Петербургский врач 2

Глава 20

Он завел меня в пустую комнату. Ни стула, ни стола. Голые кирпичные стены, низкий потолок, окон нет. Захар прикрыл дверь и привалился к ней спиной, скрестив руки на широченной груди.

— Дело есть, — сказал он без предисловий. — Ты, как я понял, хороший врач. И боец хороший, но мне сейчас до этого дела нет. Врач для меня важнее.

Я промолчал. Захар почесал приплюснутый нос и продолжил:

— У меня бои два раза в неделю. Может, будут чаще. Ребята дерутся — бывает всякое. Сегодня — вон, череп проломили. В прошлый раз парню челюсть своротили. А до того один дурак кулак себе расколотил о чужие зубы, рана загноилась — и всё, на три месяца выбыл. А он у меня хороший боец был, денежный. Это убытки, понимаешь?

— Понимаю, — сказал я.

— Вот, — Захар кивнул одобрительно, будто я сдал экзамен. — Мне нужен свой доктор. Чтобы приходил сюда вечерами, два раза в неделю. Смотрел бойцов после драки, обработал раны, зашил чего надо, перевязал, обработал. Если кто серьезно покалечился — чтоб сразу помощь. Во-первых, так бои выглядят приличнее. Публика видит — доктор сидит, значит, дело серьезное, организованное, а не пьяная драка в подворотне. Во-вторых, бойцы быстрее в строй возвращаются. Царапину вовремя обработал — через неделю человек снова дерется. Не обработал — месяц гниет. Мне это не нужно.

Он помолчал, давая мне время переварить сказанное.

— Сто рублей в месяц, — произнес он так, как будто клал на стол козырную карту.

Я поднял брови. Сто рублей — это жалованье земского врача. Больничный ординатор получал шестьдесят-семьдесят. А тут — два вечера в неделю.

— Столько врачи получают, — подтвердил Захар, верно истолковав мое молчание. — Настоящие, дипломированные. А ты будешь работать всего ничего — пришел вечером, посмотрел ребят, ушел. Остальное время — твое. Хочешь — в больнице подрабатывай, хочешь — книжки читай, мне дела нет.

Я выдержал паузу. Не потому что сомневался, стоит ли — сомнений у меня не стало с того момента, как он назвал сумму. Не в моем положении отказываться от таких денег и такого графика работы. То, что это не слишком законно… В этом городе сейчас все почти так.

Но соглашаться мгновенно глупо. Человек, который хватается за первое предложение, не вызывает уважения. Надо подумать, черт побери, хотя бы полминуты.

Сто рублей в месяц. Свободные дни. Доступ к пациентам с предсказуемыми травмами — рассечения, ушибы, переломы мелких костей, сотрясения. Именно тот материал, на котором можно методично проверять эффективность пенициллиновой мази и зеленки на открытых ранах. Формально — нехорошо использовать людей для испытаний. Но я ведь не собирался вводить им неизвестные субстанции. Пенициллин уже доказал свое действие. Зеленка — проверенный антисептик, вопрос только в правильной концентрации. Мне нужно было не открывать новое, а подтвердить уже известное. А бойцы, которых я буду лечить, без меня не получат вообще ничего — разве что водкой раны промоют и тряпкой замотают.

— Хорошо, — сказал я. — Согласен.

Захар кивнул. На лице мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Вот тебе кабинет, — сказал Захар, показав на стены. — Обустраивай как хочешь.

Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил бумажник. Отсчитал три красные десятирублевки и протянул мне.

— Тридцать рублей аванса. Купи все, что надо для начала. Сулему, спирт, бинты, чего там еще у вас полагается. И мебель купи — стол, стулья. Мои ребята притащат, ты только скажи куда доставить. Я хочу, чтобы было на уровне, понимаешь?

Я взял деньги и спрятал в карман.

— Хорошо. Завтра все сделаю.

— Вот и ладно, — Захар протянул мне широкую, как лопата, ладонь. — Завтра обустройся, а послезавтра бои. Приходи к семи, и без опозданий. У нас все без бумаг, на словах, но если будешь опаздывать или не придешь — все, мы с тобой расстаемся. А если будешь болтать о том, что здесь происходит…

Захар развел руками, как бы говоря «будешь виноват сам в том, что с тобой случится».

…На улице было темно и сыро. Октябрьский ветер с Невы забирался под пальто, и я поднял воротник. Мы шли по набережной, обходя лужи, и фонари качались над головой, бросая на мостовую рваные желтые пятна.

— Ну что? — спросил Зайцев, не выдержав первым.

