Петербургский врач 2

Глава 19

Я заметил, что ребята куда-то отошли. И слава богу. Не хватало, чтобы два студента-медика слышали этот разговор. Что бы они обо мне подумали?

Револьвер я не взял. Шел в академию на лекцию, а «Смит-вессон» выпирал под сюртуком. Бдительный швейцар мог обратить внимание, и тогда вместо аудитории я бы оказался в полицейском участке с протоколом о ношении оружия.

В общем, перестраховался. Молодец.

Но теперь передо мной стоял человек, который полтора месяца назад послал троих бандитов переломать мне руки и ноги. Интересно, он тут один, или с группой поддержки? Будут они ждать меня у выхода?

— Как ты здесь оказался, Дмитриев? — спросил Кудряш, все еще улыбаясь.

— Тебя это не должно волновать.

Кудряш покачал головой.

— Знаешь, я тебя недооценил. Ты оказался сильнее. И хитрее. Гораздо хитрее, чем я думал. Как это может быть, а? Скромный секретарь, мышка бумажная. Как это?

Я молчал.

— Это ведь из-за тебя у Алексея Сергеевича такие неприятности? — Кудряш прищурился. — Обыск, арест, газеты…

— Это никого не должно интересовать.

— Ну, как же не интересовать, — сказал Кудряш. — Меня, например, очень даже интересует. Из-за тебя я потерял работу. Извекову сейчас, сам понимаешь, стало не до того, зачем я ему был нужен.

Он хохотнул.

— Хотя его можно понять. Ему сейчас самому бы выкрутиться.

Он опять засмеялся. Странный смех. Как будто ситуация его одновременно и злила, и забавляла.

— Что же мне с тобой сделать, а, Дмитриев? — спросил Кудряш. — Ты должен как-то ответить за то, что я лишился заработка у Алексея Сергеевича. Хорошего, заметь.

— Ты уже пробовал кое-что, — ответил я. — Подослал троих с железными прутьями. И где они теперь?

Кудряш хмыкнул.

— Да. Откуда в тебе столько прыти, мне непонятно…

Он несильно ткнул меня кулаком в грудь.

— Еще раз так сделаешь, — сказал я, — сломаю тебе челюсть.

Кудряш рассмеялся.

— Я смотрю, ты осмелел. Причем чересчур.

Он замолчал. Посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом обернулся на ринг, где двое молотили друг друга, и снова повернулся ко мне.

— У меня идея, — сказал Кудряш. — Я хочу тебя не просто избить за все, что ты сделал. Я хочу сделать это здесь. На виду у всех. Вон там, где сейчас дерутся. Устроим бой.

Он оскалился.

— Если ты победишь — я обещаю, что оставлю тебя в покое. Навсегда. Если нет — ну, будешь валяться с выбитыми зубами или ждать, пока кости срастутся. В принципе, мне этого тоже будет достаточно.

Он обвел рукой зал.

— Тут, — добавил Кудряш, — меня многие знают. Мне надо показать, что я такой же, как прежде. Это будет очень полезно.

В этот момент из толпы вынырнули Зайцев и Веретенников. Остановились в двух шагах. Глаза у обоих стали круглыми — они переводили взгляд с меня на Кудряша и обратно, явно не понимая, что происходит.

— Так что соглашайся, — сказал Кудряш, словно не замечая их. — С Захаром я договорюсь. Здесь бои организуются очень просто. Это будет тут далеко не первая дуэль «на кулаках». Не волнуйся, моему слову можно верить.

Он опять рассмеялся.

Я подумал, что Кудряш не из тех, кто отстанет. Если отказаться, он найдет другой способ, и в следующий раз пришлет не троих, а пятерых. С ножами. Здесь хотя бы было его обещание, которое, конечно, стоило немного, но все-таки стоило больше, чем ничего. Иначе как бы не дошло дело до ножей и револьверов, рано или поздно. А это больница, могила или стопроцентная тюрьма.

Если откажусь… как интеллигентный человек, которому не пристало драться, то это будет уже трусливо. Вдобавок, Кудряш в таком случае может запросто отвесить мне пощечину или что-то такое, и тогда в любом случае без вариантов. Мда, весело.

— Ну хорошо, — сказал я. — Покончим с этим. Иди, договаривайся.

