Ослепленные Тьмой

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. ОДЕЙЯ

— Моя беременность была очень тяжелой. Иногда я мучилась от страшных болей, скручивающих все мое тело, словно кости выворачивались наружу, а сухожилия и нервные окончания лопались от какого-то жуткого давления изнутри. Это случалось раз в месяц. Я покрывалась холодным потом и металась на постели несколько дней в страшных мучениях. Мы жили впроголодь в одной из деревень…

Я говорила и чувствовала, как сильно давят пальцы на мое горло. Это все, что я хотела — рассказать правду, рассказать о том, как боролась за жизнь нашего сына и проиграла.

— Ребенок придавал мне сил жить дальше и бороться. Наверное, в тот самый момент, когда Моран сказала мне о моей беременности, я перестала так отчаянно желать смерти. Во мне что-то изменилось, как будто зажегся внутренний свет. Его никто не видел, только я. Он согревал меня какой-то щемящей нежностью. Безграничной, как сама любовь. Моя любовь к тебе…

Пальцы на моем горле дрогнули, и огромное сильное тело позади меня напряглось, закаменело, и вокруг стало тихо, как будто сама природа хочет услышать мой рассказ.

— Словно я унесла с собой ее частичку. Украла ее у него для себя, выгрызла у проклятой судьбы, которая никогда не позволит быть нам вместе. Вся ярость и боль стихали, когда я прикладывала руки к животу и думала о моем мальчике. Я знала, что это сын. Неизвестно почему, но я была в этом уверена. Во мне живет маленький Даал, и если… если когда-нибудь я снова увижу его отца… он простит меня, увидев нашего сына. Но иногда… иногда я в отчаянии понимала, что это утопия. Нет у нас с ребенком будущего. Ничего нет кроме боли, страданий и неизвестности.

Тихий стон мне в волосы, как будто причинила ему боль этими словами, как будто обожгла его когда-то.

— Где я буду жить с нашим малышом? Каким будет будущие велиарского сына двух непримиримых народов? Ублюдка, рожденного в грехе? Если кто-то узнает, чей он, моего малыша убьют. И я готова была отобрать у него право на трон, отобрать имя с приставкой "дас", лишь бы он жил. Пусть бедняком и не при дворе, а просто жил обычной жизнью. И я отреклась от своего имени. Я поклялась сама себе, что больше не буду Одейей дес Вийяр. Она умерла. Утонула где-то в водах того озера или замерзла в лесу. Мне не нужен Лассар, не нужны земли и почести, не нужен трон… И мне больше не нужен никто из Вийяров. Я больше не одна из них. Все, ради чего я боролась, воевала и шла на смерть, оказалось фальшью и пустотой. Если бы я поняла это раньше, не погибло бы столько людей. Вот, о чем писал мне Анис из Валласа. Вот, что он имел в виду, пряча свои слова между строк. Слова о ненужной жестокости, о тысячах отобранных жизней и о власти, построенной на чужих костях. Я больше не воин. Я просто мать, которая хочет счастья своему ребенку. Сама же я либо буду носить имя дас Даалов, либо останусь навсегда Оливией Лабейн, племянницей булочницы из деревни Жанарии, овдовевшей во время страшного голода в Талладасе, а Моран — моей молочной сестрой Мирандой Каан. Ради моего малыша я была готова на что угодно.

— Оливия Лабейн… значит, это правда. Я слышал о том, что в одной из деревень хотели сжечь ведьму по имени Оливия, и она сбежала вместе с сестрой.

Он не спрашивал, а как будто вторил мне, как будто размышлял вслух.

— Рассказывай, — скомандовал властно и снова надавил мне на горло. — С трудом могу поверить, что дочь Ода Первого могла жить в такой нищете.

