Оторва Книга 7

Глава 8

Ощущение, что великан, который пнул наш самолёт, стоит где-то рядом, не исчезло. Но теперь он, обхватив своей мощной ладонью фюзеляж, тряс нас, как консервную банку.

Осознание того, что происходит, пришло почти мгновенно, едва я увидела циферки на спидометре: «350». Как вообще такое могло произойти? Пока занимались болтологией, не заметили, что скорость упала, а теперь, вдобавок, отключился автопилот. И причина его отключения была вполне ясна, во всяком случае, наиболее вероятная. Система автоматического управления находится под туалетом, и если что-то случилось с водопроводом, запросто могло залить. Кто так строит? Хотя инженеру наверняка не приходило в голову, что кто-то выстрелит из пистолета во время полёта, и пуля, пробив тонкий пластик, слегка навредит. А слегка, потому как я заглянула и, не увидев ничего критичного, кинулась выполнять более главное: обезвредить террориста. А потом завертелось так, что напрочь вышибло из памяти проверить утечку.

И скачок в сторону — наглядный показатель отключения САУ.

— Помпаж двигателей, — пробился сквозь общий гомон и рёв сирены визгливый крик Виталика, и я боковым зрением увидела, как он потянулся к штурвалу.

— Сидеть, сука! Пристрелю! — рявкнула я изо всех сил, и он одёрнул руки назад.

И что мы имеем? Авиагоризонт услужливо подсказал, что лайнер пытается задрать нос, потому как двигатели тяжёлые, находятся в хвостовой части и перевешивают, пытаясь затащить в штопор. А ещё крен на правое крыло — 16 градусов, явно вышел из лётных углов атаки. Эффективность элеронов — ноль, рулей — ноль. Подъёмная сила крыла отсутствовала, и циферки высотомера уверенно доказывали, что мы падаем вниз.

— Штурвал от себя! — скомандовала я и, боясь передумать, вдавила его до упора вниз.

— Что ты делаешь⁈ — крик Виталика, вероятно, достиг самой низкой отметки.

Я только краем глаза мазнула по нему. Главное, что ручки свои поджал и не тянул их никуда.

Нос лайнера не шевельнулся, а скорость упала до 330.

— Ну давай, давай, родненький, — прошептала я, внезапно вспомнив, что с высоты 11600 метров при беспорядочном вращении самолёт падает всего лишь две с половиной минуты.

Подобную ситуацию я прогоняла на симуляторе несколько раз ради забавы. В тот момент у меня даже в мыслях не было, что спустя пять лет я окажусь за рулём настоящего ТУ-154 и получу квест в реальной жизни.

Легко это делать на симуляторе, чувствуя себя бессмертным. Лихо и безрассудно выводить огромную махину из штопора, зная, что ничего с тобой не случится, даже если не справишься с управлением. Не упадёшь на землю с одиннадцати километров, и у тебя нет смертельного дедлайна. Две с половиной минуты на всё про всё.

Почему-то вспомнила Салли — пилота А-320, который умудрился посадить свой борт, у которого отказали оба двигателя, на воду и спас тем самым всех пассажиров. У него тоже было всего две минуты на всё про всё. Но у него был опыт, помноженный на сорок лет, а у меня — игра на симуляторе.

Прикинула, что ему сейчас около тридцати, и свой подвиг он совершит ещё не скоро.

Том Хэнкс, который блестяще воплотил образ Салли на экране, несколько дней тренировался на симуляторе, чтобы правдиво отыграть настоящего пилота. А его напарник, видела интервью, вообще учился пилотировать.

Полезла дурацкая мысль в голову, что наши режиссёры, пытаясь создать на экране блокбастер типа «Экипаж», вообще не думают ни о какой реалистичности. Ну хоть бы проконсультировались с каким-нибудь пилотом, но нет, лепят всякую хрень.

Хотя, честно говоря, что можно ожидать, если у них дома настольные книги — романы Фенимора Купера.

Я их читала в далёком детстве и не скажу, что была сильно восхищена описываемыми событиями — часто весьма сомнительными и притянутыми за уши.

Когда меня спросили, откуда у меня возникло такое мнение, я напомнила фразу из фильма: «Завиральная идея».

У американского классика в нескольких книгах написано об этом.

Мне попытались объяснить, что основатель этого выражения — Грибоедов, и в его произведении «Горе от ума» именно с такими словами Фамусов обращается к Чацкому, но не впечатлили.

