Отступник

Глава 20. Семнадцатое июня. После полудня. Цьев

Цьев пошевелил палочкой в золе и выкатил себе под ноги картофелину. Он был очень голоден. За всеми заботами и заморочками он совсем забыл о себе. Но сейчас он остался наедине с людьми и со своей тревогой. И голод проснулся. Цьев едва дотерпел до тех пор, пока спеклась картошка.

Люди сидели тихонько, толстый обнимал свою женщину и что-то нашептывал ей в ухо. Было заметно, что они устали и измучились. Но несмотря на это Цьев знал, что расслабляться ему ни в коем случае нельзя. Люди всегда люди. Даже они сами настороженно относятся друг к другу, а уж тем более их следует опасаться лешему, оставшемуся в одиночестве наедине с людьми.

Дождавшись, когда картофелину можно было уже взять в руку, Цьев схватил ее, ловко поддевая чуть обугленную кожицу ногтем большого пальца, быстро очистил ее, разломил пополам, подул на нее с полминуты и проглотил, почти не жуя.

— Уже готово, — сообщил он людям. — Ешьте.

Толстый отломил палочку и полез ею в золу.

Цьев тоже достал вторую картофелину, еще крупнее первой, и занялся ею уже без суеты.

Если бы ему некоторое время тому назад сказали, что он, Цьев, будет сидеть с двумя чужими, подозрительными людьми и печь для них картошку, Цьев просто-напросто помер бы от смеха. Но с Хранителем в последнее время спорить становится все опаснее. Да и Кшан не похвалил бы, если бы Цьев вдруг начал упираться, как капризный малыш. Брат, конечно, добр и снисходителен ко многим выкрутасам Цьева, но сколько же можно этим пользоваться? Так еще, чего доброго, сам себя уважать перестанешь…

Уговаривать себя Цьеву было не впервой. А как же еще быть, если в компании людей юный лешак чувствовал себя крайне неуютно?…

Все его существо горячо протестовало и мучилось от необходимости сидеть тут с ними. Совсем другое дело Валя. Его Цьев полюбил давным-давно и втайне гордился тем, что если бы не его расторопность и любопытство, человек неминуемо погиб бы в лесу от змеиного яда. И не было бы в племени малыша Мрона, а у Хранителя не было бы обожаемого им друга. Об этом как-то никто не вспоминал, и Цьеву оставалось тешить свое тщеславие наедине с самим собой. Конечно, он не сильно переживал по этому поводу, зная, что его любят и без всяких заслуг, даже наоборот, вопреки невыносимому своенравному характеру. Цьев знал, что иногда он повинуется первому же порыву и делает непоправимые глупости, за которые ему потом самому же бывает стыдно, но друзья прощали его охотно, и Цьев готов был ради них на все, не делая различия между сородичами и тем единственным человеком, которого Цьев считал своим другом.

Когда после своей страшной трагедии Цьев заболел и возненавидел все вокруг, Валентину тоже досталось. Но Цьев довольно быстро остыл, снова перестал относиться к нему, как к человеку. Это было единственным исключением. Других исключений быть не могло после того, что произошло восемь лет назад в большом овраге.

Цьев не забывал об этом никогда. Иногда за делами и заботами ему просто некогда было думать о прошлом, но когда выдавались часы бездействия, Цьев не знал, куда бы ему запихнуть свои воспоминания.

Цьев завидовал жизни некоторых своих взрослых сородичей, которые выросли, завели семьи, растили детей и не имели особых причин для постоянной тоски или серьезных поводов для тяжелых воспоминаний. Цьеву не повезло. Так уж случилось.

В его голове навсегда поселились страшные картины. Иногда они затаивались на время и подолгу не приходили. Но не было никакой надежды на то, что они когда-нибудь оставят Цьева в покое. Они неминуемо возвращались. Они выматывали, они любили приходить ночами, заставляя лешонка метаться во сне, плача от горя. Чем старше становился Цьев, тем все больше сны его теряли связь с реальной трагедией и становились символичными. Но они не становились от этого легче. Снова и снова повторяясь, ночной кошмар преследовал его неотвратимо, стучась в его израненное сердечко, напоминая о себе всегда и везде.

Одиночество и близость к двум ненавистным людям сделали свое черное дело. Сидя у лесного костра с людьми, Цьев привычно вернулся назад, в прошлое, снова окунаясь в то утро, которое стоило ему и счастья, и детства, и душевного покоя…

… То утро даже началось отвратительно. Цьев изо всех сил пытался быть осторожным. Он прекрасно знал, что ему можно, а что нельзя. Но удержаться от того, чтобы встретить рассвет на реке, он не мог. Сбежав от сестры и отца, он примчался на Нерш…

Он был маленьким, хрупким, но очень шустрым лешонком, и никогда не делал ничего дурного ни лешим, ни людям. Так он, по крайней мере, искренне считал. Но если в отношении людей это было тогда справедливо: он не делал им дурного просто потому, что кроме Валентина не знал близко ни одного человека, то своим сородичам неугомонный малыш, вечно перемазанный сосновой смолой и ягодным соком, доставлял одни хлопоты и переживания. Потому что никто не мог припомнить, чтобы Цьев хоть пару секунд посидел спокойно.

Цьев никогда до конца не верил, что с ним тоже может случиться беда. Да, он позволял себе непослушание, но это были такие мелочи… Цьев был уверен, что он прекрасно знает лес и реку, и поэтому запреты отца — это просто обычная глупость взрослых, чувствующих свою власть над детьми.

В то утро Цьеву предстояло убедиться на себе, что легкомыслия великий Нерш не прощает никому, даже таким милым и потешным лешатам. Так или иначе, но прыткий неслух, в лохматой гриве которого прятались маленькие, но уже крепкие рожки, угодил в водоворот. В один из тех, что вдруг совершенно без причин появляются на Нерше там, где раньше была гладь.

Что толку было твердить малышу про опасность? Отец, Кшан и сестры мозоли на языках натерли, стращая Цьева, да лешонок и сам прекрасно знал, что река может закрутить там, где месяцами была спокойная вода. И все-таки он попал в этот омут, такой крутой и быстрый. Откуда он только взялся?

