Ослепленные Тьмой

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ЛОРИЭЛЬ

И после всего этого… после всего она поехала в свой проклятый поход и трахала ту стерву. Пусть ради свободы, пусть ради своего народа. Но как? Как она могла, если я даже представить на себе другие руки не умею.

Но ей все равно… Что стоила одна моя жизнь по сравнению с сотнями тех, которые спасет Дали, используя тот самый сверток? Ничего. Пусть я не знала, что в этом свертке, я видела, как загорелись глаза моей любимой женщины в тот момент. Ее маленькая победа. И плевать, какую цену ей… нам пришлось заплатить, чтобы одержать ее.

Я не испытывала обиды. Собирая в небольшую котомку запасное платье и теплый платок с небольшим кулем с едой, я понимала, что не чувствую обиды. Или же не отчаяния. Боль. Я ощущала только ее.

Эта тварь будто вгрызлась в мою плоть и теперь ритмично клацала зубами, отрывая по кусочку от нее, заставляя то и дело останавливаться, чтобы перевести дух. Мне казалось, я даже слышу скрежет ее клыков в ушах, прерываемый громким свистом поднявшегося ветра.

Это плохо. Это действительно плохо. Если ветер усилится, я не успею уйти далеко от лагеря, и тогда она найдет меня. От этой мысли вдруг стало смешно. Сейчас перед Дали стояли гораздо более важные задачи, чем поиски сбежавшей любовницы. И я засмеялась. Громко. Выходя из нашего… из ее шатра, оглядев его в последний раз, не смогла удержаться, согнулась в приступе дикого хохота, прижимая к себе котомку с вещами.

Один из воинов, огромный бородатый мужчина изумленно отшатнулся от меня и что-то недовольно проворчал, плюнув в сторону.

— Не проходите мимо, моя деса, — худощавый старик со всклокоченными седыми волосами, торчащими в разные стороны, и давно нечесаной бородой, на которой еще сохранились крошки хлеба, вероятно, его обеда, протянул руку к моему локтю, не решаясь дотронуться, — вы не найдете лучше закопченного мяса, чем у меня, на много миль вокруг.

Он схватил длинными скрюченными пальцами небольшой кусок оленины и ткнул едва ли не под нос мне.

— Свежее, только понюхайте. Вы навряд-ли ели что-то вкуснее моего мяса.

Я усмехнулась, протягивая ему монету.

— Есть вода у вас для путников?

— А как же.

Старик засуетился, ныряя куда-то за свой прилавок и выуживая оттуда небольшую флягу, наполненную водой.

— А если деса желает вина…

— Нет, спасибо.

Забрала флягу из его рук и жадно приникла к ней губами.

Все же старик был прав. Я не ела ничего вкуснее его мяса вот уже несколько дней. И не пила, кажется, целую жизнь, которую провела в этом пути. В пути к своему единственному дому — Лассару. Как бы ни начинало при упоминании этого слова что-то внутри дрожать от какой-то ненависти или отвращения. Смешно. Словно Дали вместе с многочисленными оргазмами, через сотни своих страстных поцелуев передала мне частицу своей ненависти к Лассару. А может, сыграли свою роль все те зверства, учиненные лассарскими воинами, о которых говорили в лагере Рейна, и которые видела своими глазами я.

Или же она, эта подспудная ненависть, или же презрение к этому величественному месту появились сейчас? При взгляде на этого старика и на многих других, стоявших рядом с ним, торговцев. Они не были одеты в шелка, они не были обезображены полнотой, той, что появляется от чрезмерных возлияний, они были обычными людьми, торговавшими тем, что имели, что взращивали сами, чтобы прокормить свои семьи…

А меня все же подмывало ускакать с этого громкоголосого, шумного рынка, чтобы не видеть этот контраст. Это режущее глаза различие между богатым Лассаром и теми землями, которые опустошили и обескровили его воины. Чтобы невольно не сравнивать спокойно разгуливавших по широкой пустой площади базара упитанных, разодетых в самые дорогие ткани, разукрашенных и сияющих даже издалека в сумраке уличных факелов жителей города и тех, кто боялся выйти в одиночку из шатров, заменявших им крепкие каменные дома.

Каким же кощунственным казалось мне сейчас спокойно брести, держа за поводья лошадь, среди прилавков, заваленных едой, тканями или же деревянными поделками, когда еще недавно я проезжала разрушенные земли с другими жителями, оголодавшими, едва ли не одичавшими настолько, чтобы грабить каждого путника.

Земли без множества установленных по периметру факелов, огонь которых согревал бы и освещал дорогу, которую несколько дней назад поглотила мгла. Там, в тех местах будто стояла вечная тьма. Ледяная зимняя ночь, пробиравшая до самых костей страхом и холодом.

Здесь же жизнь не казалась замершей. О, здесь, на центральном базаре Лассара она кипела, она шумела сотнями разных голосов и тысячами других звуков, создавая ощущение, что совсем скоро эта ночь закончится, и наступит день.

Наверное, поэтому я направилась именно сюда. В самое оживленное место, в место, в котором мог спрятаться любой при желании. Спрятаться так, чтобы его не мог найти ни один человек или гайлар.

Они ворвались неожиданно. Несколько воинов в лассарских доспехах разнесли двумя ударами деревянную дверь моего небольшого деревянного дома, в котором я успела прожить лишь два дня. Он находился почти в центре города, не на отшибе, чтобы любой путник счел возможным стучаться в него и днем, и ночью, но подальше от дворца Маагара, который теперь правил в Лассаре. Достаточно далеко от него, но все же в самом оживленном месте, где, как я считала, я могла потеряться среди сотен других людей.

