Оторва Книга 7

Глава 12

— Батюшки! — бабулька лет семидесяти, сидевшая за бородатым мужиком, всплеснула руками. — А я всё думаю, кого же ты мне напоминаешь, деточка.

Ничего так бабулька, вполне упитанная, с огромным цветастым платком, который полностью закрывал ей волосы. Как у Рады из фильма «Табор уходит в небо», Я изначально подумала, что она цыганка, хотя кожа совершенно не соответствовала. Загорелая, отдохнувшая, но вроде не цыганистая.

Ещё мысль проскочила: крепкая бабушка. Перенесла критическую перегрузку с неплохим «G» и давление испытывала не маленькое, а поди ж ты, чувствовала себя вполне комфортно и даже улыбалась, оглядываясь на остальных пассажиров.

В двадцатых годах следующего века женщины в её возрасте, если бы и не крякнули, когда их в кресло вдавливать начало, то на ближайшие несколько лет забыли, что такое улыбка, и срочно нуждались в собеседовании с Натальей Валерьевной. В успокоительных укольчиках и прочем. А эта ничего, вполне бодренькая и весёлая. И меня «деточкой» назвала. Вот что значит продукты без ГМО. Всё натуральное.

— Заметили? Ну как же, — продолжила бабулька разглагольствовать, — вспоминайте. Фильм «Чужой пиджак». Янина Жеймо там Гульку играет, и волосы у неё чёрные в фильме. И короткие, — женщина подложила под свои щёки тыльную сторону ладоней, — вот такие, как у неё, — и она указала на меня, — лицо, она вылитая молодая Янина Жеймо. И как я сразу не догадалась, ума не приложу.

Как-то само собой сглотнула от такого сравнения. Я, кроме «Золушки», и не видела Жеймо в других ролях никогда. А уж то, что Бурундуковая на неё похожа, реально засомневалась. Но в целом это мне только на руку было. Сделала несколько едва заметных поклонов. Вроде как кивок, но при этом слегка подала шею вперёд. Типа поблагодарила, ну не книксен же делать. Пролетариат этого наверняка не одобрил бы.

— Девонька, ты мне черкни свою подпись для моей внучки, — продолжила бабушка, — она ох как любит фильм «Золушка», передать тебе не могу.

— И мне, — сказала женщина лет сорока, выуживая из сумочки ручку и стопку открыток.

— Подождите, подождите, — остановила я их, заметив, что ещё с десяток пассажирок стали копаться в своей ручной клади. — Мы приземлимся, и я обязательно всем желающим оставлю автографы и даже селфи сделаем, но сейчас мне нужно в кабину, занять место пилота.

— Что сделаем? — переспросил кто-то.

— Э-э-э, — протянула я, — сфотографируемся на память, если захотите. Всем рейсом.

— Конечно, конечно, дорогая моя, — довольным голосом подтвердила бабулька и внезапно захлопала в ладоши.

Ещё несколько женщин поддержали её, а через пять секунд уже весь салон громко аплодировал, словно я и была той самой Жеймо, которая только что на подмостках отыграла какую-то роль и теперь вышла раскланяться.

— Спасибо, спасибо, — я сделала пару поклонов и помахала руками, призывая меня дослушать.

Хорошо хоть почти сразу отреагировали, а не потребовали чего-нибудь на бис.

— А сейчас, товарищи, я вас прошу быть пристёгнутыми и по салону лишний раз не ходить. Мы совсем скоро пойдём на посадку.

И, продолжая улыбаться, развернулась, чтобы вернуться в кабину.

Лицо у Жанны было по-детски наивно изумлённое, как у ребёнка, на глазах у которого из пустой шляпы извлекли кролика. За её спиной бортпроводницы, высунувшись из-за занавески, все имели такое же выражение. Даже рты одинаково открыли и, вкупе с форменной одеждой, выглядели сёстрами-близнецами.