— Захар предложил мне работу, — сказал я. — Быть врачом на его боях. Два раза в неделю, сто рублей в месяц.

Зайцев присвистнул. Веретенников помолчал, потом осторожно спросил:

— И ты согласился?

— Согласился.

Они переглянулись. Зайцев сунул руки в карманы и какое-то время шагал молча, что для него было необычно.

— Слушай, Вадим, — заговорил наконец Веретенников, подбирая слова. — Ты фельдшер, у тебя руки золотые, это мы сегодня видели. С такими знаниями ты мог бы устроиться в приличное место. Больничный фельдшер получает рублей пятьдесят, но работа не криминальная. А тут… — он замялся.

— А тут бандиты, — договорил за него Зайцев прямо. — Подпольные бои, полиция, если накроют — беда. Захар, конечно, полиции платит, но тут все равно раз на раз не приходится. Тебе оно надо?

— Надо, — ответил я спокойно. — Потому что в приличное место меня не возьмут. Я же говорил — у меня волчий билет от Извекова. Неблагонадежный. Меня ни одна казенная больница на порог не пустит.

— А частная? — не унимался Веретенников.

— И частная. Бумаги скорее всего везде пошли. Никто с департаментом ссориться из-за меня не захочет.

Зайцев хмыкнул и дернул плечом. Выразил одновременно понимание и несогласие.

— Ну смотри сам, — сказал он. — Тебе виднее. Только аккуратнее там. Захар — сам понимаешь, кто он. И я думаю, что бои у него не единственный источник денег. А чем он еще занимается, можно только гадать. Но точно не чем-то законным.

Мы дошли до Литейного и распрощались. Студенты свернули к Невскому, а я пошел вверх по проспекту, к Суворовскому. Денег в кармане лежало гораздо больше, чем я заработал за неделю врачебной практики.

Дома было тихо. Полина, видимо, дала своим духам выходной. Я поднялся к себе, запер дверь, зажег лампу и сел за стол составлять список покупок.

…Утром, выйдя во двор в магазин, я увидел незнакомого человека с метлой. Крепкий мужик лет сорока, с рыжеватой бородой и живыми, быстрыми глазами. Он подметал мостовую энергично, с видимым удовольствием, и при моем появлении тут же оторвался от работы.

— Доброе утречко! Вы из двенадцатой будете? Или из десятой? Я Богдан, новый дворник, — он улыбнулся так широко, будто встретил давно потерянного родственника.

— Из десятой. Дмитриев.

— Очень приятно, очень приятно! А я тут уже все разведал, подмел, дрова поколол. Аграфена строгая, но справедливая, я таких хозяек уважаю. Знаете, я прежде на Васильевском служил, так там домовладелец был — ну, это отдельная история…

Я кивнул и поспешил дальше, пока Богдан не рассказал мне всю свою биографию. Когда вернулся, на лестнице меня перехватила Графиня.

— Видал нового? — спросила она, кивнув в сторону двора.

— Видал. Разговорчивый.

— Через знакомых нашла. Вроде непьющий, руки на месте. И с полицией не особенно, — она понизила голос. — Хотя помаленьку рассказывать им будет, куда без этого. Все дворники такие. Но хоть не стукач записной, как Федор.

Я оставил Графиню и снова отправился за покупками. Список получился внушительный, и я методично обошел несколько лавок и аптек, чтобы не привлекать внимания количеством медицинского товара в одних руках.

…К обеду в моей новой комнате при бойцовском зале стояли: крепкий стол длиной в два аршина — достаточно широкий, чтобы при необходимости уложить на него человека, два стула, лавка, небольшой шкаф с дверцей, три керосиновые лампы с чистыми стеклами и зеркальными рефлекторами для направленного света. Ребята Захара, два молчаливых грузчика, втащили мебель без единого вопроса.

В шкафу я разложил инструменты и материалы: иглодержатель Гегара, набор хирургических игл разного калибра — от тонких кожных до крупных фасциальных, шелковые и кетгутовые нити для швов, две пары анатомических пинцетов, ножницы Купера с тупыми концами — ими удобно разрезать повязки, не рискуя задеть рану, скальпель с запасными лезвиями, кровоостанавливающие зажимы Кохера, зонд пуговчатый для ревизии ран. В отдельной коробке лежали перевязочные материалы: марля, бинты разной ширины, корпия, лигнин — впитывающая целлюлозная вата, которую я предпочитал обычной хлопковой за ее дешевизну и гигроскопичность. Рядом — шины Крамера из толстой проволоки, три штуки, для иммобилизации переломов, и лейкопластырь.