Во-первых, Грибоедов написал это в 1824 году, а книгу «Пионеры» уже вовсю обсуждали в салонах Санкт-Петербурга на год раньше.

А во-вторых, меня брало сомнение, что перед тем, как начать писать сценарий фильма «Экипаж», кто-то вспомнил про Чацкого. Скорее уж Купера с его неправдоподобными приключениями.

Нос медленно начал опускаться, если верить горизонту. Очень медленно, но, стало быть, лайнер пока ещё был устойчивым, и теплилась надежда, что разгонится, уходя в лётный диапазон скоростей. Крен 18 градусов, и мы по большой спирали принялись нарезать круги. Ну как принялись — особо много не нарежешь.

Один мой хороший товарищ, бывший лётчик, налетал около тысячи часов вторым пилотом и много что рассказывал про свою бурную молодость.

Пришло на ум, что сейчас ему лет пять от роду. Ходит в детсад и знать не знает ни о какой Синицыной, потому как она ещё не родилась, а уж тем более о Бурундуковой, которая пыталась воспользоваться его знаниями задолго до того, как он сам их получит. Каламбур какой-то.

Так вот, однажды они попали в подобную ситуацию и только благодаря командиру и его колоссальному опыту — а он одним из первых лётчиков пересел то ли с Аннушки, то ли с Яка на Ту-154 — выкрутились вполне удачно. Протечка именно в туалете произошла, и самолёт совершил такой бросок в сторону, что едва не расшвырял их по кабине. И крен у них был гораздо сильнее.

И благодаря им у меня были эти знания, и мой мозг, который всегда в прошлой жизни реагировал на изменение обстановки и в считаные секунды ориентировал меня, не подвёл и сейчас, мгновенно восстанавливая всю хронологию действий в этой ситуации.

При отдаче штурвала у них каждый виток приближал самолёт к земле на полтора километра. На третьем витке они не только вывели самолёт на лётные углы атаки, но и вышли из пике.

Я же, пока, упираясь в штурвал, не сводила взгляда со спидометра, который замер на 320-и на короткий промежуток времени и вдруг пополз вверх, заставив меня сделать облегчённый вдох, потому как вероятнее всего не дышала последнюю минуту, ожидая чуда. К тому же пропала турбулентность, заставив всех, кто находился в кабине, громко выдохнуть.

— Триста тридцать, — едва слышно прошептала я, и скорее всего, меня никто в этот момент не услышал, — триста пятьдесят, четыреста, четыреста пятьдесят, пятьсот.

— Виталя, малый газ!

Не совсем впал в ступор, что порадовало. Произвёл какие-то манипуляции и заорал в ответ:

— Малый газ стоит!

Да я и сама это услышала.

А в следующее мгновение моя душа ухнула в пятки. Огромное тело доисторического птерозавра показалось на мгновение, вынырнув из чёрной пелены прямо перед нашим лайнером, и, как прославленный лётчик Алексей Маресьев шёл смело на немцев, двинулось на нас словно на таран.

Хотя, скорее всего, это не птерозавр был, он гораздо меньше, да и размах крыльев у них метров пятнадцать, не больше, если верить профессору археологии.

Этот был невероятных размеров и скорее напомнил удивительный фэнтезийный мир одной моей знакомой писательницы, Эллы Соловьёвой, у которой главными героями произведений были огромные драконы.

Отвернуть самолёт в сторону у меня не было ни единого шанса, да я и не пыталась, а вернее сказать, даже не попыталась, потому как это длилось не дольше секунды, максимум две. Во всяком случае, Виталик успел, заломив руки, прикрыть голову и что-то выкрикнуть. Причём, когда он кричал, силуэт дракона, на боку которого светилось множество белых ярких пятен, исчез.

Самолёт встряхнуло, бросило влево, и кабина завибрировала, сотрясаясь будто в истерике.

Ну хоть недолго, словно дракон взмахом крыла создал турбулентность и снова канул в черноту.

— Что это было⁈ Что это было⁈ — крик Виталика прокатился по кабине.

Вместе с ним раздался женский визг и непереводимый фольклор безопасника. Если вспомнить анекдот и из тирады старлея убрать матерные слова, можно было условно сказать: он единственный, кто молча наблюдал за пролетевшим чудищем.

