Ослепленные Тьмой

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ДАЛИ. ЛОРИ

Я была не готова к встрече с ней. Саанан меня раздери, я не хотела, чтоб это случилось вот так. Какая тварь рассказала, какая проклятая змея? Узнаю, раздеру на части. А сейчас оставалось смотреть в темно-карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и сгорать в ее боли, корчиться в ней и понимать, что ни солгать, ни сказать правду не изменит ровном счетом ничего.

Ивайт давно ушла, но в дешевом номере воняло ее духами.

У меня в руках не просто ценная информация — у меня в руках наша победа. Точное расположение лассарского войска.

Сочная, грудастая Ивайт добывала для меня ценную информацию, а взамен я ее трахала так, что она голос теряла. Трахала и чувствовала себя дрянью, гадской сукой. Грязной, вонючей тварью. Но иначе мне было не добыть это все… Иначе мы так и будем прятаться, как крысы, в лесу вместе с баордами.

Она не простит. Объяснения будут жалкими и пустыми.

— Как ты узнала, что я здесь?

Прошла мимо нее к зеркалу и свернула волосы на затылке в пучок, закалывая черной заколкой.

Кажется, я вздрогнула от ее голоса. Нет, не вопроса, а от самого голоса. Холодного. Безразличного. Как будто даже слегка раздраженного. Она словно недовольна тем, что я помешала. Помешала. Ей. Помешала с ЭТОЙ. Внутри словно хрустнуло что-то. Не сломалось, нет. Это хрустели обломки. Сломалось немного ранее. Несколькими минутами ранее. Когда смотрела, подобно завороженной, как смачно целует в губы ту женщину… как впивается своими пальцами тонкими в ее густые светлые кудри, разметавшиеся по спине, прижимая к себе ее голову. Смотрела и чувствовала, как время отбрасывает меня назад. Многие луны назад, когда видела не один, не два, гораздо больше точно таких же поцелуев… после каждой ее ночи любви с другой. Много лун назад, когда я думала, что знаю, каково это — вот так со стороны наблюдать за ней, ощущая то смущение, то злость на себя, на нее, то дикую ревность и… боль. Я ошибалась.

Больно стало сейчас. От осколков. Там, внутри, где она только что прошлась уверенной походкой к зеркалу, оставляя меня слушать тот самый хруст, звонкий, отчаянный хруст обломков меня самой.

На заколку ее смотрю, на пальцы, которыми ловко орудует, закрепляя ее в волосах, и в горле перекрывает от желания закричать. Закричать так громко, чтобы выронила эту проклятую заколку, чтобы обернулась и посмотрела на меня. Увидела, что это Я. Но… я не могу. О, небо, я просто не могу произнести ни звука. Только выдавить с силой, вытолкнуть откуда-то из самой груди срывающимся шепотом:

— Это единственное, что тебя интересует?

Не могу смотреть даже через зеркало. Мне хочется резко обернуться, прижать ее к себе, мою девочку. Мою хрупкую, нежную девочку, которая сейчас сходит с ума от боли… И я вспоминаю, как впервые ее увидела, как посмотрела в ее карие глаза и пропала.

Я рассматривала ее глаза. Интересные. Светло-карие и блестят то ли от слез, то ли лихорадит ее от голода. Грудь бешено вздымается, и порванный рукав плечо обнажил. Округлое, матовое, нежное. Невольно в вырез посмотрела и почувствовала прилив возбуждения. Грудь у нее маленькая, но полная, корсетом приподнята. Если дернуть материю вниз… Я перевела взгляд на ее руки. Пальцы тонкие стиснула и на еду старается не смотреть, а я ее голод в глазах вижу. Знаю, как они сверкают, когда не ел довольно долго, когда тело свои правила диктует, загрызая и гордость, и силу воли. Мне это чувство знакомо. Только я уже давно свободная, я делаю то, что хочу, а она еще в своем велиарском мирке живет с запретами, этикетом… честью. Бесполезное слово в отношении лассаров.