А вот у безопасника лицо было, мягко говоря, какого-то землистого оттенка. Видела такой цвет у героев фильма про Великую Отечественную войну, которые попали под артобстрел. Но там зрителю показывали усталых, давно немытых людей, у которых уже земля въелась в кожу, а вот откуда у старлея такой цвет образовался, совершенно было непонятно. И ведь пять минут назад, когда ещё были в кабине, он выглядел вполне румяным. А кроме землистого оттенка, лицо у него словно разрезалось на три треугольника, каждый из которых жил своей жизнью. Это если представить, что от точки, которую рисуют себе индусы на лбу, провести две линии к краям подбородка. Левый глаз слегка увеличился в размерах и принял форму идеального круга или почти идеального. И смотрел на меня изумлённо-ошарашенно. Кончик брови при этом склонился вниз, добавляя к этой части лица нечто трагическое.

Подбородок заострился, а губы были слегка раскрыты, словно он хотел сообщить очень важную новость. Но от осознания смысла новости, которую ему требовалось донести до народа, он до такой степени был напуган, что язык прилип к нёбу.

Последний треугольник, а именно правый глаз, бровь и часть скулы, с удовольствием перенёс бы на холст какой-нибудь художник, сделав его произведением искусства. А ещё как смотрел этот глаз на меня через узкую щелку! Настороженно и злобно.

Я скосила свой взгляд в сторону, чтобы не остаться заикой от физиономии безопасника, и прошмыгнула мимо расступившихся стюардесс в кабину, мельком глянув на пилота, которого уложили в закутке тамбура на коричневое покрывало. Даже небольшую подушку подложили под голову. Куда утащили штурмана, мне было неизвестно, но здесь он точно бы не поместился, так что, скорее всего, его тоже отнесли в хвост самолёта.

Старлей явно не собирался меня отпускать просто так. Он ринулся следом и, едва мы оказались подальше от любопытных глаз, схватил меня за плечо и, развернув к себе, зашипел сквозь зубы.

Язык, вероятно, ещё не отклеился, а сказать ему хотелось многое. Вот и шипел злобно, как змея.

— Ты не могла сразу сказать? — наконец просипел он.

— Что сказать? — я сбросила его руку с плеча и стала протискиваться на своё место.

Женщины, заинтересовавшись вопросом, оглянулись обе на старлея.

— Что сказать? — повторила мой вопрос Екатерина Тихоновна.

— Что сказать, что сказать, — пробурчал старлей злобно, — чтобы мы не нервничали, могла же всё объяснить.

Наталья Валерьевна попыталась оглянуться на Екатерину Тихоновну, причём через правое плечо, вывернув голову почти на сто восемьдесят градусов. Не удалось, и она, поерзав в кресле, развернулась в другую сторону.

И что хотела увидеть на лице Екатерины Тихоновны? Полное понимание? И откуда ему там взяться, если этот дуралей сам не разобрался?

— Кто что кому объяснить? — спросила Наталья Валерьевна, снова разворачиваясь. — О чём это ты, Игорь?

Обратилась на «ты», вероятно, решив, что в нашей ситуации церемониться с именем и отчеством необязательно.

— О чём? — спросил Игорь. — О ней, конечно. Я-то должен был догадаться, когда она про женщину-пилота рассказывала. Но она так обтекаемо прошлась, попробуй распознать. И зачем, спрашивается, зачем от нас скрывать, кто она на самом деле?

Что-то часто у меня брови стали взлетать. Но нужно же быть таким придурком, чтобы поверить в мою сказочку, которую я выдала пассажирам. Им, понятно, хотелось верить, что на борту есть пилот и беспокоиться не о чем, да ещё бабулька внезапно признала во мне внучку. Но он то находился здесь, в кабине, всё время и слышал все разговоры. Как же у него мозги в сторону съехать должны были, чтобы мою ересь принять за правду?

— Да о чём ты? Можешь нормально объяснить? — снова спросила Наталья Валерьевна.

Старлей внезапно насупился, как ребёнок.

