Петербургский врач 2

Глава 12

Расписка.

Клюев сказал, что Извеков показывал ему украденную бумагу. Не уничтожил, не сжег, а именно показал. С издевкой, со смехом, наслаждаясь его беспомощностью. Это необычно, но вполне в духе Извекова.

Для него расписка Клюева — не улика против себя, а трофей. Как голова оленя на стене у охотника. Вещь, которую приятно иногда достать и повертеть в руках, вспоминая, как ловко все провернул. А полиции он не боится. Полиция для Извекова — это дядя, которому он носит деньги.

Значит, расписка может лежать у него до сих пор. В кабинете, в сейфе, в ящике стола. Где-нибудь среди бумаг. И ведь правда — кому придет в голову лезть в кабинет частного врача, племянника вице-директора Департамента?

Мне. Мне придет.

Ключи от квартиры-лечебницы лежали у меня до сих пор. Связка на медном кольце, о которой никто не вспомнил, когда Извеков увольнял меня. В тот день ему было не до мелочей, он орал, брызгал слюной, и думал о чем угодно, только не о ключах в кармане секретаря.

На кольце было их несколько. Один — от парадного. Остальные… Кажется, от черного хода и от кабинета. У Кострова был свой комплект, чтобы принимать пациентов в отсутствие хозяина. У меня, возможно, тоже. Ситуаций, когда потребуется зайти в кабинет начальника, может возникнуть много.

Извеков не боялся маленького несчастного секретаря. Мещанина без связей, без денег, без будущего. Что я ему сделаю? Пожалуюсь в полицию, которая принадлежит его дяде? Хотя теперь он и понял, что секретарь не такой уж маленький и безобидный… Но может еще не вспомнил про то, что он ушел с ключами.

Если расписка на месте, расклад меняется. Клюев может все-таки написать заявление о мошенничестве. Полторы тысячи рублей, сумма серьезная, это не мелкая кража. При обыске найдут расписку, написанную рукой Извекова. Документ, в котором он подтверждает получение денег за содействие при поступлении. Это уже не слово против слова, это вещественное доказательство. Конечно, дядя может попытаться прикрыть дело. Надавить на следователя, замять, потерять бумаги. Но шансы есть. И высокие головы летели в эти времена в Петербурге, я знаю. А Извеков уже всем просто надоел. Его знают все, но мало кто о нем хорошо отзывается. Может, Лыков, тот самый судебный следователь, к которому меня водили на допрос, что-то подскажет. Он открытым текстом говорил про Извекова — и про одного, и про второго. Не факт, конечно, но все-таки.

То есть шансы есть. Пусть небольшие, но… А без расписки их нет вовсе. Клюев не станет подавать заявление на голом слове, это я видел по его лицу. Он запуганный человек, которого однажды уже избили и обокрали. Ему нужна гарантия, что дело не развалится в первый же день.

Значит, надо проверить. Сегодня ночью, пока Извеков все-таки не поменял замки.

Я дошел до магазина электрических принадлежностей Алексеева у Аничкова моста. В витрине среди настольных ламп и звонковых аппаратов стоял ряд карманных электрических фонарей. Я выбрал самый дешевый — жестяной цилиндр длиной в ладонь, выкрашенный черной краской, с маленькой лампочкой накаливания за стеклянным глазком и пружинной кнопкой на боку. Батарея сухого элемента помещалась внутри корпуса. Продавец щелкнул кнопкой, и из фонаря ударил желтоватый, слабый, но вполне достаточный луч.

— Два рубля сорок копеек, — сказал продавец. — Запасная батарея — шестьдесят копеек.

Я расплатился, сунул фонарь в карман пальто и вышел на улицу. Он приятно оттягивал карман — маленький, увесистый предмет в мире, где надежности так не хватает.

Дома я поднялся к себе, запер дверь и достал связку ключей. Вот они, все целы. Теперь осталось ждать ночи. А затем я превращусь в домушника. Перейду на темную сторону, стану кем-то вроде представителя преступного мира. Очень не хочется, но других вариантов нет.

…Я добрался до Литейного к половине первого ночи.

Извекову принадлежало в доме две квартиры. Левая — жилая. Правая — лечебница. Между ними была дверь прямо в кабинете доктора, и он мог переходить из одной половины в другую, не выходя на лестницу. Удобно, однако! Домашний уют в пятнадцати шагах от операционной.

Фонарь во дворе не горел. Я постоял минуту. Окна всех извековских квартир были темны. Спит, подумал я.