Кудряш с улыбкой кивнул, развернулся и двинулся через толпу.

Зайцев схватил меня за рукав.

— Кто это? Что происходит?

— Леня Кудряш, — ответил я. — Помощник Извекова. Он обвинил меня в том, что я виноват в том, что случилось с его хозяином.

— Кудряш? — переспросил Веретенников. — Тот самый?

Фамилию они слышали. Здесь ее, похоже, многие слышали. Но в лицо его не знали.

— Он тут раньше всех бил, — сказал Зайцев, заметно побледнев. — Вадим, ты всерьез намерен с ним драться?

— Намерен. К сожалению, иного выхода я не вижу.

— Но это же безумие! Образованные люди не должны драться!

— Образованные люди, — ответил я, — должны только приходить смотреть, как дерутся другие.

Зайцев открыл рот и закрыл. Веретенников нахмурился.

— Ты и впрямь умеешь боксировать? — спросил он.

— Умею.

— Где ты научился?

Я не успел ответить. Через толпу к нам шел Кудряш, а рядом с ним — Захар. Он оценивающе посмотрел на меня.

— Точно готов? — недоверчиво спросил он. — А если Леня убьет тебя?

— Готов. Умею. Не убьет.

— Ты вообще понимаешь, что с тобой может случиться?

— Понимаю.

Захар перевел взгляд на Кудряша. Тот стоял с развязной улыбкой, засунув большие пальцы в карманы.

— Ну ладно, — сказал Захар. — Получите процент от ставок. Все по-честному. Как представить тебя людям?

Я подумал секунду.

— Студент.

Ничего лучшего в голову не пришло.

— Ты студент?

— Представь меня так.

— Ну хорошо, — Захар хмыкнул и пожал плечами. — Идем.

Он повел меня прочь от ринга, через толпу, к дальней стене, к проходу в смежное помещение. Зайцев дернулся было за нами, но Захар остановил его.

— Сюда нельзя.

— Но мы…

— Нельзя, — повторил Захар, и Зайцев отступил.

Комната оказалась небольшим складским помещением. Тусклый свет от одинокой керосиновой лампы на стене. Деревянная лавка, на которой валялись какие-то тряпки. В углу ведро с водой. Пахло пылью.

— Разминайся, — сказал Захар. — За тобой придут. Надеюсь, ты впрямь умеешь драться, как сказал Леня. Он тебя расхваливал… Но он хитрый. Может, он специально сделал это, чтоб вытащить тебя сюда. Не знаю, что между вами произошло… Но, если ты даже упадешь с одного удара, большого убытка не будет. Этот склад и не такое повидал.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Из-за стены доносился глухой гул толпы.

Я сбросил сюртук, аккуратно сложил его на лавку. Снял сорочку. Прохладный воздух обжег кожу. Я подвигал плечами, потянулся, поприседал, разогрелся. Начал бить по воздуху — прямые, боковые. Затем уклоны, нырки.

Я подвигался еще несколько минут. Размял шею. Попрыгал на носках.

Дверь отворилась. В проеме стоял незнакомый мужчина — коренастый, коротко стриженный, с татуировками.

— Пора, — сказал он.

Я пошел за ним через проход обратно к залу. Гул толпы нарастал, как прибой.

На «ринге» уже стоял Кудряш, тоже обнаженный по пояс. Широкие плечи, бочкообразная грудная клетка, короткая толстая шея. Жирка на животе изрядно, но под ним угадывалась мускулы. Атлетизм для бокса, на самом деле, очень второстепенное.

Кудряш, как всегда, ухмылялся.

Я вышел на свет. По толпе пронесся ропот и удивление. Кудряш килограмм на двадцать тяжелее меня, и лицом гораздо более похож на бойца. Силы явно неравны. Где-то я разглядел растерянные физиономии Зайцева и Веретенникова.

Захар вышел на середину.

— Следующий бой! — прогремел он, перекрывая шум. — Вадим «Студент» против Лени «Выборгского»! Бой на голых кулаках!

Вот свела судьба. Месяц назад я думал, как ужасно работать секретарем. О том, что придется драться в порту перед толпой, и в голову не приходило.

Между нами встал судья — мужчина с мрачным, неподвижным лицом, как у похоронщика. Он внимательно посмотрел на меня, потом мельком на Кудряша, поднял руку и резко опустил.