Антисептики и медикаменты заняли верхнюю полку: бутыль денатурированного спирта для обработки инструментов, склянка сулемы — раствор бихлорида ртути один к тысяче, флакон йодной настойки, перекись водорода, банка борного вазелина для тампонов, нашатырный спирт — привести в чувство при обмороке или нокауте. Пенициллиновую мазь буду приносить, холодильника здесь нет.

Я осмотрел комнату. Для полноценной операционной она, конечно, не годилась, но для обработки ран, наложения швов и первичной помощи при переломах — вполне. Стол я застелил чистой простыней и обработал спиртом. Инструменты прокипятил в жестяной кастрюле, которую тоже купил для этой цели, на маленькой спиртовой горелке. Отдельно подготовил жгут и набор деревянных шпателей для осмотра ротовой полости.

Если что-то делать — то делать хорошо. По-другому не умею.

…Через день я пришел к семи вечером, как договаривались. Народ уже потихоньку собирался. Захар стоял у «ринга», давая кому-то указания, и при виде меня одобрительно кивнул.

Я подошел к нему.

— У меня условие, — сказал я.

Захар повернулся и удивленно посмотрел на меня.

— Какое?

— Каждый боец после поединка проходит через мой осмотр. Каждый. Без исключений.

— Зачем? Которые целые — и так видно.

— Не видно, — возразил я. — Человек может стоять на ногах, разговаривать и шутить, а у него тем временем медленно набухает гематома внутри черепа. Через час он упадет и умрет. Или у него трещина ребра — он потерпит, пойдет домой, ляжет спать, а ночью острый край кости проткнет ему легкое. Или разбитый кулак — рана с виду пустяковая, а через три дня нагноение, через неделю — флегмона, через две — ампутация.

Захар слушал, медленно кивая.

— Вот для того ты мне и нужен, — сказал он одобрительно. — Ладно. Осмотр так осмотр. Я ребятам скажу.

— Не просто скажи. Скажи так, чтобы поняли — это обязательно.

Захар усмехнулся.

— Не бойся. Когда я говорю — понимают.

…Первые бои прошли без серьезных происшествий. Два поединка, четыре бойца. По окончанию каждый из них направлялся ко мне — кто-то сам, кто-то после окрика Захара.

Энтузиазма на их лицах я, мягко говоря, не наблюдал. Первый — жилистый парень лет двадцати пяти с рассеченной бровью — сел на стул с таким видом, будто его привели к зубодеру.

— Само заживет, — буркнул он, отводя глаза.

— Садись ровно и не дергайся, — сказал я.

Он покосился на меня, видимо вспомнил мою драку с Кудряшом, и сел ровно.

Я осмотрел рассечение — неглубокое, кровь почти остановилась. Промыл перекисью, обработал края йодной настойкой и стянул рану двумя полосками напугавшего бойца лейкопластыря — шить не было необходимости. Потом проверил зрачки: симметричные, реакция на свет живая. Попросил проследить взглядом за моим пальцем — движения глаз плавные, нистагма нет. Спросил, не тошнит ли, не кружится ли голова. Парень отрицательно мотнул головой. Сотрясения не было.

— Руки покажи.

Он нехотя вытянул кулаки. Костяшки правой руки были ободраны — сорвана кожа на втором и третьем пястно-фаланговых суставах, типичная травма при ударе в зубы противника. Ссадины неглубокие, но именно такие пустяковые на вид ранки и давали самые злые нагноения — ротовая полость человека кишит стрептококками и стафилококками, и при ударе в зубы вся эта флора попадает прямо в рану.

Я промыл ссадины спиртом и аккуратно нанес тонкий слой пенициллиновой мази. Можно было сейчас этого не делать, но я решил попробовать. Парень принюхался.

— Чем это воняет?

— Лекарством. Через два дня снимешь повязку, если нет покраснения и гноя — просто промой чистой водой. Если есть — придешь ко мне.

Он ушел, с сомнением рассматривая забинтованный кулак. Но молчал.

Второй боец — здоровенный мужик, похож на борца, отделался ушибом ребер. Я пропальпировал грудную клетку: болезненность в области седьмого и восьмого ребер справа, но крепитации нет, при глубоком вдохе боль умеренная, подкожной эмфиземы не определяется. Перелом я исключил, но велел неделю не драться.

— Неделю? — переспросил он, нахмурившись. — Захар не обрадуется.

— Захар обрадуется еще меньше, если ты с треснувшим ребром выйдешь на ринг и тебя добьют до пневмоторакса. Неделя!

Третий вышел из боя чистым, без единой царапины. Я все равно проверил зрачки, расспросил о самочувствии и отпустил.