Поток воды, сильный, властный, легко крутил лешонка, как щепку, подтягивая его к самой воронке. Конечно, малыш перепугался, но не настолько, чтобы не бороться за жизнь. Цьев долго продержался на поверхности и ему даже показалось сначала, что он сможет выплыть. Но это впечатление было обманчиво: омут затягивал его вглубь. Какое-то время мальчику удавалось задерживать дыхание, опускаясь под воду, но потом, слабея и теряя ориентацию, он уже несколько раз хлебнул прохладной и мутноватой воды Нерша.

Маленький хрупкий лешонок и неожиданный омут… Очень скоро Цьев понял, что еще немного, и ему конец. Он не представлял, как выглядит смерть, и даже в мыслях не признался себе, что гибнет. Но лешонку было очевидно, что водоворот ему не одолеть. А вот что будет потом, когда вода, плавно покачивая тельце малыша в темной толще, медленно опустит его на дно? Ведь там нечем дышать и так трудно шевелиться… И Цьев понял, что туда, вниз, он ни в коем случае не хочет.

А берег был так близко. Нерш вообще неширокий, хотя и глубокий…

Увлекаемый потоком, Цьев собрал силенки, вынырнул на поверхность в последний раз и громко позвал на помощь. До поселения в овраге было далеко. А в этот ранний час вряд ли кто-нибудь из леших бродил в лесу поблизости. На зов никто не отозвался, и Цьев оцепенел от ужаса. Строгий Нерш решил все-таки жестоко наказать его за что-то, не прощая.

«Не забирай меня, о, великий Нерш! Я теперь всегда буду хорошим!» — отчаянно взмолился Цьев, погружаясь с головой под воду.

Здесь, в глубине поток немного сбавлял скорость, но пересилить омут Цьев уже не мог. Изо всех сил задерживая дыхание, лешонок в ужасе смотрел, как темнеет вода по мере того, как он опускался на дно.

И вдруг — что-то большое, темное, быстрое словно свалилось откуда-то сверху. От неожиданности Цьев забылся и вздохнул. Вода хлынула через нос… Теряя сознание, Цьев разглядел перед собой лицо старшего брата в обрамлении длинных черных шевелящихся прядей. Рука Кшана цепко ухватилась за волосы лешонка и сначала слабо, а потом все сильнее и сильнее потащила его вверх.

Когда солнечный свет ударил в глаза, Цьев закашлялся, очнулся и забарахтался на самой поверхности омута рядом с Кшаном. Силенок не осталось совершенно, в глазах мутилось, в горле клокотала вода. Цьев едва соображал, что происходит.

— Держись за мои волосы! — приказал Кшан. — Да покрепче!

Цьев послушался. Длинные, густые и мокрые пряди волос брата на ощупь были крепкими, как канаты. Навалившись Кшану на плечи, Цьев прекратил двигаться и просто ждал, что будет дальше. Лешонок знал, что Кшан, сильный и взрослый, прекрасно выгребал против быстрого течения. Но как он справится с жестоким омутом, да еще с таким грузом на спине?

Кшан то погружался в воду, то снова поднимал голову. Сначала он так быстро стал отплывать от воронки, что Цьеву показалось, беда миновала. Но силы оставили парня. Некоторое время Кшан отчаянно работал руками и ногами, но не сдвинулся с места. Цьев сообразил, что стоит ему отцепиться от брата, и тот запросто выплывет. Но никакая сила не заставила бы лешонка сейчас разжать руки. Поняв, что из-за Цьева братья теперь погибнут вместе, малыш закричал от ужаса, когда почувствовал, что их начинает снова тянуть в омут.

— Замолчи! — прикрикнул на него Кшан. — И не вздумай отцепляться!

Из последних сил Кшан рванулся вперед. Раскидистая ива, что склонилась над водой, стала медленно приближаться. Цьев, затаив дыхание, дождался, пока ветви оказались прямо над ним, и схватился за них.

Кшан вылез на берег и, пробравшись по толстому суку ивы, за волосы выволок еле живого от страха Цьева на сушу. Наконец, поверив в спасение, Цьев забился в плаче. Кшан стоял над ним, отжимая волосы, и злобно смотрел на малыша.

— Кшан, прости меня! — завыл Цьев, понимая, что его неосторожность чуть не стоило им обоим жизни. Схватив брата за руку, он взмолился: — Прости меня!!

— Да чтобы тебя разорвало! — разъярился Кшан, выдергивая руку. — Как ты вообще туда попал?!

— Я упал прямо сверху, с дерева сорвался, — пролепетал Цьев, вставая и отплевываясь от воды. — И закрутило, закрутило…

В ожидании сурового разноса Цьев вжал голову в плечи. Конечно, рука у Кшана не такая тяжелая, как у отца, но Цьеву все равно мало не покажется… Однако брат почему-то не спешил вымещать на младшем свой несомненный гнев. Цьев открыл глаза, поднял голову и с опаской взглянул на Кшана, удивляясь, почему брат не только не трогает его, но и вообще молчит.

Кшан едва дышал. Цьев увидел, какой брат бледный, лицо перекошено злостью, глаза потемнели, такие гневные… Кшан осторожно вздохнул, словно вслушиваясь в себя, потом глянул на Цьева, прищурился, поднял руку, и малыш в ужасе зажмурился, упал на колени:

— Не бей, Кшан, милый, я больше не буду!

— Отцу пообещай! — буркнул брат и больно схватил лешонка за ухо.

— Кшан, пожалуйста, только отцу не говори!!! — взвыл Цьев.

— Непременно скажу! — сдавленно пробормотал Кшан, и вдруг пошатнулся. Глаза его закатились, он осел на землю и скорчился.

— Кшан, ты что? — испугался Цьев. Он полагал, что брат непременно отвесит ему еще пару затрещин, и приготовился к этому, но, увидев посиневшие губы Кшана, лешонок перепугался куда сильнее.