Мы сошлись.

Кудряш не кинулся напрямик, как здешние бойцы. Он начал двигаться вбок, легко и быстро — гораздо шустрее, чем те грузчики, что дрались до нас. Руки держал грамотно, подбородок прижал к плечу. Он умел перемещаться, умел реагировать… много чего умел. Он дрался не как портовый громила. Поэтому и бил раньше всех тут.

Мы обменялись короткими прямыми ударами — осторожно, прощупывая дистанцию. Оба скользнули по щекам. Я побыстрее, но мяса в Кудряше намного больше. Весовые все-таки разные, хотя о них здесь явно не слышали.

После этой разведки Кудряш бросился в атаку. Серия быстрых ударов в голову. Я отпрыгнул влево, разрывая дистанцию, и на его движении вперед выбросил левый хук в челюсть. Удар пришелся вскользь — Кудряш успел чуть отвернуть голову, кулак проехал по скуле. Но даже этого хватило. На лице Кудряша появилось озадаченное выражение.

Ага, тварюка, испугался.

Мы снова закружили. Толпа шумела, кричала, но я слышал это как сквозь вату. Мир сузился до Кудряша. Больше никого на свете не существует.

Но как было бы хорошо, чтоб и этот исчез.

Бой продолжался в том же рисунке: Кудряш наступал, забрасывая меня градом ударов, я уклонялся, уходил в сторону, встречал. Мы оба плотно попали друг по другу несколько раз — я получил удар по уху, он — прямой в нос, от которых перебитая переносица начала кровить. Кудряш утерся тыльной стороной ладони, размазав кровь по лицу, и это его разозлило.

Он стал наступать яростнее. Более размашисто. Менее точно.

Потом ему удалось попасть. Тяжелый правый прямой прилетел мне в скулу, и в глазах вспыхнуло белым. Меня отбросило назад, я едва удержался на ногах, отступив на два шага. Толпа взревела. Кудряш кинулся добивать.

И открылся.

Корпус остался совершенно незащищен. Локоть поднят, ребра обнажены. На секунду, может быть, на полсекунды. Но мне хватило.

Я выбросил левый хук снизу, вложив в удар всю массу. Кулак вошел точно под правое нижнее ребро, в область печени.

Кудряш остановился. Как будто налетел на стену. Лицо его изменилось — рот раскрылся, глаза закатились. Он согнулся пополам, схватившись за правый бок, и рухнул на колени. Потом завалился на пол.

Удар по печени — это не просто больно. Это парализующая, выворачивающая наизнанку боль, от которой перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Диафрагма спазмирует, человек не может вдохнуть. Ноги отказывают.

Судья начал считать. Кудряш лежал на грязном полу, скорчившись, обхватив руками живот, пытаясь дышать. На счет «пять» он попытался встать — приподнялся на локте и тут же упал обратно. На счет «восемь» даже не шевельнулся.

— Десять! — объявил судья.

Толпа взревела. Кто-то свистел, кто-то орал, кто-то колотил соседа по плечу. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как горит скула и пульсирует бровь.

Захар вышел на середину и поднял мою руку. Сказать, что глаза у него были удивленные — не сказать ничего.

— Победитель — Вадим «Студент»!

Новая волна рева. Я высвободил руку и пошел к выходу. Кудряш все еще лежал на полу.

Я добрался до своей комнаты и прикрыл дверь. Скула начинала опухать. Я осторожно потрогал лоб — рассечения не было, но гематома обещала быть живописной. Костяшки обеих рук болели, но крови, по счастью, не видно.

Я натянул рубашку, надел сюртук. Из зала доносились крики — видимо, публика все еще не отошла от схватки.

Дверь распахнулась. Зайцев и Веретенников ввалились в комнату, оба красные. Все-таки прорвались туда, куда нельзя зрителям. Зайцев, забыв о своих убеждениях насчет образованных людей, которые не должны драться, смотрел на меня с выражением, близким к восторгу.

— Вадим! — выпалил он. — Как ты его!..

Вслед за ними вошел Захар. Молча протянул мне несколько мятых купюр.