Первый ключ, длинный, с бородкой в форме креста, от черного хода. Я вставил его в замочную скважину и повернул. Замок щелкнул очень негромко, но в ночной тишине звук показался оглушительным. Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Дворника бы не разбудить.

Пол под ногами скрипнул, и я замер, слушая темноту. Тихо. Ни голосов, ни шагов, ни храпа. Но мысль, которая не давала мне покоя всю дорогу сюда, снова зашевелилась. После операций Извеков мог иногда оставлять больных на ночь, и с ними сидела санитарка. Если кто-то по закону подлости действительно остался — я влипну.

Но отступать уже поздно, буду рисковать. Я тихонько поднялся по лестнице… На лестнице кромешная темнота, но силуэт двери все-таки виден. Я достал связку ключей. Вот этот от квартиры. Чувствую его на ощупь.

Подошел! Замок тот же, ура. Не обеспокоился Алексей Сергеевич, потерял таки бдительность. Ну да немудрено. Весь в трудах, аки божья пчелка. Мошеннические эликсиры сами себя не сделают, и взятки дяде-генералу надо вовремя отвозить. О мелочах думать некогда.

Оказавшись внутри, я несколько минут постоял-послушал. Вроде тихо. Хотя и больной, и сиделка могут спать.

Достал фонарик. Без него тут не обойтись. Нажал кнопку, и тонкий желтоватый луч прорезал коридор. Я пошел вперед. Вот он, кабинет уважаемого доктора. Из лечебной части квартиры — ни звука. Похоже, действительно там никого.

А теперь самое интересное. Есть ли у меня ключ от двери? Если нет — все без толку, зря только пришел.

Неопознанных у меня оставалось два. Один, маленький, с простой бородкой, а второй, покрупнее, латунный. Я вставил его в замок кабинета и повернул.

Не подошел.

Я попробовал маленький. Он вошел в скважину с легким сопротивлением, я уже приготовился к неудаче, но замок провернулся — мягко, почти без звука. Хорошие замки Извеков ставил. Дорогие.

Я вошел и закрыл за собой дверь. Включил фонарь.

Кабинет за время моего отсутствия не изменился. Тот же массивный стол красного дерева, за которым Извеков принимал состоятельных пациентов. Те же анатомические таблицы на стенах — нервная система, внутренние органы. Те же пальмы в кадках по углам, хирургические инструменты за стеклянной дверцей. Весь этот антураж, рассчитанный на впечатлительных купчих и нервных чиновников.

Дверь, которая в жилую половину, закрыта. Я подошел к ней и приложил ухо. Тихо. Между мной и спящим жильем Извековым — дюйм дубового дерева.

Я отвернулся к столу.

Стол огромный, с тумбами по бокам, по три ящика в каждой. Сверху лежали бумаги: рецептурные бланки, какие-то счета, каталог хирургических инструментов фирмы «Виндлер». Я начал с правой тумбы. Верхний ящик — канцелярские принадлежности, перья, чернильницы, сургуч. Средний — пачка рецептурных бланков, пузырек с каплями, коробка с визитными карточками. Нижний — бутылка коньяку, открытая, и два стакана. Закуски не было, Извеков пил без нее. Стакан коньяка на почти два центнера — все равно что из пипетки на язык капнуть.

И тут за дверью в жилую половину раздались шаги.

Тяжелые, грузные, с характерным поскрипыванием паркета под немалым весом. Извековские. Я мгновенно погасил фонарь и замер, даже дышать перестал. Шаги приближались. Остановились недалеко от двери. Мне показалось, что я слышу даже дыхание Извекова.

Секунда. Две. Пять.

Я сидел в его кресле, в его кабинете, в темноте, и слушал, как он сопит за дверью. Если он войдет и увидит меня — мне конец. Незаконное проникновение, ночью, с фонарем. Это уже не «бывший секретарь забыл вернуть ключи». Это тюрьма.

Дверная ручка не шевельнулась. Шаги двинулись обратно — тяжело, устало. Удалились. Стихли.

Я выждал еще минуту, потом включил фонарь, прикрывая луч ладонью, и снова посмотрел на стол. Верхний ящик левой тумбы. Я вытащил его целиком и поставил на стол. Тетрадь, записная книжка, пачка писем. Под письмами — плотный конверт без надписи. Я открыл его и вытащил содержимое.

Три листа. Первый — какой-то счет. Второй — письмо аптекаря о получении оплаты за партию медикаментов. А третий…

Я поднес фонарь ближе.