— Вода… Великий Нерш!.. Ты же знаешь, Цьев, эта вода… — произнес Кшан и упал на бок. Изо рта и носа его хлынул настоящий поток мутной воды.

Да, Цьев знал. Большой и сильный Кшан не мог выносить воду Нерша. Он хорошо плавал, но стоило лишь Кшану глотнуть немного воды из Нерша, как ему немедленно становилось плохо. Брат страдал от того, что священная река так недобра к нему и недоумевал, чем и когда он провинился перед великим Духом.

— За что мне такое? — на глазах Кшана выступили слезы. — Я наполнен водой, как человеческий водопровод… Надо же было так наглотаться… И почему же так плохо? Шеп сказал, что это… ал-лер-гия…

Ал-лер-гия… Какое красивое слово! Но красивые человеческие слова почти всегда обозначают что-то гадкое. Причем, чем слово красивее и загадочнее, тем для леших оно опаснее, в этом лешонок был уверен. Поэтому в ответ брату Цьев громко заплакал. Кшан приподнялся на локте и невесело усмехнулся:

— Не реви. Если Нершу угодно было наслать на меня эту аллергию… придется терпеть, что же тут поделаешь…

Кшан закашлялся с хрипом. Вода с напором вырвалась у него изо рта, мутная, розоватая от крови. Кшан со стоном отполз от лужи на траве и без сил упал на живот. И Цьев, размазывая по лицу слезы, вскочил и присел рядом, несмело обняв брата за шею.

— Прости меня!.. Кшан, милый, пожалуйста!

— Да ну тебя, Цьев… Ты же чуть не утонул, гадкий лешонок!.. — задыхаясь, прошептал Кшан. — Хорошо, я услышал твой вопль… Но ведь я оказался рядом совершенно случайно! Ты мог сгинуть в омуте, и мы никогда не узнали бы, куда ты пропал! Неужели ты думаешь, что твоя смерть порадовала бы кого-нибудь из нас?

Нет, так Цьев ни в коем случае не думал.

— Накажи меня, Кшан! Хочешь, отдери за уши, только не говори отцу, он меня прибьет!

— Прибьет, верно. Поделом тебе… — Кшан устало закрыл глаза. — Ох, как плохо… Домой мне сейчас самому не добраться…

— Позвать отца? — несмело предложил Цьев.

— А ты думаешь, меня отец по головке погладит? И как мы будем ему объяснять, за каким дьяволом меня понесло в водоворот? — скривился Кшан.

Цьев сначала не понял, что Кшан решил скрыть от отца это происшествие. А когда смысл слов старшего брата дошел до него, благодарность к доброму Кшану и мучительный стыд за свою неосторожность переполнили его. Он горько заплакал, размазывая слезы по лицу. Кшан с горькой улыбкой смотрел на малыша:

— Мне достаточно воды и без твоих слез. Прекрати нытье. Хочешь, чтобы никто ничего не узнал?.. Тогда найди Шепа и пришли его ко мне.

Цьев согласно закивал.

— Ничего отцу не говори, только шуму будет… Да что ты головой трясешь? Все ли понял?

— Кшан, милый, все-все понял! — выпалил Цьев, обнимая обессилевшего брата. — Я люблю тебя, Кшан!

Оглядываясь на свернувшегося в комочек брата, Цьев помчался по большому оврагу.

Прошедшей весной сородичи построили в овраге несколько легких летних землянок. Опытные охотники и рыбаки жили здесь все лето вдали от Логова, заготавливали шкурки, коптили рыбу, девушки сушили травы. И именно в этом селении сейчас должен был находиться Шеп.

Перед построенными полукругом землянками Цьев увидел собравшихся вместе нескольких пожилых леших. Отец, высокий, седовласый Зайг, один из наиболее уважаемых старейшин рода, тоже был там. Он говорил, его почтительно слушали. Недаром лешие в Логове давно называли его Большим Зайгом. Несмотря на уже солидный возраст, Большой Зайг был еще очень силен и крепок телом, на покой ему было еще рано, и он всегда принимал самое деятельное участие во всем, чем занимались охотники рода.

Цьев очень любил отца, но панически боялся его гнева. Старшая сестра Хора давно была взрослой, и отец относился к ней, как к равной. Девятнадцатилетний Кшан был уже мужчиной, и отцу не приходилось его воспитывать. Пятнадцатилетняя Еса слушалась отца беспрекословно, и Цьев даже не помнил, чтобы Большой Зайг когда-нибудь бывал ею недоволен.

Вся забота, все воспитание, а значит и все шишки сыпались на непоседливого, хитрого и неугомонного мальчишку. Цьев даже подозревал, что он, как самый маленький, навсегда обречен находиться под неусыпным покровительством властного отца.

Несмотря на то, что все дети Зайга были рождены разными лешухами, семья была дружной. Отец умел быть нежным и ласковым с детьми, и старшие лешата ощутили это на себе. Но доля Зайгу выпала невеселая. Овдовев в четвертый раз, Большой Зайг все чаще и чаще бывал суровым и резким. Скорее всего, он просто опасался, что старость все ближе, и что он скоро станет неспособным уберечь и защитить детей, не успеет вырастить из младшего сына настоящего лешака… Поэтому дисциплину Большой Зайг установил железную. Непослушания, а тем более такого опасного и легкомысленного, которое сегодня учинил его младший лешонок, отец не простил бы.

Несмело выйдя из-за крайней землянки, Цьев пошел вперед, делая вид, что все в порядке. Он уже почти миновал увлеченных спором мужчин, но резкий оклик отца заставил его вжать голову в плечи:

— Цьев, ко мне!

Подавив вздох, Цьев повернулся и пошел на зов.

Отец смотрел более чем строго. Под смуглой обветренной кожей поигрывали еще крепкие мускулы. Седые волосы его были убраны наверх, обнажая крупные, вытянутые вверх и поросшие седой щетиной уши. Не потерявшие еще сочный изумрудный цвет глаза смотрели требовательно и сурово:

— Где твой брат?