— Твоя доля, — сказал он. — Двадцать рублей. Публике понравилось. Откуда ты взялся, такой? С ума сойти. Ты что, вправду студент? Хотя можешь не говорить, мне до твоей жизни нет дела. Так Леню еще никто не бил! Его вообще здесь не били. Он ушел, потому что надоело ему. Если хочешь заработать — приходи еще! Люди в восторге, хотя крови маловато. Надо было ему по зубам, а не по ребрам.

— Подумаю, — ответил я. — Но желания драться, честно говоря, никакого.

…Захар объявил следующий бой, и толпа снова загудела, забыв обо мне. Два новых бойца вышли на середину площадки — оба молодые, жилистые, с голыми торсами, блестящими от пота. Один светлый, кряжистый, с перебитым ухом, второй немного повыше, темноволосый, с длинными руками и осторожным взглядом. Светлый сразу полез вперед, размахивая кулаками, как мельница, и зрители радостно заулюлюкали.

Кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулся — незнакомый мужик в картузе, с широким добродушным лицом, ухмылялся во весь рот.

— Ловко ты его! — сказал он, тряся мою руку. — Прямо как в цирке Чинизелли. Только лучше.

Я кивнул и отвернулся к площадке, но мужик не унимался:

— Кудряша давно надо было проучить. Сволочь первостатейная.

Он, наконец, отошел, но тут же появился другой — худощавый, в пальто с бархатным воротником. Молча пожал мне руку, посмотрел с уважением и растворился в толпе. За ним подошел третий, четвертый. Я чувствовал себя неловко, но виду не показывал.

Светлый тем временем загнал темноволосого в угол и молотил его без пощады. Тот закрывался как мог, но противник работал, как паровой молот — без изящества, зато с чудовищной силой. Через минуту все кончилось: темноволосый сел на пол, мотая головой.

— Вот это я понимаю, — сказал Зайцев, подталкивая меня локтем. — Ты, конечно, чище работаешь, но у этого удар — как поленом.

Веретенников хмыкнул.

— Чище — это еще мягко сказано. Вадим, серьезно, где ты так научился? Я четыре года на медицинском, и все это время сюда хожу, и знаю, что вот так, одним ударом в корпус положить здорового мужика — этого не на улице выучишь.

Я пожал плечами.

— У меня на старой квартире жил сосед, отставной моряк. Долго плавал в Англии, там пристрастился к боксу по новейшим методам. Когда вернулся в Петербург, ему нужен был партнер для тренировок. Я подвернулся.

— И он тебя обучил всем этим штукам? — Зайцев подался вперед. — Прямо настоящему английскому боксу?

— Не то чтобы настоящему. Скорее смеси из разных школ. Он объяснял науку удара — куда бить, под каким углом, как переносить вес. Печень, солнечное сплетение, височная кость — у каждой точки свои правила.

— Ух ты, — выдохнул Зайцев. — Прямо наука. А он сейчас где, этот моряк? Может, и нас поучит?

— Уехал обратно в Англию, — сказал я. — Года полтора назад.

— Жаль, — искренне расстроился Зайцев.

Захар выпустил следующую пару. Один из бойцов был мне знаком — я видел его в предыдущих поединках, здоровенный грузчик с шеей толще моего бедра и кулаками размером с небольшую дыню. Его противник выглядел скромнее — среднего роста, сухой, с бритой головой и настороженными глазами. Но двигался он грамотно, на полусогнутых, держа руки перед лицом, и я подумал, что грузарю придется непросто.

Я поймал на себе чей-то пристальный взгляд. Чуть в стороне от основной толпы, у кирпичной стены, стояла дама в темном, закрытом платье с меховой пелериной, в изящной шляпке с вуалеткой, приподнятой на лоб. Гладкие перчатки, дорогие ботинки, явно пришла с кем-то поглазеть на грубые развлечения, как ходят на медвежью травлю. Она смотрела прямо на меня — беззастенчиво, с любопытством. Я отвел взгляд.

На площадке грузчик бросился вперед, пытаясь подмять противника массой. Бритый ударил навстречу. Грузчик мотнул головой, но устоял. Он снова попер, раскинув руки, и бритый снова ударил, сильно, с размаха. Грузчик хрюкнул, но продолжал переть — как бык на красную тряпку.

Кудряша я нигде не видел. Я осмотрел толпу раз, другой — его нигде не было. Значит, оклемался и ушел. Что ж, это и к лучшему. Хотя рассчитывать на то, что Кудряш сдержит обещание оставить меня в покое, было бы наивно. Такие, как он, помнят обиды долго.