— Ты. Ты идешь с нами по приказу велиара Маагара Второго.

Качаю головой, пытаясь отступить в сторону, к разнесенному входу, который тут же преграждает своим телом один из солдат.

— Вы ошиблись… я не… зачем я ему? Я обычная…

Но мне не дают договорить, грубо перехватывая громадной лапой под грудью и поднимая над землей. И я даже не знаю, кто мог узнать меня здесь. Или же не узнали, но зачем тогда сыну Ода первого обычная лекарка, которой я представилась здесь?

Самодовольный нарцисс. Такое первое впечатление произвел Маагар второй. Нарцисс, который, кажется, искал собственное отражение в каждом из зеркал большой устланной коврами для тепла залы, в которую меня втолкнули. Он был одет в темно-синюю шелковую рубаху, кружевной ворот которой выглядывал из-под пристегнутого и украшенного массивным золотым кольцом с десятками жемчужин бархатного плаща. Высокий, в черных сапогах и бежевых плотных брюках, он вышагивал, думая о чем-то, будто и не замечая меня. Иногда его взгляд, обращенный на очередное зеркало, довольно блестел, а иногда, мне казалось, что Маагар второй замирает перед собственным отражением, подобно статуе. Точнее, подобно испуганной статуе.

Через несколько мгновений велиар, наконец, обернулся и с какой-то досадой начал рассматривать.

— Я ожидал, что ты гораздо красивее, — он разочарованно сморщил нос, — хотя бы волосы могли бы быть посветлее.

Маагар подошел ко мне и длинными пальцами, украшенными перстнями, коснулся моих волос. Инстинктивно отвела голову назад, и велиар нахмурился. Вновь схватил за локон, накручивая его на палец.

— Так значит, это ты знаменитая Лориэль? Впрочем, ничего. Сойдешь.

— Я не понимаю, — вздернула подбородок, глядя прямо в глаза правителю Лассара. В конце концов, не имело значения, кто мог меня выдать, но, даже если Маагар знает обо мне, зачем я могла понадобиться ему?

— Что именно ты не понимаешь? Матушка, — он засмеялся, откинув голову назад, — я верно обратился к тебе? Разве ты не должна была стать женой моего отца? Моей новоиспеченной матерью?

Испытующе смотрит, продолжая играть с волосами, а меня начинает трясти. От отвращения, что эти пальцы… его пальцы, погрязшие в море крови и смертей, смеют касаться меня.

— А? Ну отвечай, Лоооорииии.

— Должна была.

— Но вместо этого твой отряд был растерзан, а ты? Ты сбежала? Почему? Не захотела стать велиарией Континентов?

В его глазах усмешка и что-то еще. Что-то темное, что-то страшное, что не позволяет подолгу в них смотреть. Что почти причиняет боль, физическую боль, как когда смотришь на самый яркий свет. Но разве может тьма причинять глазам ту же боль, что лучи солнца? Режущую, резкую, от которой хочется зажмуриться. И я закрываю глаза, проглатывая все те слова, которые готова была выплеснуть ему в лицо. Все то, что думала о нем, о его отце и моем желании быть велиарией рядом с Одом первым.

— Боишься, — снисходительная усмешка, и ненавистный палец, наконец, отпускает мои волосы.

— А ты знаешь, я даже не буду наказывать тебя за то, что произошло. Но что мне делать с тобой?

Маагар наклоняет голову вбок, будто раздумывая, а меня коробит от фальши в его голосе. Ублюдок давно уже решил, как поступить, иначе я не была бы сейчас здесь, но почему-то предпочитает разыгрывать эту сцену передо мной.

— Может быть, мне отправить гонца к отцу? С вестью о том, что его дражайшая будущая супруга найдена мной и в скором времени сможет воссоединиться с мужем?

Он шагнул еще ближе, практически вдавливая меня в стену.

— Ты бы хотела этого, Лори?

Произносит мое имя вкрадчиво. Обманчиво сладким голосом, и в то же время делая странные паузы между предложениями. Будто подбирает каждое из слов.

— Дааа, ты, наверняка, хотела бы воссоединиться со своим женихом, с самим Одом Первым, а не прозябать в небольшой лачужке, дрожа от страха перед каждым, кто сильнее тебя. Хотела бы?

Почему-то его ноздри нервно подрагивают, а губы слегка кривятся, показывая ровные белые зубы, словно Маагара злит сама эта мысль. Иллин… он сумасшедший?

Качаю головой. Молча, не желая распалять этого полоумного еще больше.

— Конечно, хотела бы. Взойти на трон рядом с ним и родить ему еще сыновей. Саананских выродков, которые будут претендовать на МОЕ.

Последние слова он кричит мне в лицо, брызгая слюнями и глядя с лютой ненавистью. Схватил меня за челюсть холодными, почти ледяными пальцами и сильно сжал, удерживая, заставляя смотреть в его глаза.

— Но этого не будет.

Он вдруг улыбается. Нет, не улыбается, а скалится. Как зверь. Как нечеловек.

— Я не отправлю тебя на остров к отцу. ПОТОМУ ЧТО ОН МЕРТВ. А я сам женюсь на тебе. С недавнего времени я вдовец. Готовься, Лори. Скоро ты станешь моей женой.