Петербургский врач 2

Глава 11

…Душу я, конечно, отвел. Стоило видеть лицо Извекова, когда я сорвал пуговицу с его пальто и вложил ему в ладонь. Глазки забегали, щеки затряслись, и вся эта гора мяса попятилась от меня, как от чумного. Приятное воспоминание. Греющее.

Но, боюсь, толку от него ровно столько же, как от горчичника на деревянную ногу.

Я сидел на кровати, крутил в пальцах незаряженный «Смит-Вессон» и думал. Пуговица пуговицей, а ситуация неизвестно улучшилась ли. Может, даже наоборот. Извеков и раньше меня ненавидел, но ненавидел привычно, как досадную мошку, которую прихлопнуть и забыть. Теперь он будет ненавидеть иначе. Теперь он боится. А напуганный человек с деньгами и связями зачастую опаснее просто злого.

А вообще кто его знает. Надо быть готовым ко всему.

Хватит миндальничать. Я слишком долго не обращал внимания, пытался как-то выкрутиться. Извеков — враг. Не бывший непорядочный работодатель, не неприятный знакомый. Враг. Человек, который натравил на меня бандитов с приказом переломать руки и ноги. Человек, который перекрыл мне путь в медицину по всему Петербургу. Человек, который не остановится.

Если не я его, то он меня.

Вопрос — как? Как «мне его»?

Убить? Я повертел револьвер, убрал его обратно под шкаф. Нет. Не потому, что жалко — жалости к Извекову у меня не осталось ни на грош. А потому что глупо.

Купить трехлинейку с оптическим прицелом и залечь на чердаке дома напротив его квартиры на Литейном? Я криво усмехнулся. Хорош профессор хирургии в роли снайпера на крыше. Нет, это все чушь.

Убийство — виселица или каторга навечно. И потом, я не убийца. Не хочу становиться убийцей. Не для того я выжил и получил второй шанс.

В лоб Извекова не возьмешь. Не потому, что он сильный, — он трус и ничтожество. Но за ним стоит дядя, Департамент, полиция. Силой тут можно только себя угробить.

Хотя, признаться, картинка стрельбы по Извекову нарисовалась в голове с неприятной легкостью. Климат, что ли, такой, еще раз усмехнулся я.

Что тогда?

Нужно что-то другое. Что-то такое, от чего Извеков не сможет отмахнуться. Что-то, что ударит его туда, где по-настоящему больно. А больно Извекову — это когда по кошельку и репутации. Вернее, по той иллюзии репутации, которую он так тщательно выстраивает для богатых пациентов.

Я встал, подошел к окну. Двор чернел внизу. С карниза капала вода. Тоскливо. Но тосковать было некогда.

Мне нужна информация. Доказательства. Факты. Что-то, что можно предъявить суду или газетам. Или хотя бы тому же дяде, если выяснится, что племянник подставляет его слишком сильно.

И тут я вспомнил.

Чуть ли не в первый день моей службы у Извекова в приемную ворвался человек. Невысокий, лет сорока пяти, с глубокими залысинами, небогато одетый. Лицо красное, перекошенное от ярости.

Вне себя он кричал на Извекова. «Подлец!.. Негодяй!.. Вы должны сидеть в тюрьме!.. Я дойду до министра!.. До самого императора дойду!..»

Извеков даже не мычал. Потом прибежал Кудряш, и через пять секунд незнакомец уже летел по коридору, подхваченный за шиворот, как котенок. Кудряш вышвырнул его в переднюю так, как будто тот ничего не весил. Из кармана при этом у него выпали мелкие деньги и визитная карточка. Маленький белый прямоугольник на темном полу.

Я тогда поднял ее и сунул в карман. Вот она.

Маленькая, отпечатанная на дешевой бумаге, с простой типографской рамкой.

«Илья Семёнович Клюев, торговец мануфактурными товарами. Склад и контора: С.-Петербург, Графский переулок, дом 7. Приём с 10 до 6 часов».

Я повертел карточку в пальцах. Торговец мануфактурой. Небогатый, судя по одежде и по визитке. Но ворвался к Извекову и кричал про тюрьму. Что такого мог сделать Извеков мелкому торговцу?

А что если найти его? Человек, который орал «подлец» и «негодяй» в лицо Извекову может знать что-то полезное. Рассказать и подсказать, как можно ударить Извекова так, чтобы тот забыл, каково это — вредить людям.

Я убрал визитку в карман, оделся и вышел.