— Я… я не видел… — пролепетал Цьев. Едва он произнес это, как сразу пожалел об этом. Может быть, рассказать отцу все, как есть? Зайг, конечно, выдрал бы его, и Кшану, пожалуй, тоже пришлось бы несладко за недосмотр, но отец лучше многих прочих соплеменников умел лечить от разных напастей. Он обязательно помог бы Кшану справиться с этой таинственной и вредной ал-лер-гией…

— Ты почему такой бледный? — нахмурился отец, разглядывая малыша.

— Ты здоров?

— Да… Я… — замялся Цьев.

Отец вздохнул и покачал головой:

— Мокрый какой-то… Ты купался?!

— Умывался! — пролепетал Цьев.

— Неужели? Совсем от рук отбился… Значит, не видел Кшана?

— Не видел, — подтвердил Цьев.

— Где он может быть? — продолжал допрашивать Большой Зайг.

— Ну… С Шепом, наверное.

— Найди мне Кшана, быстро! Он мне нужен, — отрезал Зайг и снова повернулся к мужчинам.

Пронесло!.. Цьев поскакал прочь, в то же время сильно сомневаясь, не сделал ли он большую глупость, не сказав отцу о Кшане. Но раз уж он обещал брату выполнить все, как тот сказал, нужно было стараться. Сначала следовало найти Шепа.

На счастье Цьева, молодой красивый лешак с пышной гривой пшеничных мягких волос сидел подле землянки и разжигал огонь в коптильне.

Взрослые девушки вздыхали по Белому Шепу, и старшие сестры Цьева не были исключением. Правда, малыш никак не мог понять тех глупых причин, которыми девушки объясняли свое отношение к Шепу. Руки, ноги, глаза, волосы… Обычные женские глупости! Цьев пытался относиться к Шепу, как к старшему другу. И Цьев просто восхищался Шепом, который казался ему недосягаемым во множестве своих чисто мужских умений. Шеп очень хорошо разбирался в лесном зверье, в травах, в лешачьем оружии. Он был непревзойденным мастером во всем, что касалось плетения и укладки волос. Шеп не боялся людей и даже дружил с одним из них. А еще он плавал, как рыба, и не боялся нырять в Нерше. Последнее породило особое благоговейное уважение лешонка к другу Кшана.

Едва увидев Шепа, Цьев бросился к нему, взахлеб рассказывая о случившемся. Шеп слушал сбивчивый, взволнованный голос ребенка, и ему не нужно было повторять дважды. Он понял все. Он вскочил, забросал песком уже занявшийся огонь, и коротко приказал:

— Возвращайся к Кшану. Я найду вас в овраге.

— Шеп, а что будет с Кшаном? Разве может быть так, чтобы лешему было плохо от воды Нерша? — задал Цьев мучающий его вопрос. — Эта… ал-лер-гия… Она очень злая, да? Это очень больно?

В ожидании ответа Цьев зашмыгал носом, и Шеп невольно усмехнулся.

— Да, это, конечно, немного странно. Но все бывает. Ты не реви. Это очень неприятно, но не смертельно… — Шеп успокаивающе потрепал лешонка по непросохшим волосам. Шеп все время общался со своим другом-человеком, он много знал того, о чем лешие никогда раньше не слышали. — Знаешь, Цьев, у человеческих младенцев бывает аллергия на материнское молоко…

— Вот это ужас-то!! — вздохнул Цьев.

— Однако, если я не поспешу, Кшан промучается еще несколько часов, а это совершенно ни к чему, — серьезно сказал Шеп. — Я сказал тебе, вернись к брату. А я предупрежу твоего отца, пусть приставит к коптильне кого-нибудь другого.

Шеп побежал по улице. Он один из немногих в селении нисколько не боялся гнева Большого Зайга.

Вдали, на краю селения, послышались оживленные голоса. Еще очень звонкий юношеский голос Шепа выделялся из общего гомона. Никто не поверил бы сбивчивым испуганным словам малыша Цьева, стань он придумывать что-то в свое оправдание, но Шепу поверят все, прежде всего Зайг.

Цьев окинул взглядом склоны оврага, поросшие невысоким, но густым кустарником и вдруг… Он увидел множество людей! Несколько десятков темных силуэтов в рассветных сумерках спускались с разных сторон вниз, в селение. Они не издавали ни слова, некоторые вели на поводках собак, на которых были надеты специальные намордники, не позволяющие собакам лаять.

Цьев встряхнул головой, но это не было видением. Множество людей во враждебной, угрожающей тишине спускались в селение, еще не освещенное в этот ранний час солнцем, потому что солнце еще не успело подняться над краем оврага.

— Люди!!! Люди!!! Сюда идут люди!!! — закричал Цьев и пустился бежать.

Его пронзительный крик разнесся далеко. И почти сразу же вокруг грянули вопли, хохот, ругательства и собачий лай.

Те, кто оставался в землянках, повыскакивали на улицу и заметались в панике, не зная, что делать. Заплакали перепуганные женщины.

Взрослые лешие-мужчины, сразу оценившие обстановку и осознавшие всю опасность, помчались за своим нехитрым оружием… Но, кроме нескольких девушек и пары десятков мужчин, принимать оборону было некому.

Подгоняемый своим страхом и чужими криками, Цьев бросился вдоль оврага, надеясь выскочить в ту лощину, по которой он мог пробраться к брату. Краем глаза он видел ворвавшихся в селение людей. Раздались истошные женские крики, которые обрывались как-то зловеще внезапно. Эти внезапно замолкающие голоса наполнили маленькое сердечко Цьева леденящим ужасом. Их убивают, понял он. Убивают всех, кого смогли найти…

Цьев завернул за угол землянки и увидел, как впереди борются двое: немолодой, тощий леший и мощный высокий человек с черной бородкой. Человек обхватил лешего, заломил ему руки и выкручивал до тех пор, пока руки несчастного с хрустом не выломились из суставов. С мучительным воплем лешак упал и больше не двигался. Человек перевел дыхание и посмотрел по сторонам. Цьев уже бросился было обратно, но человек заметил лешонка и, отвратительно ругаясь, побежал за ним…

Цьев бегал быстро, не всякий взрослый мог его догнать. Но сейчас лешонок был измучен и ослаблен. Страх тоже был не лучшим помощником. Поэтому чернобородый детина все-таки догнал Цьева. Схватив его за ногу, он высоко поднял его над головой, ища, обо что разнести его череп… Цьев, весь мир для которого перевернулся и сжался до размеров собственного остановившегося сердца, отчаянно закричал и забился в безжалостных руках.