Четвертый — его противник — сидел у стены и баюкал левую руку. Я осмотрел кисть: припухлость в области пятой пястной кости, резкая болезненность при пальпации и осевой нагрузке. Классический перелом боксера — пятая пястная кость, та самая, которая ломается при неправильно поставленном ударе.

— Шевельни пальцами.

Он пошевелил, морщась от боли. Движения сохранены, чувствительность не нарушена — значит, смещение минимальное.

Я наложил шину из проволоки Крамера, зафиксировав кисть в функциональном положении, и примотал бинтом.

— Шину не снимать три недели. Драться — не раньше чем через месяц.

— Месяц? — он жалобно поднял на меня глаза.

— Месяц. Кость должна срастись. Выйдешь раньше — сломаешь снова, и тогда рука уже не срастется нормально. Будешь с кривым кулаком до конца жизни.

Он мрачно кивнул и ушел, прижимая шинированную руку к груди.

Захар заглянул ко мне.

— Ну как?

— Одно рассечение, ушиб ребер, перелом пястной кости. Могло быть хуже.

— Тот, со сломанной рукой — надолго?

— Месяц минимум.

Захар поморщился, но спорить не стал.

— Ладно. Значит, через месяц. Ты, доктор, когда говоришь — тебе верят. Это хорошо. Бойцы тебя слушают, я заметил.

Потом Захар ушел в зал. Бои продолжились.

Не знаю, правильно или нет, но я решил, что можно перевести дух. Судьба подкидывает приключения, но у меня появилась все-таки некоторая передышка — есть работа, есть зарплата, и, что очень важно, есть время, которое я могу посвятить науке. То есть своей лаборатории.

Не так давно начал делать зеленку — но была завершена только первая стадия. Теперь пора заканчивать. Несколько дней меня отвлекали разные события, но теперь надо доделать начатое, и я, так сказать, «вернулся в свой чулан».

…На дне склянки и по стенкам выросли кристаллы — темно-зеленые, с металлическим отливом, похожие на мелкие чешуйки. Красивые, надо признать. Раствор над ними потемнел и помутнел — верный знак, что часть дряни осталась в жидкости, а не в кристаллах. Уже хорошо.

Я осторожно слил раствор в отдельную склянку, стараясь не потревожить осадок. Потом взял чистый лист фильтровальной бумаги, вложил в воронку и перенес туда содержимое склянки — кристаллы вместе с остатками жидкости. Раствор просочился сквозь бумагу, а на ней остались зеленые чешуйки. Я подождал, пока стечет последняя капля.

Теперь промывка. Я достал склянку со спиртом и выставил ее на подоконник. Утро было холодным, стекло в колодце покрылось изнутри испариной, и спирт быстро остудился. Я проверил на ощупь — склянка ледяная. То что нужно. Холодный спирт — это ключ: он смоет с поверхности кристаллов остатки грязи, но не успеет растворить сами кристаллы обратно. Тут важна скорость. Промедлишь — и весь выход пропадет.

Я набрал спирта в пипетку и быстро, в три приема, промыл кристаллы прямо на фильтре. Капнул, подождал, пока стечет, капнул снова. Стекающая жидкость была слегка окрашена — значит, еще уносила примеси. Третья порция прошла почти прозрачной. Достаточно.

Я снял фильтр с воронки и разложил на чистом листе бумаги. Кристаллы выглядели чище, ярче. Но для медицинского препарата одной перекристаллизации мало. Технический порошок бриллиантового зеленого — фабричный краситель для шерсти и шелка, не более того. Его синтезируют без оглядки на человеческий организм, и в нем может оставаться что угодно: соединения цинка, следы мышьяка, свинцовые соли. Одна перекристаллизация убрала грубую грязь, но чтобы класть это на открытую рану, не отравив при этом пациента, нужно повторить процедуру.

Я собрал кристаллы с бумаги, ссыпал обратно в промытую колбу, залил свежей порцией спирта и снова зажег горелку. Потянулся к оконцу, проверил тягу — пламя спички чуть отклонилось к колодцу. Порядок.

Вторая перекристаллизация шла по тому же сценарию. Нагрел, растворил, снял с огня, отфильтровал горячий раствор через свежую бумагу. На этот раз на фильтре осталось совсем немного осадка — бледная, едва заметная пленка. Хороший знак. Основная масса грязи ушла при первой очистке, но вот эти жалкие крупинки на бумаге — именно они могли бы отравить кого-нибудь, попади препарат на рану без второй фильтрации.