Я ногу на табурет поставила, отпивая из фляги еще один глоток дамаса. В голове слегка затуманилось, разморило меня после гонки и холода. Устали мы за эти дни.

— Знаешь, что обычно делают с пленными? Слышала? Папа или брат рассказывали тебе, зачем берут женщин в плен?

Подбросила кинжал и поймала за лезвие. Мне нравилось, что она боится. Пусть боится. Маленькая сучка, невеста Ода Первого. Интересно, он ее уже пользовал или берег для первой брачной ночи? Может, нарушить свои правила и испортить ее до того, как ему продам? Пусть прочувствует, каково это… когда любимого человека раздирают на части, а ты ничего не можешь сделать. Могла б — я б всю его семью у него на глазах вырезала. Впрочем, все еще впереди.

Да, все действительно было впереди. Моя адская любовь к ней, мое желание владеть ею безраздельно. И жалость… жалость, что я не мужчина и не могу дать ей так много, как хотелось бы.

Хочу закричать, что мне больно так же, как и ей. Не просто больно, а меня раздирает от боли. Но разве могу я начать рассказывать, как мне было противно целовать эту сучку, как хотелось размозжить ей голову о край стола за то, что предаю мою Лори.

Обернулась, стискивая челюсти и шагнула к ней.

— Нет… не единственное. Как ты ушла сама из лагеря? Кто привез тебя сюда? Ты понимала, насколько это безрассудно? Дороги кишат лассарами.

А самой хочется убрать волосы с ее лица, рывком дернуть к себе, впиться жадно в ее губы, сдирать с нее одежду и завалить прямо здесь на полу, войти в нее пальцами и кончить только от одного ощущения ее тесного горячего лона, сжавшегося вокруг моих пальцев.

Ни с кем никогда так не бывает… и с этой Ивайт я не испытала ни одного оргазма. Смотрела, как та сотрясается в конвульсиях, и ждала момента, когда смогу вымыть руки. Никто не имел права ко мне прикасаться. Никто, кроме Лори.

— Так было надо.

Не выдержала, сказала это и поняла, что должна ей все эти оправдания, пусть она их и не примет.

Гордая маленькая лань.

— Ты не должна была об этом узнать. Для меня это не имеет никакого значения… Слышишь? Никакого.

Не слышу. Не слышу ни голоса ее, ни шагов быстрых, уверенных, какими они бывают у Далии дас Даал.

В ушах шум нарастает, гул такой силы, что, кажется, сейчас лопнут барабанные перепонки. И больно. Очень. Я не слышу ни звука, но могу прочесть ее вопросы по губам. По тем самым, которыми только что она…

Какие же глупости она спрашивает… лассары? Разве могут они причинить большую боль, чем она? Инстинктивно отойти, шагнуть назад, только чтобы не позволить сократить расстояние меж нами. Не хочу ее так близко. Не сейчас, не после другой… когда мне дышать тяжело. Когда сердце словно готовится выпрыгнуть из груди при случайном взгляде на ту самую постель.

И продолжать читать ее губы. Читать, не разбирая смысла слова.

— Имеет.

Выставила перед собой руку. Пусть она даже не делает попытки приблизиться. Чтобы не смела. Гордая, сильная, уверенная в своей правоте предводительница мятежников Далия дас Даал не смела подойти ко мне.

— Для меня имеет. Понимаешь?

Попытаться сделать вдох. Хотя бы один. Хотя бы короткий.

— Для меня это, — ткнула пальцем в сторону кровати, — имеет самое большое значение. А для тебя? Что для тебя…

Что я для нее?.. Идиотка, которая попала в плен и стала любовницей атаманши бандитов? В нашу первую встречу она ясно показала мне, насколько я пустое место… С тех пор ничего не изменилось.

А еще я часто вспоминала, как впервые к ней прикоснулась… и поняла, что ни один мужчина не сравнится с ней мужественностью и красотой, ни один из них не вызвал во мне такого болезненного трепета, как она. Тогда. В первый раз.

Вздрогнула, услышав ее приказ, злость эту в голосе.