Графский переулок был рядом с Владимирским проспектом и Разъезжей. Короткий, тихий, малолюдный. Дом номер семь оказался двухэтажным строением из темного кирпича, с облупившейся штукатуркой на фасаде и вывеской над дверью: «Клюевъ и К°. Торговля мануфактурными товарами. Оптомъ и въ розницу». Буквы были аккуратные, но краска местами пошла пузырями — вывеску давно не обновляли.

Контора располагалась на первом этаже, справа от входа. Небольшая комната с низким потолком, заставленная так плотно, что пройти можно было только боком. У стен громоздились стеллажи с рулонами ткани — сатин, бязь, ситец, — на полках лежали стопки готовых отрезов, перетянутых бечевкой.

За конторкой сидел парень лет двадцати — белобрысый, с чернильными пятнами на руке. Он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня вопросительно.

— Добрый день. Мне нужен Илья Семенович.

— Он на складе. Если вы насчет заказа — я могу помочь. Что желаете? Ситец, бязь? У нас сатин новый пришел, ивановский.

— Нет, благодарю. Я по личному вопросу.

— По личному? — парень нахмурился, будто личные вопросы к хозяину были чем-то подозрительным. — Ну, тогда вам надо обойти дом. Там со двора вход на склад. Только он сейчас товар наверное еще принимает, может, подождете?

— Не могу ждать. Дело срочное.

Парень пожал плечами и уткнулся обратно в бумаги. Я вышел на улицу, обогнул угол дома и свернул в арку, ведущую во двор. Двор был маленький, когда-то мощеный булыжником, но те времена давно прошли, и сейчас он был весь в лужах и выбоинах. У стены стояла подвода, лошадь лениво мотала хвостом. Широкие двустворчатые двери склада были открыты.

Склад занимал почти весь первый этаж дворового флигеля. Помещение длинное, с невысоким потолком на деревянных балках и узкими окнами под самой крышей, пропускавшими мутный осенний свет. Вдоль стен тянулись стеллажи, похожие на те, что были в кабинете, тоже с рулонами ткани.

Клюев стоял у раскрытого ящика, читая какую-то бумагу. Я узнал его сразу: тот же невысокий рост, те же глубокие залысины и покатый лоб. Только выражение лица было другим — не бешеным, как тогда в приемной Извекова, а усталым, озабоченным. Обычное лицо немолодого человека, у которого дела идут не слишком хорошо.

— Илья Семенович?

Он обернулся. Глаза прищурились, оценивая меня. Не покупатель, не приказчик. Не похож на этих. Тогда кто же?

— Он самый. Чем могу?

— Меня зовут Вадим Александрович Дмитриев. Мы с вами не знакомы, но однажды встречались. В приемной доктора Извекова, на Литейном.

Лицо Клюева исказилось, будто у него заболел зуб.

— Не помню, — сказал он коротко.

— Я был секретарем Извекова. Сидел за столиком у двери. Вы тогда ворвались к нему в кабинет и… выражали несогласие с его методами. Довольно громко.

Клюев смотрел на меня тяжело. Глаза маленькие, чуть воспаленные. На щеках проступили красные пятна.

— Ну, допустим. И что с того? Секретарь, значит. Пришли что-то передать от своего хозяина?

— Бывшего хозяина, — поправил я. — Я больше у Извекова не служу. Ушел. Вернее, он меня выгнал, когда я попытался помочь его пациентке, которую он залечивал до смерти.

Клюев помолчал. Разглядывал меня, щупал взглядом, прикидывал, нет ли подвоха.

— Выгнал, значит, — повторил он наконец.

— Выгнал. С волчьим билетом. Разослал по всем медицинским учреждениям предписание, что я политически неблагонадежен. Теперь меня ни на какие курсы не берут, ни в одну больницу не пускают. Даже фельдшером не могу устроиться.

Я говорил спокойно. Про бандитов с железными прутами решил не упоминать — незачем пугать человека.

— Нам надо поговорить, Илья Семенович.

Клюев отложил накладную на край ящика. Потер ладонью залысину. Посмотрел куда-то мимо меня, в узкий проход между стеллажами.

— Поговорить, — повторил он. — Ну, говорите.

— Извеков мне враг. Он не успокоится, пока не раздавит меня. Я ищу способ с ним справиться. Не физически — законно. Но для этого мне нужно понять, чем он уязвим. Кому еще он навредил. С кем еще обошелся так, что тот готов был дойти до министра и до самого императора.

Клюев дернул щекой. Узнал свои слова. Вспомнил, видно, как кричал их в лицо Извекову, а потом летел по коридору, подхваченный кудряшовской лапой, и монеты сыпались из кармана на паркет.

— Ничего вы с ним не сделаете, — сказал он глухо.