Бритый все-таки достал грузчика. Серия быстрых ударов заставила здоровяка согнуться, и точный удар сверху отправил его на колени. Грузчик потрясенно уставился в пол, потом медленно завалился на бок. Захар начал отсчет. Зрители орали.

— Красиво, — оценил Веретенников. — На вид не сильно здоровый, но бьет сильно.

Зайцев повернулся ко мне:

— А ты бы с ним справился?

— Не знаю, — ответил я, не желая говорить об этом.

Перерыв между поединками затянулся. К той даме, что разглядывала меня, подошла вторая — тоже богато одетая. Они с улыбками начали шептаться.

— Ты им понравился, — заметил Зайцев, ткнув меня локтем. — Вон те, у стены. Смотрят не отрываясь.

— Они вроде как на бои пришли, не на меня смотреть!

— Ну конечно, — засмеялся Веретенников. — Разбираются они в боксе, как же.

Захар наконец объявил следующий поединок. Вышла свежая пара — оба крепкие, коренастые, примерно одного роста. Один с густыми бакенбардами, другой — чернявый, с плоским носом и заплывшим левым глазом, видимо, след от какого-то давнего поединка. Дрались они тяжело, вязко, обмениваясь ударами на ближней дистанции. Ни один не хотел отступать, и бой превратился в изматывающий размен — удар за удар, как на наковальне.

Чернявый начал уставать первым. Бакенбарды наседал, тесня его, работая размашистыми боковыми. Чернявый огрызался, но все слабее. Который с бакенбардами почувствовал это и стал вести себя наглее.

Его удар пришелся в висок. Не самый сильный, я видел и мощнее, но чернявый стоял неудачно, его уже шатало, и голова мотнулась резко, как у тряпичной куклы. Ноги подломились мгновенно. Он рухнул навзничь и ударился головой об пол.

Тело дернулось и замерло.

Толпа на мгновение притихла. Боец с бакенбардами стоял над упавшим, тяжело дыша, и не сразу понял, что произошло. Захар подскочил, присел на корточки.

— Ефим! Ефим, мать твою!

Чернявый не шевелился. Глаза его были закрыты, из-под затылка медленно расползалось темное пятно. Я уже двигался к нему, расталкивая зрителей.

К лежащему подбежало несколько человек, подняли его за руку-за ноги и отнесли в комнату, неподалеку от той, в которой я готовился к драке, и положили на старый диван.

Я пошел следом. Меня никто не останавливал. Я уже получил доступ «за кулисы».

— Пропустите, — сказал я, опускаясь рядом. — Я медик.

Захар поднял на меня глаза.

— Студент-медик? Ну-ну.

Я не ответил. Осторожно повернул голову чернявого. Пальцы сразу нащупали вдавление на височной кости — не открытый перелом, но импрессионный, это точно. Кожа рассечена, кровь текла обильно, пропитывая грязный диван. Я проверил зрачки — приподнял веко большим пальцем. Левый зрачок шире правого, реакция на свет вялая. Анизокория. Значит, слева эпидуральная или субдуральная гематома слева.

Зайцев и Веретенников протиснулись следом. Зайцев присел рядом, заглядывая через мое плечо.

— Что там?

— Импрессионный перелом, — сказал я негромко. — Анизокория слева. Нарастающая гематома — скорее всего, эпидуральная. Если не снять давление, умрет в течение часа-двух.

Веретенников побледнел.

— Трепанация?

— Трепанация.

Я повернулся к Захару.

— Дело плохое. Ему нужна больница. Немедленно.

Захар стиснул зубы.

— В больницу нельзя, — тихо сказал он. — Там спросят, откуда. Врачи по закону обязаны сообщать в полицию. Сказать что просто упал, не получится — он избитый.

— Тогда он умрет, — сказал я ровно. — Через час, может быть, через два. У него кровь скапливается внутри черепа и давит на мозг. Каждая минута — это необратимое повреждение.

Захар посмотрел на лежащего, потом на меня. В его глазах мелькнуло беспокойство.

— Ты же медик. Сделай что-нибудь. Иль ты из тех медиков, что кулаками лучше действуют, чем головой?