— Смею напомнить вам, деса, — мельком посмотрела на нее, смачивая тряпку в воде, — что ваша рана нанесена не мной.

Она зло прищурилась, а я опустила голову и продолжила смывать кровь. Опустила ладонь на ее голую грудь, так же залитую кровью, и сглотнула, заметив, какими острыми стали соски.

Быстрый взгляд на нее, а она все так же, прищурившись, смотрит на меня, будто реакции моей ждет. Медленно провела тканью по ее коже, невольно задев мизинцем сосок и снова вздрогнув от этого прикосновения. О том, что деса предпочитала женщин, знала каждая собака в этом лагере. Для меня единственной оказалось это шоком. Когда увидела, как на одном из застолий какая-то блондинка в ярко-красном платье вспорхнула на колени к предводительнице и обвила руками ее шею, а та рассмеялась и смачно шлепнула подругу по мягкому месту. И, видимо, только присутствие детей удержало их от последующей демонстрации. А вечером, после того, как мы убрали все со стола, я зашла в свой шатер и остолбенела, увидев ту самую девку абсолютно голой на коленях у Далии. Брюнетка исступленно посасывала ее грудь, а та извивалась на ее бедрах, громко постанывая и взывая к Иллину. А потом Дали вдруг оторвалась от нее и внимательно посмотрела на меня, продолжая пальцами ласкать девушку.

Я бросилась прочь из шатра и убежала к берегу реки Лаи, где и провела всю оставшуюся ночь в молитвах Иллину.

И сейчас в ее глазах был тот же самый вызов, смешанный с долей насмешки.

Я снова провела тряпкой по ее груди и уже намеренно задела снова пальцем сосок, опустила ладонь под грудью и прошлась напоследок тканью по ребрам.

Мне было неудобно стоять перед ней, а сидеть на холодном полу казалось сущим безумием. Поэтому я задрала рубашку, устраиваясь на ее ногах, и потянулась за флягой, скрывая усмешку. Плеснула на рану и инстинктивно схватилась за ее здоровую руку, сжимая.

— Стоила ли добыча моей десссы, — намеренно растягивая слова и отвлекая от того, что я собиралась сделать, — той боли, которую ей приходится сейчас терпеть?

Наклонившись так, что почувствовала ее горячее дыхание на своей шее, воткнула иголку в мягкое тело и зашипела вместо нее сама. Далия лишь стиснула зубы, отводя взгляд.

— Есть большее, чем мы с тобой, Лори… — шаг к ней. Маленький. Неуверенный. Да, я недооценила силу этих темных глаз, способных поставить меня на колени, заставить сожалеть…

— Больше, чем моя любовь к тебе, больше, чем что-либо еще… — шаг… — это мой народ. Я задолжала моему народу свободу, еду, мир… Задолжала себе и Рейну месть.

Сунула руку за пазуху и достала сверток, где Ивайт начертила мне карту. Хитрая, умная тварь. Любовница жены Арта дес Лирона — сильнейшего полководца армии лассаров. У нее был доступ к спальне этого ублюдка, доступ к его бумагам. Точнее… его жена тащила ей все, что Ивайт попросит, лишь бы ее язык прогуливался по ее расселине и дарил ей наслаждение, которого не дождаться от мужа вояки. За это самое наслаждение она воровала у него и карты, и письма, и все, что я требовала у Ивайт.

— Здесь самое важное для меня, Лори.

Приблизилась к ней вплотную и схватила за затылок.

— Я говорила тебе, что нас… нас не существует. Мы — фантазия, мы… это прекрасный сон, и он рано или поздно закончится. Жизнь подлая, Лори… она заставляет делать то, чего не хочется. Лишает права выбора.

Дернула ее к себе, сильно удерживая похолодевшими пальцами.

— Поезжай домой и жди меня там. Поезжай и попытайся обо всем этом забыть. Я дам тебе время.