Но во всяком случае, я поняла, что не у одной меня глюки, а вернее сказать, раз эти глюки посетили всех одновременно, то это и не глюки вовсе.

В то, что нам таки да попался навстречу дракон, вырвавшийся на волю с какого-нибудь секретного зоопарка, от учёных всего можно ожидать, тихо верилось. А с другой стороны, мало ли, а вдруг парк юрского периода вовсе не фантазия режиссёра и на территории СССР где-то существовало нечто подобное под страшным грифом. Выращивали как новое биологическое оружие против стран западного альянса. Были прецеденты.

Однако я больше склонялась к мысли, что мимо пролетел не оживший монстр, а нечто более реальное, во что можно было сходу поверить. А именно: ещё один такой же лайнер, который спешил по своим делам и двигался по своему эшелону.

Мы-то уже как минимум один виток вниз сделали и оказались на полтора, а то и два километра ниже, и это вполне вписывалось в общую картину.

Однако, учитывая, что длилось это какое-то мгновение, с точностью утверждать, что мимо прошёл лайнер, я не могла, да и некогда было.

Передо мной всё ещё стояла задача выровнять самолёт при помощи элеронов и вытащить его из пике, плавно потянув штурвал на себя, что, в принципе, как помнилось, было несложно.

Бросила взгляд на горизонт и застыла на мгновение.

«5 градусов? 5 градусов!»

Да, я помнила, как мой инструктор рассказывал, что если вовремя отдать штурвал от себя и при правильной центровке, воздушное судно само в состоянии вернуться в горизонт, что, мол, это заложено инженерами.

И тут же мысленно поклялась, что обязательно его найду. Не сейчас, конечно, когда ему всего лишь пять лет, а потом, когда вырастет и будет размышлять над будущей профессией. Помогу ему ступить на правильный путь, ведь если бы судьба нас не свела в будущем, этот лайнер в прошлом…

К тому же мне показалось, что именно благодаря дракону или встречному самолёту, который прошёл чуть ниже и правее, возможно, с набором высоты, нас вернуло на горизонт.

Мысли совсем запутались, и я, решив, что об этом подумаю потом, когда окажусь на земле, плавно потянула штурвал на себя.

Вернее, попыталась это сделать. На том авиатренажере, на котором я пять лет назад изгалялась, после капремонта установили гидроусилитель, а вот в 1977 году на ТУ-154 он явно отсутствовал.

Первое впечатление было, что штурвал либо приклеился, либо заржавел. Во всяком случае, он не сделал попытки шевельнуться, хотя я и приложила усилие.

На симуляторе, всплыло в памяти, даже с гидроусилителем, пришлось прикладывать немалую силу, и в тот момент пилотом была Синицына с прокачанным телом и мышцами, которые бугром вставали, когда мы в свободное время устраивали соревнования по армрестлингу между собой.

— Виталик, штурвал на себя! — завопила я, стараясь перекричать шум, стоявший в кабине.

На удивление, все замолкли, и борт-инженер, вцепившись в штурвал, стал мне активно помогать.

Мой инструктор говорил, что во избежание перегрузок вывод самолёта из пикирования нужно делать плавным взятием штурвала на себя.

А он пробовал это сделать не плавно, а рывком? Хотя на новых конструкциях вместо штурвала вообще джойстики игровые стоят, и, вероятно, пилоту никаких усилий вообще не требуется. Потянул слегка, и самолёт послушно повернул в нужную сторону.

У нас джойстиков под рукой не было, и мы изо всех сил упирались, чтобы только сдвинуть штурвал с места.

Я слышала себя, как кричу от натуги, как Виталик издаёт нечленораздельные звуки, а штурвал, как тот воз, оставался на месте.

Кто-то громко спрашивал, чем помочь, но мы и так тянули, вкладывая в это все силы, и мне в какой-то момент вдруг показалось, что штурвал оторвался, а потом пришло осознание, что он сдвинулся с места и плавно двигается на меня.

Именно плавно, и быстрее тянуть его не получалось.

Разыскала глазами горизонт и, поняв, что штурвал уже вполне слушается меня одну и боясь, что Виталик в азарте перетянет его, громко крикнула:

— Руки убрал. Дальше я сама!

Он дёрнулся так, словно я его плетью огрела, но, слава Богу, выполнил приказ. Возможно, потому что боженька был почти рядом и помог донести мою мысль до Виталика.