И тут кто-то темный, стремительный и ловкий прыгнул откуда-то… Цьев, вися вверх тормашками, не смог даже понять, откуда появился этот быстро промелькнувший силуэт. Но чернобородый вдруг захрипел, стал валиться и выпустил ногу Цьева. Успев подставить руки, малыш приземлился почти удачно, и тут же встал на ноги…

Чернобородый лежал на земле, раскинув руки. Над ним стоял Большой Зайг, вытаскивая из горла человека до отказа выставленные ногти правой руки. Когда он вынул их, алая кровь человека хлынула на землю.

— Он не ранил тебя? — хмуро поинтересовался отец.

Цьев хотел ответить, но слезы душили его, и он только покачал головой.

— Так ты скажешь мне, наконец, где Кшан? — угрюмо спросил Зайг.

— Он в овраге, отец, недалеко отсюда.

— Он жив? — коротко уточнил Зайг.

— Он наглотался воды, вытаскивая меня из омута, — всхлипнул Цьев.

Отец хотел что-то сказать, но из-за угла показался человек с собакой. Пес хрипел от бешеного лая, и человек спустил собаку с поводка.

Цьев рванулся и спрятался за широкой спиной отца. Большой Зайг не дрогнул. Он четко выверенным движением выставил вперед руку, и прыгнувший пес налетел на острые и длинные, как кинжалы, ногти Зайга. Собака истошно завизжала, лешак скинул ее себе под ноги. Оцепеневший Цьев смотрел из-за спины отца, как пес пытается отползти, волоча за собой кишки…

Человек, спустивший собаку, молодой толстый парень, вынул из сапога длинный нож и, пригнувшись, пошел на Зайга.

— Беги, Цьев… — приказал отец. — Спасайся, сынок!

Цьев отступил назад, споткнулся. Человек метнул нож, и Зайг, нагнувшись, схватился за ногу. Нож воткнулся в голень, пронзив ее насквозь. Зайг ухватился за рукоятку, выдернул нож и, зажав его в руке, ринулся на противника, успев крикнуть еще раз:

— Спасайся, Цьев!

Цьев метнулся в сторону, попятился, побежал, не чуя под собой ног. Он даже не смотрел по сторонам, просто бежал, надеясь, что его не заметят. За углом он едва не запнулся за окровавленное тело полуодетой лешухи. У нее было перерезано горло. Цьев бросил взгляд на лицо и зашелся в крике: это была его сестра Хора, добрая, милая девушка. Лешонок был настолько потрясен увиденным, что не мог больше сделать ни шага. Когда сильные мужские руки подняли его с земли, он даже не испугался. Только кричать перестал. „Сейчас меня убьют!“ — промелькнула в его голове смутная мысль.

Но схвативший его мужчина понес Цьева в сторону, вверх по склону, в кусты. Сообразив это, Цьев закричал снова. И тут прерывистый голос Шепа произнес над ухом:

— Тише, малыш… Тише. Не кричи, или люди найдут нас.

Шеп опустил лешонка в траву и обнял его за плечи, прижав к земле. Цьев покосился на обнимающую его руку. С наполовину выдвинутых ногтей Шепа стекали капельки алой крови. Цьев застонал, и испачканная рука Шепа зажала ему рот. Горький железистый вкус человеческой крови наполнил рот Цьева слюной. Лешонка едва не вырвало от отвращения, он стал дергаться, но Шеп держал крепко. Он только позволил Цьеву приподнять голову и взглянуть вниз, на дно оврага.

Из укрытия хорошо был виден угол крайней землянки и пятачок, откуда убежал Цьев, гонимый ужасом и повинуясь приказу отца. Зарезанная собака валялась на прежнем месте. А Большой Зайг в одиночку боролся с тремя дюжими людьми.

Люди были в темных мягких костюмах. Переругиваясь, они окружили Зайга и по очереди делали выпады, нанося старику один удар за другим. Леший довольно ловко отражал нападение, но из ноги хлестала кровь, обнаженные плечи были уже покрыты кровоточащими проколами.

— Они убьют его! — взвизгнул Цьев, но Шеп одним резким движением припечатал лицо Цьева к земле, едва не сломав ему нос. Грязные пальцы Шепа снова зажали ему рот.

Цьев с трудом открыл глаза, приподнял голову и снова взглянул. Внизу, на залитой кровью земле копошился клубок тел. В воздухе то и дело поблескивали ножи, слышались вскрики, человеческая грязная брань и сдавленные стоны Большого Зайга. Вся троица навалилась на старого лешака, и Цьев понял, что отца убивают. Он дернулся, но Шеп стиснул его, едва не задушив.

— Во имя великого Нерша, Цьев, милый, молчи! — дрожащим шепотом, но настойчиво попросил Шеп. — Молчи, маленький!

Люди расступились, открыв на обозрение изрезанное множеством ножевых ударов неподвижное тело Большого Зайга. Старый лешак лежал, раскинув руки и не шевелился.

Совершенно обездвиженный руками Шепа, Цьев, не дыша, смотрел, как двое из убийц присели над своей жертвой, и один, тот самый молодой толстяк, один на один с которым Цьев оставил Зайга, быстро разрезал и без того растерзанную нехитрую одежду на недвижном лешаке и обнажил смуглое тело отца.

Ловкими, четкими движениями опытных охотников, не спеша орудуя ножами, люди начали свежевать Большого Зайга, снимая с его тела кожу… Толстяк сделал круговой надрез на бедре и стал сдергивать с ноги Зайга кожу, словно снимал чулок, подрезая связки… Когда же второй убийца, вспоров кожу на груди лешака, начал сдирать ее, Зайг вдруг дернулся и приподнялся.