— Или вы изначально всё знали? Ну, конечно, знали, вы ведь вместе летите, — он хлопнул себя по лбу, — айкью выше, может мгновенно оценить ситуацию, принять правильное решение. Приземлимся, я рапорт подам, так и знайте.

— Что подашь? — в голосе у Натальи Валерьевны было столько изумления, что я, не удержавшись, громко хихикнула.

— Жалобу, говорит, подаст, — сообщила я громко, — коллективную в соответствующие органы.

— Да ты можешь объяснить нормально, в чём дело? — не выдержав, повысила голос Наталья Валерьевна.

— А то вы не знали, что её родная бабушка — Янина Жеймо? — с сарказмом произнёс старлей.

Я в этот момент пристёгивала ремень безопасности. Услышав последние слова «безопасника», не выдержала и, согнувшись, едва не врезалась головой в штурвал, вовремя остановилась. Но хохотом прорвало на всю кабину.

Обернулась. Увидела глаза женщин, направленные на меня, и заржала ещё громче:

— И что вы на меня смотрите? Это он сказал. — Я кивнула на старлея.

Чтобы успокоиться, а то мой смех можно было принять за истерический, во всяком случае, Наталья Валерьевна запросто могла это сделать, я перевела взгляд на инженера, который сидел в наушниках, крепко двумя руками сжимая штурвал, а потому нас и не слышал, и помахала рукой, привлекая его внимание.

Виталик оглянулся.

— Слышишь, Покрышкин, штурвал отпусти, а то ненароком сломаешь его, а он нам ещё может пригодиться.

Он кивнул и осторожно разжал пальцы.

— Мимо маршрута не прошли? — спросила я. — Следил внимательно?

Он стянул с головы наушники, но ничего не ответил, только кивнул.

— А кто-нибудь нас вызывал? — задала я ещё один вопрос.

Он опять промолчал, отрицательно качая головой в разные стороны.

— Ну и чудненько, а чего тогда раскис как барышня?

Виталик ответить не успел. Сзади раздался женский смех, похлеще моего. Женщины выяснили, что имел в виду старлей, и теперь сами сложились от хохота.

Но это им только на пользу могло пойти — расслабиться.

Мне бы и самой отдохнуть, а то начала чувствовать усталость, даже пару раз пеленой накрыло глаза. На секунду или того меньше, но мне это не понравилось. Мелькнуло в голове, что нужно было в Смоленске садиться. Там аэродром должен был быть. Военный уж точно, и полоса рассчитана на такие самолёты. Проблема только в том: не была убеждена, что это Смоленск. А определить длину полосы сверху не смогла бы. К тому же наушники молчали. Но ведь в чьей-то зональной ответственности мы находились и должны были слышать чужие переговоры, но нет, стояла полная тишина. Единственный посторонний голос был от неизвестного, который поржал от души, услышав мой голос.

Надела наушники, и сразу весёлые препирательства за спиной превратились в едва слышный бубнёж.

В глазах попрыгали звёздочки, словно блёстки, попавшие под яркий луч, и тело заломило, как в тот день, когда мы со Старым вернулись домой. Трое суток на ногах вымотали меня окончательно. Едва на ходу не отключилась, чудом добравшись до койки. Сейчас я вроде не была такой вымотанной, но и тело было не Синицыной, что следовало учитывать.

— Виталик, — обратилась я к инженеру, оттопырив один наушник, — ты так просто не сиди, гляди по сторонам, увидишь аэродром, сразу сообщи.

— А мы разве не в Москву летим? — удивлённо переспросил Виталик.

— В Москву, — подтвердила я, — но если мы сядем в другом городе, ничего плохого не будет. Дальше нас настоящие пилоты доставят.

— А-а, — ответил он, — я понял. Буду смотреть.

— Молодец, — похвалила я и хотела вызвать заместителя руководителя полётов, но в этот момент мне на плечо легла чья-то рука.

Оглянулась. Наталья Валерьевна показала мне на наушники. Я скинула их на шею и спросила:

— Что?

— Ева, скажи, ты слышала о Наталье Бехтеревой?