— Почему?

— Потому что он птица высокого полета. У него дядя — вы сами знаете кто. Вице-директор Департамента. Это вам не купеческое собрание и не мировой судья. Это — сила. Настоящая сила, понимаете? Такую не сдвинешь.

Говорил он очень тихо.

— Я один раз сорвался, — продолжил Клюев. — Вы видели. Прибежал туда, наорал. Думал, хоть в лицо ему скажу все, что думаю. И что? Вышвырнули, как котенка. Я потом еще неделю ходил с синяком на ребрах. Нет, молодой человек. Я теперь умнее стал. Понял, что с такими людьми ничего не поделаешь.

Он замолчал и повернулся обратно к ящику, будто собирался вернуться к работе. Разговор окончен, мол. Я не двинулся с места.

— Илья Семенович. А что у вас произошло с Извековым? Почему вы на него так разозлились?

Клюев долго молчал. Я видел, как он сжимает и разжимает пальцы.

— Я его с детства знаю, — сказал он наконец. — Алексея Сергеевича. Мы на одной улице росли. Странно это звучит, да? Но отцы наши дружили. Бывает так, что людей разного звания что-то связывает. Мой отец Извекову-старшему когда-то помог, в трудную минуту, деньгами. Тот не забыл. Ходили друг к другу в гости, по праздникам, по именинам. Мы с Алексеем, конечно, не то чтобы друзья, но… знакомые с младых ногтей, как говорится.

Он снова замолчал. Потом повернулся ко мне.

— Родители у него были совсем другие люди. Совсем. Сергей Николаевич, отец его, — тихий, порядочный человек. Бывший земский врач, между прочим. Не из тех, кто за золотыми монетами гонится. Мать — добрейшая женщина. Как у них вот это выросло… — Клюев покачал головой. — Оба давно на том свете. Хорошо, что не видят, чем сынок занимается.

Он сел на перевернутый ящик и сцепил руки на коленях.

— У меня сын есть. Митька. Восемнадцать лет. Вы, кстати, могли его видеть, если заходили в контору — он там сейчас сидит, за книгами. Светловолосый такой, долговязый.

Я кивнул.

— Митька с детства хотел быть врачом. Не торговцем, как отец. Врачом. Я не противился — чего ж плохого? Дело почетное, нужное. Одна беда: в гимназии он учился так себе. Не глупый, нет, но характер шебутной. Не сиделось ему на месте, все куда-то бежал, что-то выдумывал. Учителя жаловались. Кое-как доучился, аттестат получил, но отметки — сами понимаете. Я думал: на общих основаниях он в Академию не поступит. Конкурс там — сами знаете какой. Вот и поговорил с Алексеем Сергеевичем.

Клюев потер лоб ладонью.

— Извеков сказал: дело решаемое. Полторы тысячи рублей. Вот так. Для него, может, это и пустяк. А для меня… Я ж не миллионщик. Торгую мануфактурой, наценку делаю мизерную, иначе покупатель к конкуренту уйдет. Но я собрал. Занял у шурина, часть из оборотных средств вытащил. Принес Извекову. Тот взял деньги и сказал: пусть Митька идет сдавать экзамены. Все преподаватели, которые будут принимать, уже знают, кто он. Пусть хоть что-нибудь скажет, и поставят высокие отметки.

Голос Клюева стал глуше.

— Митька пошел. На первый экзамен. И его завалили. На ровном месте. Он ответил хорошо — не врал он насчет этого, я знаю, когда он врет, а когда правду говорит, по нему все видно. Но преподаватель — то ли не в духе был, то ли не того ему сказали, то ли вообще не знал ни о каких договоренностях — взял и завалил. Придрался к чему-то, поставил неудовлетворительно. Вот и всё. Конец истории.

Он развел руками.

— Я к Извекову. Рассказал все, как было. А тот — руками развел. Ну, говорит, бывает. Что поделаешь. Не повезло. Может, в следующем году попробуем. Я говорю: какой следующий год? Деньги верни! Извеков сказал: верну. Потом. Когда-нибудь. Я ждал. Честно ждал, месяц, другой. Потом стал требовать. Извеков все — потом, потом. Хотя денег у него уйма. Пациенты — это так, приработок. Главное его дело, как вы знаете, — он через себя взятки дяде-генералу передает. Через его руки тысячи проходят, десятки тысяч. А мои полторы — семечки. Но не отдает. Принципиально.

Клюев встал с ящика, прошелся вдоль стены. Остановился, глядя в маленькое пыльное окошко, за которым был виден кусок серого неба.