С воплями отскочили от него люди. С глухим рычащим стоном истекающий кровью леший стал вставать… Он поднялся на колени, мотая головой. Кожа одним куском свисала до земли, открывая кровяное месиво на том месте, где была грудь и правое плечо…

Третий человек, что стоял и наблюдал за процессом, молодой парень с уверенным и совершенно бесстрастным лицом прикрикнул на своих перепугавшихся приятелей и, не желая, видимо, больше возиться с живым трупом, подошел сам и хладнокровно, четко, одним ударом большого охотничьего ножа снес Зайгу голову. Она покатилась по окровавленной земле к ногам толстяка, который, размахнувшись, пнул ее сапогом, отправляя прямо в ту сторону, где затаились Шеп и Цьев…

Больше лешонок не смог оставаться в этом мире ни на мгновение.

Очнулся Цьев на руках Кшана в землянке Зайга в Логове. Из первых дней после трагедии Цьев помнил только, что ему везде чудились убийцы, и что он звал на помощь отца.

Лешонок проболел долго, то проваливаясь в жестокую лихорадку, то лежа без сил в оцепенении. Осознав наконец, что страшная гибель отца и сестры была явью, Цьев ушел в себя, долго ни с кем не разговаривал и почти ничего не ел. Он боялся всех, никому не доверял, никого не хотел подпускать к себе, кроме старшей сестры Есы и Кшана. Он даже не узнал Валентина и, когда он появился в их землянке, до полусмерти исцарапал его, и только подоспевшему Кшану удалось заступиться за растерявшегося человека, который не решался применить силу к обезумевшему больному лешонку…

К удивлению Цьева, тогда никто не отругал его за нападение на Валю, несмотря на то, что Валентину пришлось целую неделю пробыть в Логове, пока раны, нанесенные ему ногтями Цьева, не зажили. Цьев был согласен понести заслуженное наказание, но Кшан только хмурился, успокаивал братишку, а сам прятал глаза, в которых блестели слезы от бессилия и неумения помочь малышу поскорее справиться с потрясением.

Только к зиме Цьев немного оправился. Но он был слишком мал, чтобы увиденное осталось без серьезных последствий.

Лешонок быстро понял, что старшие друзья теперь считают его поведение непредсказуемым и опасным.

Сам же Цьев очень просто мог предсказать собственное поведение. Да тут и нечего было особенно предсказывать. Он просто напросто готов был растерзать каждого человека, знакомого или незнакомого, от которого исходила бы опасность для леших. А в то, что все абсолютно люди, какими бы доброжелательными они не казались, были опасны, Цьев больше не сомневался ни на минуту.

И вот однажды зимой, Кшан, старавшийся никогда не оставлять братишку без присмотра, взял его на реку, где они с Шепом хотели поставить подледные снасти.

Там им повстречался человек, угрюмый мужчина, который вздумал идти от шоссе через лес на лыжах и заблудился. Лешие были в теплой одежде, в рукавицах и шапках, человек ни за что не заподозрил бы в них нелюдей. Да он и сказал-то все-то пару слов, спрашивая дорогу на Капошицы. Но Цьев попытался напасть, был схвачен братом тут же и отпущен только, когда человек отошел по речному льду метров на сто.

Но старшие лешие не могли предусмотреть всего. Едва освободив руки, Цьев сдернул шапку, стремительно завил несколько сложных жгутиков и послал вслед угрюмому человеку свое проклятие.

Шеп и Кшан спохватились, но было поздно. Пока Шеп держал лешонка, а Кшан расплетал ему волосы, грозная сила, вырвавшаяся из глубин жестокого детского горя, взломала лед на Нерше, и лыжник ушел под воду, даже не успев позвать на помощь.

Цьев до сих пор помнил отчаянную ругань Шепа и ужас брата, помнил их негодующие лица, помнил пощечину от разгневанного Шепа и ласковые утешения великодушного Кшана, который, казалось, один понимал отчаянное горе и жестокость маленького лешонка.

Кшан так просил Шепа оставить Цьева в покое, забыть о происшествии на реке, но Шеп был неумолим. И в следующую же ночь Шеп и Кшан привели Цьева в одно из лесных убежищ…

Даже после стольких лет в душе Цьева нет-нет, да и вспыхивала горькая обида. А тогда… Ох, тогда Цьев чувствовал себя самым несчастным существом на свете…

…Он сидел на скамье у стены и молча смотрел, как Кшан и Шеп раздеваются, разводят огонь в очаге. Он ждал, что вот-вот снова начнутся упреки, увещевания, угрозы… Чтобы от него отстали, лешонок готов был пообещать что угодно.

— Сейчас мы сделаем все, что нужно, и будем спокойны, что сегодняшний случай не повторится, — заметил Шеп.

— Ты… Ты уверен, что нам непременно нужно проделать с ним это? Кшан в замешательстве взглянул на братишку и нетерпеливо взял Шепа за плечи. — Не спешим ли мы? Он отойдет немного, станет поспокойнее…

— Он никогда теперь не отойдет, — покачал головой Шеп. — И ты это знаешь.

Освободившись от рук Кшана, он достал из сумки свой превосходный острейший нож и провел пальцем по лезвию.

— В таком деле, как выживание, лучше поспешить, чем опоздать, проворчал Шеп. — Не трясись, я буду осторожен. Обещаю тебе, это не будет через чур мучительно.

Кшан передернулся:

— Цьев еще ребенок. Мне его жаль.

— Когда он в следующий раз не сможет сдержаться, а он не сможет, в этом я уверен, и его схватит Пряжкин и посадит на кол, твоя жалость его не спасет. Не думай, что все это доставит мне удовольствие, — насупился Шеп. Но если мы с тобой не будем сейчас немного жестоки, опасность разоблачения будет слишком велика. Ты уверен, что твой Цьев, вдохновленный сегодняшним успехом, завтра же не удерет в деревню мстить Пряжкину?

— Я не удеру! — встрял Цьев, но брат строго посмотрел на него и ответил Шепу:

— Нет, пожалуй, я в этом не уверен… Но, Шеп, мы лишим его самозащиты!