«Расписка. Получил от господина Клюева Ильи Семеновича сего числа одну тысячу пятьсот (1500) рублей в счет предстоящих издержек и хлопот для обеспечения содействия поступлению его сына Дмитрия в Императорскую Военно-Медицинскую Академию в этом году. Обязуюсь принять надлежащие меры к благоприятному исходу означенного дела. С.-Петербург, 12 марта 1904 года».

Подпись была извековская, размашистая, с характерной завитушкой на заглавной букве.

Слов «обязуюсь дать взятку», разумеется, в расписке не было. «Содействие поступлению», «надлежащие меры к благоприятному исходу» — формулировки обтекаемые, как мокрый обмылок. Адвокаты Извекова — а он наймет лучших, дядя позаботится — вцепятся именно в это. Будут доказывать, что речь шла о репетиторстве. О подготовке к экзаменам. О консультациях. Полторы тысячи рублей за репетиторство? Дороговато, но формально не преступление.

И все-таки это было кое-что. Документ, подписанный рукой Извекова. Конкретная сумма. Конкретное имя и обязательство. Посмотрим, что делать!

Я положил расписку обратно в конверт, конверт — в ящик, и задвинул его на место. Все должно остаться как было. Извеков не должен знать, что кто-то рылся в его бумагах.

Я еще раз проверил, все ли лежит на месте, погасил фонарь и вышел из кабинета. Запер дверь и ушел.

На улице было холодно, ветер с Невы тянул сыростью. Я поднял воротник и быстро пошел по Литейному к Невскому. Часы на Думской башне пробили два.

На Невском было пусто — только извозчичьи пролетки дремали у обочин. Я свернул на Суворовский, и тут из-за фонарного столба вышли двое в шинелях.

— Стой! Документ!

Городовые. Который постарше держал руку на кобуре. Второй, молодой, разглядывал меня с выражением человека, которому не дали поспать.

Я протянул паспортную книжку. Старший раскрыл ее, посветил фонарем.

— Дмитриев… Чего шляетесь ночью?

— Не спится. Решил прогуляться.

— Гуляет он, — полицейский покачал головой и вернул документ. — А потом на таких, как вы, нападают грабители, и бежите в полицию жаловаться. А всего-то и надо — спать ночью дома, чтоб такого не случилось.

— Учту, — сказал я. — Спасибо за совет.

— Идите, — он махнул рукой. — И больше не шатайтесь по ночам, нам лишних происшествий не надо.

Я дошел до дома, поднялся на четвертый этаж, запер за собой дверь. Сел на кровать и стянул ботинки. Первый раунд я выиграл, хотя Извеков об этом еще не знает.

Я лег, натянул одеяло, закрыл глаза и уснул почти мгновенно. У воров-домушников, где-то я слышал, очень хороший сон.

Ближе к обеду я пришел в здание окружного суда на Литейном. Туда же, где меня допрашивали по делу террориста. В тот раз, правда, пришел не сам, а меня привели.

Но, так или иначе, я толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел.

По коридору сновали письмоводители с папками, просители с растерянными лицами. Я двинулся к лестнице, но дорогу мне преградил пристав — рослый усатый мужчина в форменном сюртуке с бляхой на груди.

— Вы к кому, милостивый государь?

— К судебному следователю Лыкову.

Пристав еще раз окинул меня взглядом.

— У вас назначено?

— Нет. Но я свидетель по важному делу, и я вспомнил кое-что существенное. Мне необходимо дополнить показания. Будьте любезны, моя фамилия — Дмитриев.

Пристав пошевелил усами, раздумывая. Слово «свидетель» подействовало.

— Ладно. Идите. Знаете, куда?

— Да, уже был.

Я поднялся, прошел по коридору и нашел нужную дверь. Постучал.

— Войдите!

Лыков сидел за столом.

Увидев меня, он откинулся на спинку стула с насмешливым удивлением.

— Дмитриев? Вот так визит. Что-то случилось? Или вспомнили что-нибудь?

— По делу о бомбисте я больше ничего сказать не могу, Петр Андреевич. Но хотел бы поговорить с вами. Спросить совета.

Лыков снял пенсне, протер платком.

— Совета? Гм… Ну что ж, хорошо. Только давайте не здесь. Как раз обеденное время. Пойдемте, тут рядом есть приличное место.