— Я научилась месить тесто, печь булочки, хлеб и пироги. Каждое утро везла товар на рынок и кричала на всю площадь, что у Лабейнов самая вкусная выпечка. Смеялась с обычными жанарскими женщинами, пила молоко прямо из кувшина, слышала грубые шуточки мужиков и так же радовалась еженедельной ярмарке. Меня это спасало от дикой тоски. Я переставала постоянно думать о тебе и о том, где ты сейчас. Переставала постоянно надеяться, что ты найдешь меня. Да, с того момента, как я узнала, что у нас будет ребенок, я хотела, чтобы нашел. Сама бы я уже к тебе не добралась. Нет у меня ни моей армии, ни имени, ни денег. Теперь я — никто. Да и куда мне с животом идти по заснеженным дорогам?

— А ты бы пошла? Если бы могла, то пошла бы? Ты. Которая сбежала от меня тогда. Которая сделала все, чтоб я ее не нашел.

Как же сильно давят его слова, не пальцы, а эти жестокие, хлесткие, как плеть, слова-убийцы, когда вся надежда становится все тоньше, все более хрупкой.

— Беременность отбирала все силы в каждой второй половине месяца. После жутких приступов я отходила несколько дней, а потом кости болели так, что я с трудом добиралась до рынка. Никто не знал, почему так происходит. Моран предполагала, что так мой организм реагирует на ребенка и на изменения. Но она впервые видит нечто подобное. Главное, чтоб с малышом все было в порядке. Мы боялись звать лекаря. Потому что тогда тайна моего тела будет раскрыта, и я терпела боль, кусая губы, выкручиваясь на мокрых простынях. Когда пытка была совершенно невыносимой, Моран давала мне в зубы деревяшку, чтобы я не кричала слишком громко.

— Гайлар, — тихо сказал Рейн, — внутри тебя жил гайлар… Это он истязал твое нутро. Потому они не рождаются у людей… Что дальше?

— В одну из таких ночей я вдруг почувствовала странное покалывание в области сердца и какую-то невыносимую тоску. Отчаянно сильную, непонятную тягу. Настолько оглушительную, что несмотря на страшную боль, сползла с постели и добралась до окна, чтобы распахнуть его настежь. Морозный воздух опалил холодом разгоряченное лицо, а пальцы впились в подоконник от очередного приступа ломоты во всем теле, и именно тогда я услышала пронзительный волчий вой. Он доносился со стороны белой пустыни. И в этот момент все живое затихло, словно наступила гробовая тишина, и замер даже ветер.

Подскочил, придавил к себе и прорычал мне в затылок.

— Тыыыы. Ты слышала? Я действительно был так близок к тебе и… им иммадан, я же знал, знал, что ты там, но не поверил своему чутью.

На моих глазах выступили слезы, они опалили склеры, пропитали солью ресницы.

— Мне казалось, что я узнала этот вой, и по коже пошли мурашки. Неужели он все еще ищет меня? Мой волк. Мой мужчина. Если бы я не ушла тогда, может быть, все было бы иначе… Но разве у меня был выбор? Разве я простила бы себя, если бы Маагар убил тебя?

Развернул к себе.

— Что значит, убил?

— Я помнила это письмо наизусть… Я выучила его теми долгими ночами, когда плакала по тебе, когда сходила с ума от тоски и ненавидела себя за эту разлуку.

"Возлюбленная сестра моя, узнал о том, какая страшная участь постигла тебя. Сердце кровью обливается от мысли, что ты в лапах проклятого варвара.

Недолго тебе страдать. Мой гонец уже в этих саананских местах, если данное письмо у тебя, и ты читаешь его, то скоро такое же получит и меид-предатель. Отец готов оплатить любой выкуп за свою единственную дочь. А если Даал откажется отдать тебя — Валлас с лица земли сотру.

Я в пути, сестренка. Буду за две недели до полной луны. Тысячное войско со мной. Мы разгромим проклятых нелюдей и снова восстановим нашу власть на севере. Отомстим за смерть Аниса, а ты домой вернешься.

Держись и молись Иллину, чтобы я победил в этой битве за тебя и за Лассар, Одейя.

Любящий тебя брат Маагар."

Сайяр… и я, мы оба знали, что ты меня не отдашь и… тогда Сайяр устроил побег. Он все продумал и вывез меня, а тебя пустил по ложному следу, достал зелье у мадоры.