— Я, когда деньги давал, одну вещь сделал. Потребовал, чтобы Извеков написал мне расписку. Что обязуется за полторы тысячи рублей устроить моего сына в Военно-медицинскую академию. Я его знал и решил подстраховаться. Извеков тогда только посмеялся. Что, говорит, ты всерьез думаешь, что этой бумажкой можешь что-то сделать? Но написал. То ли куражился, то ли ему и впрямь было все равно. Понять его трудно.

Клюев опять помолчал.

— А потом вот что случилось. После очередного моего разговора с ним, когда я опять требовал деньги, я возвращался вечером домой. Уже темнело. И на меня напали. В переулке, у Невского. Двое. Повалили, ударили по ребрам. Но странное дело: часы не взяли. Кошелек не тронули. Зато в карман полезли — во внутренний, пиджачный — и достали расписку. Извековскую расписку. И ушли. Часы серебряные оставили, десять рублей в не тронули, а бумажку забрали.

Он повернулся ко мне. Лицо его стало землистого цвета.

— Я на следующий день пошел к Извекову. Знал уже, конечно, чьих рук дело, но хотел… не знаю, чего хотел. Может, думал, что ему хоть стыдно будет. Пришел, а он сидит в своем кабинете, за своим огромным столом. Довольный. И этот его подручный рядом стоит. Бандюган с перебитым носом. С ним Извеков очень храбрый. Так вот. Извеков открыл ящик стола, достал мою расписку — мою, которую у меня из кармана вытащили хулиганы, — и показал мне. Вот так.

Клюев изобразил, как держат листок двумя пальцами.

— Помахал перед носом и засмеялся. Наслаждался. Показывал, что он все может, а я — никто. Потом сказал: больше сюда не приходи. Жизнь тебя наказала, Илья, за то, что хотел обманом сына устроить. А бумажку эту я, говорит, на память себе оставлю. И положил обратно в стол.

Клюев замолчал надолго. Я не торопил его.

— Со мной тогда помрачение рассудка случилось, — сказал он тихо. — Не помню, что было. Не помню, кричал ли, бросался ли. Помню только, что очнулся на улице. Лежу на мостовой, люди мимо ходят. Похоже, тот бандит меня и тогда вышвырнул.

Он снова сел на ящик и опустил голову.

— А через пару недель, я, как вы помните, сорвался. Прибежал в приемную, орал. Вы при этом были, наверное. И опять вышвырнули. Тем и кончилось.

— Илья Семенович, — сказал я. — Вы заявление писали? В полицию, судье?

Клюев грустно усмехнулся.

— Заявление. Куда? О чем? Расписки нет — она у него в столе лежит. Свидетелей при передаче денег не было. Те, кто меня ограбил, — попробуй найди их. А главное: кто он и кто я? Он — племянник вице-директора Департамента полиции. Полиции, понимаете? Я пойду в полицию жаловаться на племянника их начальника? Меня же первого и посадят. За клевету, за оскорбление, еще за что-нибудь. Нет. Нет, молодой человек. Я свои полторы тысячи похоронил. Считаю, что их никогда не было.

Он устало посмотрел на меня.

— Мне работать надо. Извините, что наговорил вам тут. Вы молодой, горячий, но мой совет — держитесь от него подальше. Ничего вы не добьетесь, только хуже себе сделаете. Идите. И Митьку моего не жалейте. Он ничего, он крепкий. Торговлю выучит. Не врач, так торговец. Тоже дело.

Он встал, мы попрощались и я вышел из склада.

На улице моросил мелкий дождь. Я поднял воротник и пошел в сторону Невского. В голове крутилась история Клюева, и с каждым шагом меня все сильнее разбирала злость. Полторы тысячи рублей. Для Извекова — пустяк, забава. Для Клюева — чуть ли не год работы, заемные деньги, отнятая мечта сына. И ведь обмануть-то не чужого обманул, а человека, которого знал с детства. Чьи родители дружили с его родителями. Взять деньги, ничего не сделать, а потом еще и расписку выкрасть, чтобы наверняка. Чтобы и следа не осталось. Чтобы посмеяться.

Впрочем, чему тут удивляться. Извеков, наверное, за всю жизнь ни разу не сделал ничего, что не принесло бы ему прямой выгоды. Клюев прав: ни полиция, ни суд тут не помогут. Расписка у Извекова, доказательств нет, а тягаться с племянником вице-директора Департамента — верная гибель.

Я свернул с Невского на Суворовский. Дождь усилился. Мимо прогрохотала конка, я быстро отскочил в сторону, чтоб не обрызгала водой.

Ничего тут не сделаешь. Ничего не докажешь. Хотя постой…