Я обернул склянку с горячим фильтратом тряпкой и убрал в угол. Теперь — ждать. Кристаллизация занимала несколько часов, торопить процесс не стоило. Чем медленнее остывает раствор, тем крупнее и чище выпадают кристаллы, тем меньше примесей захватывают они из жидкости. Это элементарная физическая химия, но именно на такихвещах держится разница между лекарством и ядом.

Я погасил горелку, закрыл оконце и вышел из чулана.

…День прошел в обычных заботах. Я спустился к Графине, забрал у нее записку — кто-то приходил утром, просил доктора, оставил адрес. Я покрутил записку в руках, перечитал. Адрес был на Лиговке, недалеко. Но ходить по вызовам я больше не мог — двадцать рублей штрафа за первое нарушение, три месяца тюрьмы за второе. Запросто могла быть полицейская «подстава». Я сложил записку и убрал в карман. Нет, увы. Обращайтесь к другому доктору.

К вечеру я снова заглянул в чулан. Склянка остыла. Я размотал тряпку, поднес к свету. На дне — россыпь кристаллов, ярче и чище, чем после первой перекристаллизации. Раствор над ними был почти прозрачным, с легким зеленоватым оттенком. Я слил жидкость, перенес кристаллы на фильтр, промыл холодным спиртом — на этот раз двумя порциями. Стекающий спирт был чистым.

Я разложил влажные кристаллы на двух листах фильтровальной бумаги и оставил сохнуть. Чулан хорошо проветривался через оконце, и к утру спирт должен был полностью испариться. Торопить сушку нагреванием нельзя — при нагревании кристаллы могут частично разложиться, а мне нужен чистый, стабильный продукт.

На следующее утро я снял с бумаги сухие кристаллы — невесомые темно-зеленые чешуйки с золотистым блеском. Растер несколько штук. Порошок был однородный, мелкий, без посторонних вкраплений. Пальцы тут же окрасились в стойкий изумрудный цвет, который толком не отмывался ни водой, ни мылом, ни даже спиртом.

Теперь — самый ответственный этап. Сами по себе кристаллы — не лекарство. Порошком рану не обработаешь. Мне нужен раствор строго определенной концентрации. Слишком слабый — не даст антисептического эффекта. Слишком крепкий — сожжет ткани. Химический ожог от концентрированного бриллиантового зеленого — штука серьезная, по последствиям сопоставимая с ожогом кислотой.

Я поставил весы на стол и принялся за расчет. Для двухпроцентного раствора мне нужно два грамма чистого порошка на сто миллилитров растворителя. Растворитель — спирт, разведенный до шестидесяти градусов крепости. Не чистый — чистый спирт слишком быстро испаряется с кожи и не успевает обеззаразить рану как следует. Шестидесятипроцентный держится дольше, проникает глубже и при этом не сушит ткани до некроза.

Я отмерил дистиллированную воду и спирт, смешал в нужной пропорции. Потом взвесил порошок на аптекарских весах — ровно два грамма, чашечка замерла в равновесии. Ссыпал в чистую склянку, залил спиртовым раствором. Порошок растворился мгновенно — очищенный бриллиантовый зеленый расходится в спирте без нагрева, без остатка. Жидкость в склянке стала густо-зеленой, прозрачной на просвет, без мути и взвеси.

Я заткнул склянку пробкой, наклеил полоску пластыря и написал карандашом: «Viride nitens, sol. spirit. 2%». На секунду задумался и приписал дату.

Потом приготовил еще три склянки. Итого — четыре флакона по сто миллилитров. Этого хватит надолго. Расход у двухпроцентного раствора небольшой: несколько капель на рану, тонким слоем по краям. Антисептик работает на поверхности, глубоко лить его не нужно и вредно.

Я выставил склянки в ряд на полке и посмотрел на них. Ничего особенного на вид. Но это был антисептик, которого не существовало ни в одной аптеке Петербурга. Все здешние антисептические средства — карболка, сулема, йодная настойка — либо ядовиты в рабочих концентрациях, либо просто «жгут» ткани. Бриллиантовый зеленый — другое дело. Сильнейший антисептик при минимальной токсичности, не всасывается в кровь, не вызывает отравлений. И стоит копейки.

Я вымыл колбу и воронку, протер весы, убрал горелку. Выбросил использованные фильтры, слил растворы. Закрыл оконце и дверь чулана.

Потом вышел из квартиры и запер дверь на ключ. На лестнице столкнулся с Графиней.

— Вадим Александрович, — сказала она. — К вам опять приходили. Какая-то женщина, вроде с Лиговки. Я сказала — доктора нет.

— Правильно сказали, — вздохнув, ответил я.