Резко встал, выплюнув грязные ругательства.

— Дважды оскопленный фанатик, безъязыкий мерзавец, который посмел решать за меня. Я сниму с него шкуру лично, обдеру его до костей.

Повернулся ко мне сверкая фосфорящимися глазами в темноте.

— Рассказывай дальше. Я хочу знать все. И ни слова лжи.

Когда мы отъехали от Жанарии, и я обернулась на деревню, то увидела, как полыхает огнем дом Герты Лабейн. Посмотрела на Моран и заметила, как та утерла слезы рукавом. Вот и еще одна смерть… Не зря Рейн называл меня именно так. Я тащу ее за собой чудовищным кровавым шлейфом. С кем бы я ни соприкоснулась, умирали страшной смертью. Каждый, кто соглашался мне помочь.

Я, как вселенское проклятие, как апокалипсис в женском обличии. Ребенок больно толкнулся в животе, и я вскрикнула.

— Что такое? — испуганно спросила Моран, когда я в очередной раз осадила коня.

— Н-н-н-е знаю. Ребенок. Он бьется и сильно беспокоен, и, кажется, что меня разрывает изнутри.

Моран судорожно вздохнула.

— Еще рано. Слишком рано. Это ложная тревога. У вас есть до родов около месяца, моя деса.

Астран бросил на меня быстрый взгляд, когда Моран обратилась ко мне с таким почтением. Боль на какое-то время стихла, а потом прихватила с новой силой, и я согнулась в седле, заваливаясь на шею жеребца.

— Нужно остановиться, мне стоит все же убедиться, что это ложная тревога.

— Нет времени на привал. Если за нами будет погоня, то нас выследят до самого Нахадаса.

— Нас и так выследят, — сказала Моран и поравнялась со мной. Приложила руки к моему животу, что-то бормоча себе под нос. За то время, пока она ощупывала мой напряженный живот, меня несколько раз скрутило от боли.

— Это схватки, и они не ложные. Нам нужно мчаться во весь опор, а она не усидит в седле. Они будут только усиливаться. Видимо, волнения и падения сделали свое дело.

Я с трудом различала, что они говорят, меня начало знобить, и, когда астран пересадил меня на своего коня, я уже не могла сдержать криков.

— Терпите, моя деса, мы скоро приедем в город. Терпите и считайте про себя, сколько времени проходит от схватки до схватки. Слышите?

Я кивнула, обливаясь холодным потом и содрогаясь от ужаса. Лишь бы доехать, лишь бы успеть.

Но мы не успели. Мне становилось все хуже, я судорожно хваталась за сутану астрана, а он смотрел на меня и что-то тихо говорил, но я не могла разобрать его слов. Я только могла смотреть ему в глаза и кусать губы от адской боли. А потом услышала его голос, он громко позвал Моран. Я не разобрала, что именно он кричал ей. Меня сняли с коня. Я с облегчением почувствовала, как астран укладывает меня на землю в мягкую меховую накидку.

— Следите за ее пульсом и светите мне факелом. Мы примем ребенка прямо здесь. У вас есть с собой вода?

— Во фляге, но там мало.

Больше я их почти не слышала. Меня раздирало на части. Я кричала и молилась. Звала Рейна и маму с Анисом. Казалось, эта боль выгрызает мне внутренности и отрывает от меня по куску плоти.

— Пульс слабый. Что же это такое? Почему так долго? Невыносимо видеть эти мучения.

— Молитесь, астран, вы сейчас видите одно из чудес природы — появление человека на свет.

А мне хотелось, чтобы они меня убили. От боли все померкло перед глазами. Мне казалось, она длится бесконечно, и я горю в аду. В самом пекле. За все свои грехи.

— Давайте, деса Одейя, еще немножко совсем.

— Он умер? Ты родила моего сына мертвым?

