во мне. Как бы я хотела подарить ее своему сыночку.

— Его зовут Диерон… я забрал его у Сивар. Он гайлар.

Голос Рейна заставил меня приподнять голову… я не заметила, как он вошел, как долго стоял в дверях.

— Я успел забыть, как завораживающе ты поешь. Маленькому наглому оборванцу повезло намного больше, чем мне.

Взял малыша у меня из рук и переложил на шкуры.

— Сейчас начнется собрание, а позже я прикажу унести его к женщинам, чтоб мы остались одни.

Кивнула и снова склонилась к ребенку, чтобы прикрыть его покрывалом.

— Маленький белый волчонок спас тебя… это он отвел меня к Сивар, чтобы та сказала мне, как спасти тебя от яда.

— Он спасает меня уже в третий раз. Отчаянный… мне кажется, наш сын мог бы быть таким, как он. У него могли бы быть светлые волосы, как у твоих братьев, могли бы быть зеленые глаза, как…

— Как у тебя.

— Как у меня.

Вытер невидимую слезу у меня со щеки.

— Мне пора. Сегодня будет решаться судьба лагеря. Возможно, уже завтра утром нам придется сворачивать шатры.

— Ты… ты обещал мне, что, когда костры войны погаснут, мы найдем нашего сына.

— Найдем. Я в этом уверен. Вот здесь, — ударил себя кулаком в грудь, — вот здесь я знаю, что он живой.

Живицу меня научила делать Моран… Моран. От одной мысли о том, что она осталась с ублюдком Маагаром, меня начинало трясти. Он не пощадит ее после моего побега, он ее уничтожит и выместит на ней всю свою злость.

Я шла к елям, чтобы надрезать кору и дать стечь смоле в стеклянную банку, а если повезет, найти в сумраке застывшие наросты, потом я добавлю туда любой жир и воск. Эта мазь залечит ожоги Вейлина… О, Иллин. Я назвала его именем сына. Стало стыдно, стало так не по себе… Как я могла спутать? Как могла назвать именем своего малыша чужого ребенка.

Я нашла несколько елей с поврежденной корой и маленьким ножичком срезала смолу в банку, прижимая ее одной рукой к груди. Услышала, как неподалеку треснула ветка, обернулась, всматриваясь в полумрак. Никого не увидела. Потянулась за очередной порцией живицы и вдруг ощутила, как чьи-то руки сжали меня за талию. Обернулась и вцепилась пальцами в нападавшего. Зашипела обожженная плоть, а я встретилась взглядом с глазами Рейна.

— Мне нужно было тебя… прямо сейчас, — выдохнул мне в лицо, — немедленно нужно было. Не нашел в шатре и ошалел.

Никогда не видела его таким. Невменяемым. Диким. Он почти не контролирует себя. Вгрызается в мой рот. Не целует, нет. Он пожирает его. Прокусывает губы, язык, до адской боли, и от одной мысли, что он настолько голоден, сводит скулы, трясет, подбрасывает. Извиваюсь в его руках от нетерпения, от бешеной жажды отдаться. Позволить что угодно.

Проникает голодными руками под одежду, а я лихорадочно, хаотично расстегиваю пуговицы камзола. Чувствовать его всего. Сейчас. Всем телом, иначе я умру. Агония. Голодная, жестокая, безжалостная агония по его рукам, губам, ласкам, вторжениям. Вчерашнего мало, всего мало. Слишком мало. И я сама не знаю, чего я хочу. Наверное, чтобы отпустил голод, этот невыносимый голод… и в тот же момент, чтобы никогда не заканчивался.

Сжимает все тело. Везде. Сильно. До синяков. Даааааа… не стону, кричу. От каждого прикосновения вздрагивая, как от удара током.

Он сводит с ума ласками. Слишком уверенными и умелыми, чтобы не начать выть от удовольствия, впиваясь пальцами в жесткие длинные волосы, прогибаясь, подставляясь под его ласки и кусая собственное запястье до крови, чтобы не закричать. О Иллин… дааа… почувствовать в себе его пальцы и взвиться от наслаждения. Все выше и чаще, задыхаясь… на тех нотах, которые дрожат, приближая к бешеному взрыву.