Он запер бумаги в ящик, накинул шинель. Мы вышли и свернули на Захарьевскую. Через полквартала Лыков остановился у неприметной двери с вывеской «Столовая Ф. И. Шульца». Два зала с невысокими потолками, чистыми скатертями и скромной обстановкой. Публика соответствующая: чиновники судебного ведомства, присяжные поверенные — люди, которым дорогой ресторан не по карману, но и в грязный трактир идти не к лицу. Пахло щами и жареным мясом.

Мы сели за угловой столик. Лыков заказал щи с расстегаем и телятину, я — суп и котлеты. Пока ждали, он курил, поглядывая на меня.

— Ну-с, — сказал он, когда принесли первое. — Слушаю вас.

— Петр Андреевич, вы при нашей прошлой встрече упомянули, что вам известно о делах Извекова и его дяди. Что полиция знает, но доказать не может.

— Упомянул. И что?

— Есть человек, которого Извеков обманул. Торговец мануфактурой, Клюев. Его сын хотел поступить в Военно-медицинскую академию. Клюев заплатил Извекову полторы тысячи рублей за содействие. Извеков деньги взял, мальчика на экзамене завалили, а возвращать — отказался.

Лыков покачал головой.

— Любопытно.

— Клюев оказался не так прост. Прежде чем отдать деньги, заставил Извекова написать расписку. Извеков написал — видимо, рассчитывая выкрутиться.

— И как же выкрутился?

— Просто. Нанял людей, и те ограбили Клюева. Забрали расписку. После чего Извеков показал Клюеву эту украденную бумагу у себя в кабинете. Мол, видишь, голубчик, и жаловаться бесполезно. Клюева вышвырнули. Он приходил потом скандалить — я сам свидетель, я тогда еще работал у Извекова. Его опять избили и выкинули.

— Полторы тысячи. Расписка, — Лыков постучал ложкой по краю тарелки. — Это уже документ. Мошенничество. И расписка сейчас у Извекова?

— Да.

— Клюев обращался в полицию?

— Нет. Считает, что бесполезно. Покровитель слишком высокий.

— Знакомое рассуждение, — усмехнулся Лыков. — Половина Петербурга так думает, оттого негодяи и чувствуют себя безнаказанно. А скажите-ка, Вадим Александрович, — он посмотрел на меня прямо, — откуда вы знаете, что расписка до сих пор лежит у Извекова? Клюев видел ее когда-то давно. Откуда вам известно, что она там и сейчас?

Я помедлил.

— Просто знаю.

Лыков молча и насмешливо посмотрел на меня. Я понял, что отделаться общими фразами не получится.

— Ладно, — сказал я тихо. — Я был там. Ночью. У меня остались ключи от квартиры, где Извеков принимает, он забыл потребовать их при увольнении. Я открыл дверь, обыскал стол. Расписка лежит в конверте, в нижнем ящике.

Лыков потер подбородок, покачал головой.

— Ну, Дмитриев. Лазать ночью по чужим квартирам — это, конечно, нехорошо. Строго говоря, проникновение в чужое жилище.

Я молчал.

— Но я все понимаю, — он поднял палец. — Не волнуйтесь, я никому не скажу. Я хорошо знаю, что такое жизнь, и что в белых перчатках сейчас ничего не добьешься. Но вы смелый человек. Не имею права такое говорить, но, возможно, вы все сделали правильно. Чтобы победить большее зло, приходится совершить меньшее. А Извековы, оба — и один, и второй, — зло большое. Они мало того, что берут деньги, они развратили всю медицину в Петербурге. Многие знают, что они делают. И все молчат.

Он отхлебнул чаю и улыбнулся, впервые за разговор по-настоящему.

— Но у меня для вас хорошая новость. У таких больших людей, как Извеков-старший, обычно есть такие же большие враги. Департамент — не монолит, там свои кланы, свои интриги, застарелые обиды. Есть люди, которые давно хотели бы ему подрезать крылья, но подходящего случая не имели. А расписка — это то, что им нужно. Не сама по себе, конечно. Она всего лишь доказательство мошенничества частного доктора. Но если правильно использовать, потянуть за ниточку…

Он не договорил. Потом решительно поставил стакан на блюдце.

— Давайте так. Мне нужно кое-что сделать. Через три часа подходите ко мне в кабинет, и я скажу точно, как лучше поступить и что из всего этого может выйти. Так что не прощаемся.

Мы подозвали полового и расплатились каждый за себя. На улице было сыро и промозгло. Лыков кивнул мне и быстрым шагом направился к зданию суда. Я сунул руки в карманы и пошел в противоположную сторону.