Спросил, не поворачиваясь ко мне, глядя куда-то в лес, стиснув руки в кулаки. Такой опять далекий, чужой… И вся Вселенная обрушилась на меня камнепадом. Он не простит мне смерти нашего сына, не простит, что не смогла его уберечь.

— Я… клянусь душой моей матери не знал, что ты ждешь ребенка. Я бы искал намного лучше, я бы поверил своему чутью и отрыл тебя из-под земли… Так ты родила его мертвым?

Наверное, я умираю, и он пришел за мной, чтобы облегчить мои страдания. Последняя волна боли была настолько оглушительной, что я выгнулась и закричала так громко, что, кажется, эхо этого вопля еще долго звучало где-то в воздухе.

Я хватала астрана за руку и видела, как он морщится от боли, потому что обжигаю, но не выпускает моей руки. Что-то говорит мне, а я обливаюсь холодным потом и улыбаюсь сквозь слезы боли. Дааа. Он похож на моего Аниса. Так похож. Разве люди бывают настолько похожи?

— Что-то не так, — шепчет Моран, — долго. Слишком долго.

Я не знаю, о чем она… ведь боль прошла. А потом с ужасом начинаю понимать… что я не слышу того, что должна была сейчас услышать — я не слышу крик младенца. Превозмогая слабость, поднимаюсь на локтях, чтобы увидеть, как Моран держит ребенка за ножки, шлепая его сзади, и я тяну дрожащие руки.

— Дай мне.

— Подождите, — хрипло шепчет она. — Дайте ей дамаса, астран. Много дамаса. Пусть уснет.

— Дай мне ребенка, Моран.

— Дамас. Сейчас. Заливайте в рот.

— Дай. Мне. Моего сына, Моран. Дай, не то я сверну тебе голову.

Тяжело дыша и вытирая слезы, она накрыла младенца своей накидкой и протянула мне.

— Мне жаль… он не дышит.

Но я ее не слышала, я приподнялась, облокачиваясь на астрана и прижимая малыша к груди. Укладывая его на себя и накрывая своей накидкой, проводя кончиками пальцев по его спинке и закрывая глаза. Моран молча все еще возится с моим телом, но я уже не чувствую боли, я глажу своего сына по головке и тихо пою песню, чувствуя, как дрожит астран. Пусть не смеет плакать. Мой мальчик не умер. Я его чувствую.

"Слышишь, как бьется мое сердце — это и твое сердце.

Слышишь, как я дышу — это и твое дыхание…"

Спустя какое-то время Моран все же придвинулась ко мне, провела ладонью по моей щеке.

— Отдайте его мне, моя деса. Мы похороним его здесь, а потом вернемся за ним. Нам нужно ехать. Скоро рассвет. За нами может быть погоня.

— Мой мальчик жив. Он теплый и он дышит, — устало сказала я и даже не открыла глаза.

— Нет времени, Одейя. Нам нельзя задерживаться.

Она попыталась отнять малыша и едва оттащила от моей груди, как он жалобно заплакал. Астран вздрогнул от неожиданности, а Моран вскрикнула на валласком. Я осторожно уложила ребенка обратно к себе на грудь.

— Я сказала, что мой сын жив. Помогите встать. Мы едем дальше.

Бросился ко мне, упал на колени и схватил мои руки в свои.

— Он жив? Жив, да? Он выжил, мой мальчик… скажи, девочка-смерть, ты ведь родила живого ребенка? Это была ложь о его смерти, ты солгала Дали, чтоб она помогла тебе, а наш сын живой? Ты спрятала его? Где? Скажи, и я все прощу, забуду, мы поедем и заберем его…

Сколько боли и надежды в сверкающем взгляде, сколько нежности в жестких и мужественных чертах, сколько в нем всего нерастраченного, отцовского. И как же больно говорить о том…