Вот она правда. Моя правда. Та самая, которую и нарекают судьбой. Та, с которой я родилась, с которой росла все годы. Правда, которую столько лет день за днем мне вторило все мое окружение, и я научилась молча ей внимать, приняла ее и слепо следовала за ней.

Вцепилась в запястье Дали пальцами, пытаясь не закричать. Нет, не от физической боли. По крайне мере, не от той, что шла снаружи.

— Да, это была моя фантазия. Мой сон. Он, правда, неважен. Ты права, — нервно усмехнулась, ощущая, как начинает гореть в затылке, там, где Дани все еще держит меня пальцами. — Мой род. Мой отец. Мой народ… твой народ, — дернула со всей силы головой, одновременно отталкивая Дали руками, освобождаясь от этой ее губительной близости. Близости аромата ее тела… освободилась, чтобы меня не вывернуло, потому что я чувствовала, я чувствовала с каждым вздохом чужой запах, оставшийся на ее коже.

— Я никогда не была важнее. Всегда, — словно со стороны слушая собственный голос, смотрю в ее потемневшие глаза, не в силах понять, эта тьма в них — моя или ее, — всегда было что-то важнее. И видит Иллин, оно действительно имеет гораздо большее значение, чем мои глупые фантазии.

Как же сразу стало холодно. Сейчас. От ее взгляда ли, от того ли, что я вновь отступаю назад, я не знаю. Но я благодарна этому холоду, он освежает. Он позволяет собраться с мыслями, спутавшимися в один сплошной клубок.

— Ты дашь мне время? На что? Зачем мне время, Далии?

Какая же она женщина. Настоящая, сумасшедшая в своей страсти. Женщина, которой чужды мужские войны и плевать на то, кто победит.

— Твой народ несет такие же потери. Твой народ под бременем жуткого тирана, и мы должны его освободить.

Снова привлекла ее к себе теперь уже за плечи, всматриваясь в ее глаза, пытаясь найти там себя и не видя ничего кроме пустоты.

— Важнее? Ты нечто другое для меня. Ты часть меня самой, ты часть моего сердца, моей души. а мой народ… они — мои дети. Они мне верят. Разве останемся мы… если больше не останется никого?.. Время забыть то, что видела. Забыть и жить дальше.

Тряхнула перед ее лицом свертком.

— Здесь победа. Понимаешь? Победа. Мы возьмем Лассар. И у нас будет все. Все, о чем мы с тобой мечтали. Свой дом… лошади… озеро. — не удержалась и провела ладонью по ее нежной щеке. — Мы будем жить вместе в нашей фантазии и умрем в один день. Ты хочешь умереть со мной в один день, Лори?

Сжала ее подбородок и почти коснулась лбом ее лба.

Я сделала это ради нас… И сделала бы снова.

Иллин… ее слова, они как тонкие, острые ножи, впивающиеся в раны на сердце. С каждым произнесенным я чувствую, как все глубже они входят в мою плоть, как кромсают его на жалкие ошметки мяса.

Так близко. Она вновь так близко ко мне, что я чувствую ее дыхание на своей коже. Закрыла глаза, только чтобы не позволить скатиться обжигающим слезам. Только чтобы не смотреть в эти глаза, в которых столько веры, в которых перемешались фанатичная преданность своему народу и ненависть к врагу. В них, в этих глазах так много веры в победу и так мало надежды в нас.

— Я знаю тебя такой, Дали… я… полюбила тебя такой. Преданной своим людям. Своему брату. Презирающей слабость. Я полюбила эту силу в тебе, Дали дес Даал. Я не стану просить отказаться от нее.

Открывая глаза и поднимая голову, чтобы успеть увидеть ее взгляд.

— Потому что я знаю, каким будет твой ответ. Но я… я не такая сильная. Я была предана тебе… нашей любви.

Шаг назад.

— Я не хочу больше фантазий.

Еще один.

— Все мои фантазии со временем превращаются в кошмар.

И еще.

— И эта… эта закончится тут. Вновь обернувшись кошмаром. Мы больше не можем умереть в один день, Дали. Мы уже мертвы. ТЫ убила нас.