— Дополнительная сила станет для него не самозащитой, а самоубийством! — жестко сказал Шеп.

Цьев, молча слушал их, стараясь понять. Слова произносились очень странные: «через чур мучительно», «проделать с ним это»… С «ним» — это с Цьевом, ясное дело. А вот что такое «это» решили с ним проделать взрослые лешаки, малыш не мог сообразить, но чувствовал недоброе. Он никак не мог понять, что затеяли Кшан с Шепом. Да, они были рассержены и обескуражены тем, как быстро и отчаянно Цьев убил на реке человека. Но Цьев был уверен, что уж кто-кто, а Кшан никогда не причинит ему зла.

— Я больше не буду! — попробовал Цьев свой обычный прием.

— Не будешь, малыш, это верно, — вздохнул Шеп. — Держи его, Кшан!

Кшан шагнул к братишке, сел рядом и быстро, одним рывком пересадил его к себе на колени спиной к Шепу.

— Цьев, послушай меня, — торопливо заговорил старший брат. — Я очень люблю тебя, я хочу, чтобы ты уцелел. Поэтому не сердись на нас с Шепом, мы должны это сделать…

Малыш покосился на брата, вздохнул, пожал плечами и ничего не ответил.

— Мы постоянно бываем среди людей, — продолжал Кшан. — Нам нельзя выделяться среди них. Но человеческой одежды и обуви, и даже перчаток для этого мало. Нужно не выдавать себя поведением. А ты… Ты не можешь сдерживаться, это мне теперь ясно. По осени ты чуть не убил Валю, сегодня ты отыгрался на человеке, который совершенно ни при чем. Я тебя не виню, пойми. Но нам нужно сделать все, чтобы ты не смог повторить сегодняшнее, даже если бы захотел!

Цьев снова взглянул на брата в открытую и уточнил:

— Что вы хотите от меня? Я же сказал, что больше не буду!

— Надо сделать с тобой две вещи… Великий Нерш знает, как мне больно, но Шеп прав, и это нужно сделать… — с тоской произнес Кшан и руки его, держащие Цьева, задрожали.

Цьев посмотрел на брата повнимательнее. И его глаза раскрылись еще шире:

— Кшан, ох, Кшан, что ты такое задумал?!!

Кшан осторожно провел ладонью по волосам Цьева, по вытянутому кончику ушка и судорожно сглотнул слюну.

— Так нужно, Цьев, для твоей же безопасности… — выдавил из себя Кшан, силясь улыбнуться, но у него тряслись губы. — Ты должен стать похожим на людей. Это не будет очень больно…

Цьев не стал дожидаться дальнейших разъяснений. Ему стало ясно, что пришла пора удирать. Пользуясь тем, что разволновавшийся Кшан держал его слабо, Цьев соскочил с колен брата, сорвался с места и выскочил за дверь. Проваливаясь в снег, он побежал прочь.

За спиной он услышал гневный голос Шепа:

— Кшан, ты дурак! Разве так делают?! Сначала надо было сделать все, а потом оправдываться!

Шеп бросился следом, с легкостью догнал лешонка и подхватил его, сунув под мышку. Цьев отчаянно извивался, но Шеп притащил его в убежище. Донеся мальчишку до лежанки, Шеп сунул его Кшану и раздраженно бросил:

— Держи, да покрепче! — а сам потянулся за ножом.

Цьев выгнулся, напрягаясь всеми мышцами, но Шеп ловко собрал в один пучок длинные волосы лешонка, сжал их кулаком на самой макушке и отрезал их своим ножом. Когда он выпустил волосы Цьева, лешонок мотнул головой, но не почувствовал привычной тяжести прядей. Волосы не достигали даже плеч.

— Да вы что?!! — заорал он, не веря. — Как вы могли?!! Вы с ума сошли!

Но брат отвел полные слез глаза и еще крепче сжал Цьева.

И Цьев понял, что это еще не все. Увидев, что Шеп снова подходит к нему с ножом, Цьев завизжал, забрыкался, забился в руках Кшана. Наверное, брату пришлось подивиться, откуда в хрупком детском теле столько совершенно неодолимой силы. Кшан обхватил малыша покрепче и, развернув его голову, прижал к себе, подставляя Шепу правое ухо Цьева.

Шеп наклонился и поднес нож.

И полный боли детский вопль наполнил полутемную землянку.

Не медля, Шеп грубо развернул голову Цьева другой стороной и принялся за левое ухо. Нового крика не последовало. Шеп разогнулся и отступил, сжимая в кулаке отрезанные кончики ушей. Руки Кшана бессильно разжались, и Цьев соскользнул вниз…

Цьев лежал на коленях Кшана, дрожа всем телом. По его вискам сбегали вниз крупные, величиной с горошину, слезы. Он тихо, еле слышно скулил. Кшан едва сдерживался, чтобы не заплакать самому. Он поднял братишку, усадил его, прижал к себе его вздрагивающую головку, обнял худенькие, ослабевшие плечи.

— Я не хочу!!! Зачем вы это сделали?!! — отчаянно зарыдал лешонок. Зачем?!! Я не хочу быть похожим на человека!!! Я вас… ненавижу!!!

Цьеву так хотелось избить брата, но он слышал, что Кшан горько стонет: видимо сам не верит, что позволил так надругаться над братишкой.

Наклонившись над Цьевом, Кшан замер, осторожно, самым кончиком влажного языка касаясь кровоточащего края изувеченного маленького ушка…

Кшан стремился облегчить боль Цьева, а у малыша не было сил сопротивляться нежности брата, в искренность которой он больше не верил. Боль, конечно же, притихла, но не ушла совсем, она переселилась глубже, и девятилетний малыш в ту ночь впервые в жизни узнал, как болит сердце…

Тогда Цьеву казалось, что он теперь остался один. У него больше нет ни родных, ни друзей. Он позволил Кшану привести себя домой, но несколько недель подряд он не приближался ни к кому из старших леших, подпуская к себе только свою маленькую верную подружку Шелу. Она старательно вылизывала изуродованные ушки Цьева, пока ранки совсем не затянулись, и маленькие лешата сидели в углу землянки долгими зимними ночами, оберегая от всех свой растерзанный мирок.