— Он был таким крохотным, таким слабеньким. Когда я рассматривала его, то у меня сердце сжималось от дикой сумасшедшей любви к нему и от страха за его жизнь. Настолько хрупкую, нежную, что она казалась истинным чудом среди этого хаоса смерти и боли, окружавших нас со всех сторон. Я долго думала, как назвать его. Наверное, у Даалов есть свой обычай на этот счет. Но я не знала ни одного из них. Я назвала его Вейлин, именно так звучит "сын волка" на древневалласком, как сказала мне Моран. Маленький волчонок, посланный мне самими небесами, чтобы не сойти с ума от раздирающего отчаянья и безнадежной неизвестности. Гонимая и презираемая всеми, обреченная на вечное проклятие. Я смотрела на малыша и чувствовала, как все перестает иметь значение. Еще не понятно, какого цвета будут его глазки и на кого из нас он похож. Но мне этот ребенок казался самым красивым во Вселенной.

— Вейлин… какое прекрасное имя, моя девочка. Я бы сам не смог назвать его красивее.

Сдавил мои руки, прижал их к лицу.

— Говори… как же мне нравится слышать о нем. Говори, заклинаю, не молчи. Каким он был… каким, Одейя?

— Красивым, маленьким, нежным. Мне становилось все хуже, а малыш так громко кричал, что, казалось, у меня разрываются барабанные перепонки. Он кричит, а я плачу, пытаясь выдавить из груди хотя бы каплю молока. Заматываю крошки хлеба в материю и даю ему пососать, но это ненадолго, как и теплая вода. Иногда молоко все же прибывало, если мне удавалось поесть и много пить… Но оно было таким жидким, таким водянистым… и появлялось все реже и реже. От отчаяния я рвала на себе волосы, а лихорадка все усиливалась. Я уже не могла встать с постели и скрывала это так долго, как могла, прикрываясь тем, что Вейлин только уснул, и я не хочу его тревожить, если встану, он проснется. А спал он теперь все дольше… и мы все знали почему — ребенок голодал. О, Иллин, будь он постарше, я бы отрезала себе руку или ногу и дала ему поесть. Но он слишком мал, он настолько крошечный, что у меня сердце сжималось при взгляде на его личико и на сморщенные кулачки. Я не отходила от него ни на шаг, пока Моран вдруг не увидела, как меня трясет, пока я пытаюсь приложить Вея к груди. Она тронула мой лоб через материю и в ужасе отняла руку.

Она закричала: "У вас жар. Вы больны. Вот почему нет молока. Малышу нужна кормилица или хотя бы козье молоко, моя деса. Вы погубите и себя, и его своим упрямством. Нам нужно согласиться с астраном и ехать в Храм. Потом мы что-то придумаем".

Я отрицательно качала головой и со слезами пыталась приложить малыша к груди. Он кричал все слабее, а у меня сердце разрывалось от ужаса. Пока мне не стало настолько плохо, что я не смогла даже взять его на руки. Тогда я начала просить их уйти без меня. Идти в Храм или пробираться в Нахадас, а может быть, вернуться в Жанар. Они справятся сами. А я… мы с Вейлином останемся здесь. Мы будем ждать его отца. Моран кричала, что я обезумела, она падала передо мной на колени и умоляла сжалиться над ней, когда я начала ее гнать.

— Саанан меня раздери, — трясся Рейн, сжимая мои руки все сильнее, его лицо исказилось, как от боли, он смотрел куда-то перед собой и содрогался всем телом. — Как ты это рассказываешь… так, что я вижу, чувствую? Как?