— Я не могу делать трепанацию черепа голыми руками в грязной комнате.

— Что нужно?

Вот как разговор пошел. Однако! Ну да ладно.

Я помолчал, быстро прикидывая в голове. Трепанация — одна из древнейших операций, ее делали еще в каменном веке кремневыми скребками. В принципе, при эпидуральной гематоме достаточно вскрыть череп, выпустить кровь и перевязать кровоточащий сосуд. Операция технически не самая сложная — если есть инструменты и хотя бы условная стерильность.

— Мне нужен трепан или хотя бы хирургическое долото и молоток. Зажимы кровоостанавливающие — штук шесть, лучше восемь. Пинцеты хирургические, два. Скальпель, ножницы. Кетгут и шелковая нить для швов. Иглы хирургические, иглодержатель. Перевязочный материал — бинты, марлевые салфетки. Спирт — не меньше бутылки. Карболовая кислота. Вата. Йодная настойка. Хлороформ или эфир для наркоза. Еще нужен стол — крепкий, чистый, длинный. Чистые простыни, кипяток. Хорошее освещение — керосиновых ламп штук пять или шесть. И таз. Лучше два таза.

Захар слушал, шевеля губами. Потом кивнул одному из своих людей. Тот достал огрызок карандаша и клочок бумаги.

— Диктуй еще раз, медленно.

Я продиктовал. Захар вырвал у помощника список, пробежал глазами.

— Трепан — это что?

— Хирургический инструмент для вскрытия черепа. Похож на коловорот. Его можно купить в хирургической лавке. Если не найдешь трепан — возьми долото хирургическое и молоток, это проще. Еще элеватор — тонкая стальная лопатка для подъема костных отломков. Купить это все можно у Колосова на Литейном или у Гольдберга на Невском. Магазины хирургических инструментов. Но сейчас они уже закрыты.

— Это не твоя забота, — отрезал Захар. — Будет тебе и трепан, и долото, и черт лысый, если нужен. Полчаса — сорок минут.

Он ткнул пальцем в двоих парней.

— К Борису езжайте. Быстро. У него все есть. Будите его, если спит. Не будет открывать — камень в окно. И привет от меня передавайте.

Те кивнули и исчезли в темноте.

Кто такой Борис и почему у него все есть, я спрашивать не стал.

— А пока что делать? — Захар посмотрел на неподвижное тело.

— Пока — не трогать. Голову не двигать. Если начнет рвать — повернуть набок, чтобы не захлебнулся.

— Следите за дыханием, — попросил я своих друзей-студентов. — Если остановится — зовите.

Они кивнули. Зайцев взял руку, начал считать пульс.

— Мне нужна комната, — сказал я Захару. — Отдельная, с дверью. Чистая, насколько это возможно.

— Пойдем, — почесав подбородок, ответил он.

Он провел меня через узкий коридор в заднюю часть здания. Здесь были складские помещения — кирпичные стены, низкие потолки. Захар открыл дверь в небольшую комнату, которая, судя по бочкам и ящикам, служила кладовой.

— Лучше тут нет. Сейчас вынесем хлам.

Через десять минут комната была пуста. Грязный пол вымели, стены обтерли. Двое помощников Захара втащили тяжелый деревянный стол — широкий, устойчивый, на толстых ногах. Я велел вымыть его кипятком и накрыть чистой простыней. Керосиновые лампы расставили на полках и ящиках вдоль стен. Шесть штук. Свет неровный, рыжий, с дрожащими тенями, но его было достаточно.

Те, кто уезжали, вернулись даже раньше, чем через сорок минут. Один нес кожаный чемодан, в котором позвякивало железо, второй — узел с бутылками и свертками. Загадочный Борис выдал все, что нужно.

Ну или почти все.

Я раскрыл саквояж. Трепан не отсутствовал, но лежало хирургическое долото с молотком, набор зажимов — не шесть и не восемь, а целых двенадцать штук, причем вполне приличных, два пинцета, скальпель, ножницы Купера, иглодержатель с иглами и катушка шелка. Элеватор — тонкая стальная пластина с изогнутым концом. Кетгут в запаянной ампуле. Все новое, в промасленной бумаге — явно прямо из лавки.

— Годится? — спросил Захар.

— Годится.