Только потом, не сразу и не вдруг братья помирились. Сначала Цьев просто не выдержал потухших виноватых глаз Кшана и простил его. А потом, взрослея, он понял, что Шеп и Кшан искренне хотели уберечь его от роковых ошибок, и никогда бы не поступили с Цьевом так, если бы существовал какой-то иной способ… И лешонок уже больше не держал зла на тех, кого любил. Только нестерпимая горечь вспыхивала в нем до сих пор, когда он вспоминал ту сцену. Ему было так жалко себя!..

…Цьев проглотил старую обиду, возвращаясь в настоящее. Картофелина давно остыла у него в руке. Видно, пауза затянулась.

Цьев хотел съесть картошку, но почувствовал, что аппетит пропал. Забросив картофелину в костер, Цьев поджал ноги и обнял голые колени.

Волосы отрастали, и он безропотно позволял брату постригать его. Потому что верил, что старшие поступают правильно. Но вот уши-то нипочем не отрастут. И Цьев люто возненавидел свое отражение. Его внешность теперь была совершенно человеческой. Крошечные рожки были скрыты лохматыми короткими прядями, уши стали округлыми. И для юного лешака это было настоящей мукой!

Ведь у леших Шерша не росли ни борода, ни усы. Вместо них у лешего, становящегося мужчиной, щетиной покрывались удлиненные кончики ушей. А Цьеву теперь по милости Шепа с Кшаном никогда не суждено быть похожим на настоящего взрослого лешего… То-то девушки все время прячут улыбки… Ох, какой стыд все-таки!

Цьев помрачнел, покосился исподлобья на людей.

Эти двое сидели молча, сделав вид, что их ни капельки не волнует Цьев. Они ни о чем не спрашивали, и вряд ли догадывались, о чем думал леший в эти минуты. Однако Кшан был прав, эти люди очень проницательны.

— Я вижу, тебе совсем плохо, парень, — произнес толстый, глядя в сторону.

— А что может быть хорошего? Во всяком случае не то, что я тут сижу с вами в то время, когда мне нужно быть с Кшаном! Почему Хранителю понадобилось послать меня сюда? — с тоской проговорил Цьев. — Одно хорошо: то, что вы сейчас далеко от них и под моим присмотром.

— Значит, ты до сих пор нам не доверяешь? — спросил брат Валентина.

— Я терплю вас, потому что так просил меня Кшан. Если же я посчитаю, что вы пытаетесь причинить вред одному из нас, я убью вас, — угрюмо ответил Цьев.

— Это после всего, что Сергей сделал для твоего брата? — укоризненно вздохнула женщина.

Она была немного права. Пока Кшан лежал в мансарде деревенского дома, Цьев вынужден был мириться с тем, что надоедливый толстяк возился с Кшаном. И в чем-то человек, конечно же, помог… Хотя что теперь, целоваться с ним?

— Вы всего лишь люди, а поступки людей значат что-то только тогда, когда они совершаются, — строго ответил Цьев. — Вы помогали Кшану. Но это было давно. Сейчас вы спокойно сидите и слушаете меня. И это не опасно. Вы едите картошку, и это тоже не опасно. Но потом Сергей может встать и подойти вон к тому дереву, рядом с которым лежит корявый сук. А это уже будет опасно. Поэтому я всегда начеку.

— Какой сообразительный парнишка, — промямлил Сергей.

Цьев различил досаду и злую насмешку в голосе человека, но из последних сил постарался сдержаться. Он все еще хорошо помнил просьбу Кшана.

— Вы поели? — мрачно спросил Цьев.

— Будем считать, что да, — толстяк поджал губы и встал. — Ну, и куда мы дальше держим путь? Логово близко?

Ненависть вспыхнула в душе Цьева, как сухая лучинка. Зачем Сергею знать, близко ли Логово? Что на уме у этого грузного человека?

Чем больше Цьев смотрел на Сергея, тем все яснее виделось ему отчетливое внешнее сходство этого человека с мордатым толстяком Пряжкиным.

— Эй, парень, да что с тобой? — с тревогой спросил Сергей и сделал шаг в его сторону.

— Не подходи ко мне, толстый! — взвизгнул Цьев.

— Слушай ты, леший полосатый! Что за разговор? — возмутился человек. — Что ни слово, только и слышу: «толстый», «толстый»! Еще не известно, до каких размеров тебя разнесет лет через тридцать…

— Никуда меня не разнесет… — пробурчал Цьев. — Лешие не толстеют!

— Это почему же? — удивился человек.

— Шеп говорил, что у леших всегда нормальный… этот… ну… обмен вещей… — пояснил Цьев, не сводя глаз с человека.

— Веществ, — усмехнулся человек. — Веществ, а не вещей…

— Да мне наплевать, я ни с кем ничем меняться не собираюсь! — настороженно проговорил Цьев. На следующий шаг Сергея он отреагировал резким прыжком: — Не подходи ко мне, или я тебя убью!

— «Убью, убью!» Да ты другие-то слова какие-нибудь знаешь? — рассердился человек. — И что ты всю дорогу на меня крысишься? Я ведь к вам в гости не напрашивался…

— Сережа, оставь ты его! — вскрикнула женщина, когда Цьев поднял руки с выставленными до отказа ногтями. — Не приставай к нему, он же сумасшедший!

— Никуда я вас не поведу! — завопил Цьев, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на толстяка. — Вы все одинаковы! Ноги вашей в Логове не будет!!..

Цьев смотрел на Сергея, но перед глазами лешонка вставало лицо человека, пнувшего отсеченную голову его отца… По большому счету, убийца Пряжкин нисколько не был похож на родственника Вали. Оба были толстяками, и на этом сходство кончалось. Но Цьеву этого оказалось достаточно.

— Вы все убийцы! Все! Вы прокляты Нершем! Прокляты навсегда!!!

Отпрыгнув в сторону, Цьев помчался прочь, бросив людей у костра.

Ноги сами понесли его к священной реке…