— Потому что я чувствую это снова. Проживаю с тобой еще раз, веду тебя по своим лабиринтам страданий… Она целовала мне ноги и просила позволить ей увезти нас, не принимать жутких решений. Ведь Рейн может и не зайти в эту деревню, он может пройти мимо, а дома просто сжечь. Он может и вовсе обойти Нахадас… И даже если найдет меня, то кто сказал, что валласарский велиар пощадит беглую дочь Ода Первого. Моран не верила в это… Она слишком хорошо знала дас Даала, чтобы понимать, какая участь ждет нас всех, если Рейн найдет меня. Но меня сжирала лихорадка, и мой рассудок помутился. Я ее не слышала, я прижимала к себе Вейлина и кричала, что никуда не уйду. Ближе к ночи я начала бредить. Мне казалось, что я с Веем иду по тому самому полю с красными цветами навстречу восходу, а там… там нас ждет Анис и мама. Они тянут к нам руки и зовут нас все громче и громче, а я улыбаюсь, прижимая сына к себе, и кричу им, что скоро мы встретимся, но я жду Рейна… а потом… потом мы с Вейлином обязательно придем к ним. С того момента я почти ничего не помнила, а Моран приняла решение за меня. Она собрала наши вещи, дождалась астрана и сказала, что мы готовы ехать в Храм. Пусть везет нас. Может быть… прими я сама это решение раньше… В дороге я иногда приходила в себя от крика малыша, прижимала его сильнее к себе и погружалась в беспамятство, когда он стихал. Я молила Иллина пощадить нас, не забирать моего сына, а дать нам еще один шанс. Маленький, ничтожный шанс все исправить. Но он не дал… не дал, Рейн. Я не уберегла нашего мальчика. Он умер… умер от оспы уже в Храме.

Рейн взвыл, заорал, задрав лицо вверх, содрогаясь, как от зверской боли, и мне хотелось орать вместе с ним, снова выдирать свои волосы и орать.

— Я не спасла его, я не смогла. Я ничтожная жена, я ужасная мать. Они похоронили его, всего обмотанного в шелка, в белые кружева там в Нахадасе… я не могу даже пойти на его могилу, потому что Нахадаса больше нет.

Бросилась в ноги Рейна, обхватила их руками и взмолилась, захлебываясь слезами, видя, как он стоит словно каменное изваяние, как будто весь окоченел.

— Я проклятая дочь… убей меня, вырежи сердце из моей груди, чтобы мне не было так больно. Отруби мне руки и голову, я так надеялась, что ты это сделаешь, отруби. Нет сил с этим жить, нет сил слышать его плач по ночам, видеть во сне маленькие ручки и целовать пятнышко на среднем пальчике левой руки… а потом орать от боли, когда она начинает таять и исчезать. Эта ручка… она давно закопана глубоко… о… Рейн, избавь меня от боли. Как же я ждала, что ты придешь и сделаешь это.

— Неееет, — этот рев сотряс яму и все деревья вокруг. — Неет.

Упал ко мне, вниз, обхватил меня за плечи, за лицо.

— Там в могиле… там не наш сын. Там… не маленький гайлар, а чужой ребенок. Слышишь? Там не наш сын.

Сквозь туман сквозь марево боли от воспоминаний я подняла на него затуманенный взгляд.

— Как… ты был там? Был на той могиле?

— Был… Меня туда повела Дали… и я решил. Им иммадан саахи, — рванул меня к себе, сдавил обеими руками до адского хруста. — Он жив, Одейя. Я чувствую, что он жив. Теперь я почти в этом уверен.

Потом жадно прижался губами к моей голове, зарылся лицом в мои волосы.

— Одевайся. Ты возвращаешься в лагерь вместе со мной. Закончится война, и мы поедем искать Вейлина.

Обхватила его обеими руками, вжимаясь всем своим телом в его огромное тело и чувствуя, как впервые за все эти страшные годы я испытываю облегчение, как будто весь жуткий груз переложила на плечи Рейна.

— Прости меня…

— Прости меня…

Одновременно, глухим, умоляющим эхом, и я не выдержала — зарыдала, тыкаясь мокрым лицом в его лицо, чтобы найти утешения в дрожащих жестких губах, которые осыпали поцелуями мои глаза и губы… Забирая кусок боли себе, принимая мою тяжесть, рассеивая ледяную тьму в моем сердце, чтоб поселить там надежду.

— Нет твоей вины… ее нет, понимаешь? Я должен был найти тебя раньше.

— Как… как я приду в лагерь, где меня все ненавидят, где ждут, когда ты принесешь мою голову?

— Ты не пойдешь. Я отнесу тебя на руках… Как мою законную жену, сочтенную со мной первородным ритуалом. Он свершился, когда моя кровь смешалась с твоей после произнесенной молитвы…