И закричать, срывая голос, сотрясаясь в болезненных спазмах наслаждения, сжимаясь вокруг его пальцев, пульсируя под его руками. Извиваясь, как змея, хватая воздух пересохшими губами. Больно… От наслаждения зверски больно.

— Так быстро, маалан… моя маалан, как же быстро закричала для меня. Как сильно сжимаешься… такая сладкая.

И мне кажется, что наслаждение с ним переливается разными оттенками, разными переливчатыми вспышками, как те полосы в небе, которые сверкают несколько раз в году.

— Возьми… — приоткрывая рот, чтобы почти коснуться его открытого рта, — меня.

Взял. Подхватил под колени, приподнимая, прижимая к стволу ели, и вбился членом, все тело выгнулось, принимая его так глубоко, что кажется разорвет на части… и он рвет. Не жалея ни на секунду, кусая соски, а я подставляю их его жестокому рту и вою, как животное, закатывая глаза, срываясь на грязные просьбы. Он двигается еще сильнее, раскрывая для себя, стонет в унисон мне, и от его стонов меня лихорадит ознобом. Обжигает до мяса его дыханием. Я чувствую, как он твердеет сильнее внутри. Каменный, тяжелый, безжалостный. Ведет себя к удовольствию и меня снова за собой уже насильно, уже кроваво и по-звериному безжалостно.

И я смотрю на него, заливаясь слезами счастья и безумия… но никогда не попрошу отпустить… вырываться — да, царапаться, кричать и рыдать… но никогда не попросить отпустить… лучше умереть в его руках, с ним, под ним, когда он во мне. И этот самый оргазм… огненный, как смерч, выжигает внутри все человеческое, превращая и меня в зверя, в его волчицу. Сильно сжимаю плоть изнутри, больно сжимаю… он ощущает каждую мою судорогу, потому что рычит со мной вместе, а я ору его имя, срывая горло, хрипло, сипло.

Я так жалко трепыхаюсь в его руках мелкими судорогами, оплетая Рейна ослабленными ногами… изнывая от удовольствия, чувствуя его яд в своей крови, теряя сознание и выныривая вновь на поверхность, я так хочу свой приз… хочу видеть, как он ревет от наслаждения. Хочу видеть его лицо в этот момент.

Наклонился низко, медленно слизывая с моих губ капли крови.

— Такая вкусная, маалан. Ты видишь, как меня рвет на части от этого твоего вкуса? Ты видишь, как взрывается он черной вспышкой на дне моих глаз? Мой ураган с твоим именем.

Стиснул зубы, сдерживаясь, напрягшись всем телом.

Как же мне хотелось завыть, пока ты извивалась от удовольствия, шеана, так долго… так мучительно, оглушительно долго. Дааа, девочка-смерть. Время оглушает. Бьет с ходу тяжелой дубиной по голове, заставляя корчиться в секундах твоей эйфории. Персональная агония, которую не променял бы ни на что.

— Когда кричишь для меня. Когда ты кончаешь больно. Вот так… чтобы даже вены скручивались в тугие узлы. Подсаженный намертво на твой крючок, красноволосая ведьма.

Все быстрее вдалбливается в мое измученное, мокрое от пота тело, и я срываюсь в адскую бездну его взгляда. Срываюсь с края пропасти и лечу даже не пытаясь вздохнуть.

Закричал, содрогаясь и изливаясь во мне, не позволяя себе даже зажмуриться. И долетев до самого дна, выдохнул в мои губы:

— Люблю… Безумно люблю… тебя, девочка-смерть.

Тяжело дыша, целует мои волосы, мои губы, скулы, шею.

— Мое безумие…

И снова зарывается обеими руками в мои волосы, поглаживая, массируя голову. Склонился к ним поцелуем. Медленным. Целуя кудряшки, целуя мокрые завитки на висках.

— Люблю тебя безумно, маалан, как одержимый люблю тебя, и на том свете любить буду, и на тысячи других, и в самой адской бездне.

И тут же вдруг отпихнул меня к дереву, развернулся спиной и закрыл собой, выдергивая из ножен меч.

— Дали, — выкрикнул, и я услышала охрипший голос его сестры.

— Там… там конец света, Рейн. Там… там сам Саанан идет сожрать наши души верхом на чудище. Маагар… освободил черных пауков с вершины Гоамара. Он… едет сюда… на них верхом. Нам их не победить. Это смерть.