— Высота! — снова закричала я, боясь оторвать взгляд от горизонта.

Голова Виталика снова дёрнулась, будто я ему нанесла хук справа, но через несколько секунд раздался его ответ:

— Восемь пятьсот!

— Говори всё время, — сказала я, когда он замолчал.

— Восемь триста! Восемь тысяч ровно! Семь восемьсот!

Нос медленно, но уверенно поднимался, выравнивая самолёт по горизонту, и между выкриками Виталика проходило всё больше времени.

— Семь пятьсот, семь двести, семь тысяч ровно!

А ещё через несколько секунд он неуверенно проговорил:

— Шесть восемьсот, — помолчал и повторил, — шесть восемьсот, — и в третий раз, — шесть восемьсот.

Я и сама видела, что мы полностью выровнялись по горизонту, и даже скорость тормознула на 800.

На всякий случай переспросила Виталика, всё ли в порядке со скоростью и не завышена ли она, хотя из своих уроков помнила, что шесть восемьсот — это типичная высота для крейсерского полёта, а значит, мы можем лететь и быстрее.

— Виталик, не сиди истуканом, — напомнила я ему, — связь с землёй давай. Мы больше не падаем, но мы всё ещё в воздухе.

И когда он полез ковыряться в проводах, внезапно, ни с того ни с сего, запела. Наверное, организм так отреагировал на случившееся. А так как из головы вылетели разом все песни, оставив только одну, с которой все отряды в лагере шагали в столовую, её и запела. К тому же, Люся сказала, что это комсомольская песня. Что в ней было комсомольского, я не поняла, но текст мне понравился.

'В дальний путь собрались мы, а в этот край таёжный

Только самолётом можно долететь.

Под крылом самолёта о чём-то поёт

Зелёное море тайги…'

Текст на самом деле я не помнила, но и женщины, и старлей, и Виталик, разбирающийся с проводами, внезапно подхватили слова, и уже я за ними начала подпевать.

Звук двигателей стал гораздо тише, самолёт не трясло, и мы окончательно расслабились, всё громче и громче напевая.

Нашу идиллию прервала Жанна. Она проскользнула в кабину и спросила:

— У нас всё в порядке?

Я обернулась, и так как её взгляд был направлен на меня, кивнула.

— В полном. Летим домой. Сейчас Виталик связь наладит, свяжемся с диспетчером и приземлимся. Никаких эксцессов больше не будет. Поэтому успокойте народ и пообещайте, что доставим всех домой в целости и сохранности. А если и этого будет мало, так ещё и ленточкой обвяжем.

— Какой ленточкой? — голос Жанны дрогнул, а все дружно уставились на меня.

Догадалась, о чём они подумали.

— Ну не траурной, — попыталась я их успокоить, — подарочной, конечно, для любимых жён, мужей и родственников.

Но всё равно некоторое время они продолжали молча пялиться на меня.

Паузу нарушила Жанна.

— А радиолюбители ещё нужны?

— Виталик справится, — отмахнулась я, — сделай мне лучше ещё одну чашечку кофе. Без сахара.

— Такое же крепкое?

— Ага, — подтвердила я.

— Одну минутку, сейчас сделаю, — пообещала Жанна и вышла.

— Ещё одно такое крепкое? — раздался голос Натальи Валерьевны. — Ева, ты представляешь нагрузку на твой неокрепший организм?

Нагрузку! Как раз в данный момент все нагрузки закончились. Я почувствовала, что на мне мокрая блузка, которую можно было выжимать, а сижу явно на мокром сиденье. Вот то были нагрузки, а сейчас организм начал расслабляться.

Я глянула на Наталью Валерьевну и замерла.

Я даже взгляд этот описать никогда не смогла бы: и растерянный, и озабоченный, и удивлённый, и восторженный. И, наверное, если бы я не была занята штурвалом, она бы меня отлайкала не хуже Брежнева, хотя, вероятно, это было бы гораздо приятнее.

Отвернулась на всякий случай, чтобы она ничего лишнего не додумала, глядя мне в глаза. Да и было мне чем заняться.

Пальцы отцепить от штурвала, которые до сих пор его так сжимали, что тыльная сторона ладоней побелела.

Не успела.

Виталик, оторвавшись от своего занятия, сказал:

— А знаешь, что я решил? Если у меня родится вторая девочка, я её тоже Евой назову.