Надо же, какой интересный вопрос! И кому? Шестнадцатилетней девушке. И где могла Бурундуковая о Бехтеревой что-то слышать? А нигде. Это Синицына знает, что Наталья Петровна Бехтерева — единственная женщина, которая удостоилась стать дважды академиком: Академии Наук СССР и Академии медицинских наук СССР.

Свои книги Наталья Петровна пока пишет в стол, опасаясь, что коллеги не только будут над ней смеяться, но и назовут шарлатанкой. А ведь она первая, которая заявила, что жизнь после смерти существует, в том числе затронув и такой вариант, который случился со мной, а именно — путём переселения душ.

Я зачитала до дыр её «Зазеркалье», в котором она описывала загробный мир. Да и не только это, и не только в этой книге. Посвятив свою жизнь изучению мозга человека, она сделала очень много сенсационных заявлений. Невероятных, невозможных с точки зрения здравого смысла. Но утверждать, что дважды академик не дружил с головой, согласитесь, ещё глупее.

А какие дерзкие теории она выдвигала! Неудивительно, что изначально она опасалась их озвучивать, чтобы её не обвинили в ненаучном подходе.

Сейчас, в 1977 году, она ещё помалкивает и никаких откровенных заявлений не делает. Но где гарантия, что КГБ не протянуло к ней свои ручки и не изучает внимательно её статьи? Или вообще, кто может утверждать, что Наталья Петровна не преподаёт лекции под грифом «совершенно секретно»? И, возможно, её книги потому и увидели свет только в начале девяностых.

Или с какого перепугу Наталья Валерьевна спрашивает об этом школьницу? Не потому ли, что её внезапно осенило, что я — и не Бурундуковая вовсе, а неизвестно кто, вселившийся в это тело?

Собственно, это будет похуже, чем находиться в горящем бензовозе или падающем самолёте. Отдадут на съедение Бехтеревой, а ковыряться в мозгах она умела лучше всех. Недаром говорила: «Дайте мне сильный мозг, и я покажу дорогу в потусторонний мир». Может быть, текст и не совсем соответствует, но смысл был именно таким.

И кто в СССР мог заинтересоваться идеями такого выдающегося академика? Разрешить ковыряться в мозгах, используя электроды? Вывод вполне очевиден.

Можно было только надеяться, что меня везут в Москву на награждение, а не в специальную клинику, чтобы Наталья Петровна попыталась найти дорогу в «Зазеркалье».

Получила она своих академиков уже или нет, я не помнила, а скорее всего, не знала, так как не интересовалась, но вот статус член-корреспондента точно имела. Хотя, скорее всего, по медицине уже добралась до Олимпа.

Вероятно, обдумывая ответ, я задержала его на лишние несколько секунд, которые могли рассказать Наталье Валерьевне гораздо больше, чем моё бесстрастное: «Нет».

А чтобы она поверила, заинтересованно спросила:

— А кто это?

— Вполне известный академик, — ответила Наталья Валерьевна, продолжая смотреть мне в глаза, даже не моргая.

Хорошо хоть я имела возможность отвернуться, не опасаясь, что это будет расценено неправильно. Приглядывать за приборами — всё ж таки моя первейшая обязанность.

Так и сделала. Глянула на навигатор, спидометр и на все остальные, которыми руководствовалась. Убедилась, что нет на стене лампочек, моргающих красным цветом, пусть даже для этого требовалось не больше мгновения. Заодно переварила услышанное.

Известный академик. Значит, уже заработала одну звёздочку, а на счёт известности я бы поспорила. В узких кругах, разумеется, знали, чем она занималась, но вряд ли это было известно простому обывателю и уж тем более школьнице из Молдавии.

Я обернулась и, пожав плечами, сказала:

— Ну вы придумали, Наталья Валерьевна. Где я и где известный академик? Про Бехтерева что-то слышала, но не особо помню, вроде врач какой-то. Но про его жену или кем она ему приходится, я точно ничего не знаю.