Из узла я извлек две большие бутылки спирта, флакон карболки, йодную настойку, вату, бинты, марлевые салфетки. И — я не поверил своим глазам — темную стеклянную бутыль с притертой пробкой, на которой было выведено: «Chloroformium pro narcosi».

— Откуда хлороформ?

Захар поджал губы.

— Ты просил — я достал. Меньше знаешь, крепче спишь.

Чернявого — его звали Ефим, как выяснилось, перенесли в комнату и уложили на стол. Он по-прежнему был без сознания, дыхание поверхностное, пульс замедленный. Левый зрачок расширился еще больше. Времени оставалось мало.

— Все, кроме этих двоих, вон, — сказал я, кивнув на студентов. — Захар, ты можешь остаться, но очень прошу, не мешай.

Захар кивнул. Остальные вышли.

Я вымыл руки спиртом — тщательно, до локтей. Обработал инструменты — разложил их на чистой салфетке, облил карболкой. Протер стол вокруг больного. Побрил висок и часть темени Ефима скальпелем, обработал операционное поле йодом. Руки были спокойны. Только мысль свербила — вот это денек у меня сегодня выдался.

Студенты не спрашивали, знаю ли я, что делаю. После драки, наверное, решили, что от меня можно ожидать чего угодно.

— Андрей, будешь давать наркоз. Смочи марлевый тампон хлороформом и поднеси к носу. Не прижимай плотно, держи на расстоянии сантиметра. Считай вдохи. Если дыхание замедлится или станет поверхностным — убирай. Коля — ты будешь на зажимах.

Оба кивнули. Зайцев смочил тампон хлороформом — резкий сладковатый запах мгновенно наполнил комнату — и поднес к лицу Ефима. Тот и так был без сознания, но наркоз был нужен для обезболивания и подавления рефлексов — при манипуляциях на черепе даже бессознательный пациент мог дернуться.

Я взял скальпель.

Разрез — подковообразный, основанием вниз, в височной области. Скальпель пошел через кожу и апоневроз, обнажая кость. Я быстро наложил зажимы на края раны — восемь штук, по четыре с каждой стороны, как учили.

— Коля, тампон. Промокни. Вот так. Еще.

Костная поверхность обнажилась. Вот оно — вдавление, хорошо видимое даже при свете керосиновых ламп. Участок кости был продавлен внутрь, края перелома неровные. Под костью, без сомнения, скопилась кровь.

Я взял долото и приставил его к краю вдавления — там, где кость была цела. Молоток. Короткий, точный удар. Зайцев вздрогнул от звука — тупого, глухого стука металла о кость. Не думаю, что он испугался, но обстановка давила. К тому же, если человек умрет, полиция может и спросить, кто делал операцию и почему не увезли в больницу. Как это с юридической стороны, точно сказать не могу, но что ничего хорошего, знаю точно. Второй удар. Третий. Я работал по кругу, осторожно выдалбливая трепанационное отверстие рядом с переломом.

Когда отверстие было достаточным, я взял элеватор и аккуратно поддел вдавленный фрагмент. Он поддался легко. Под ним открылось то, что я ожидал увидеть: темный сгусток крови, плотно прижатый к твердой мозговой оболочке. Эпидуральная гематома. Источник кровотечения — поврежденная средняя менингеальная артерия или одна из ее ветвей.

— Тампон, — сказал я. — И зажим, тонкий.

Веретенников подал. Я осторожно убрал сгусток — часть его вышла целиком, часть пришлось аккуратно отделять тампоном. Кровь хлынула алая, артериальная. Я увидел поврежденный сосуд и зажал его — пинцетом, потом зажимом. Кровотечение остановилось. Я увидел пульсирующий поврежденный сосуд на оболочке. Взять его зажимом было нельзя — он впаян в ткань. Я взял тонкую иглу с шелком и аккуратно прошил оболочку вокруг артерии, стянув ее узлом. Кровотечение остановилось.

Теперь — самое тонкое. Я осмотрел твердую мозговую оболочку. Она была напряжена, синюшного цвета, но целая. Пульсация мозга — слабая, но есть. Это хороший знак. Если бы оболочка была повреждена и кровь проникла под нее, субдурально, шансов было бы значительно меньше.

Вдавленный фрагмент кости я аккуратно уложил обратно на место — он встал в свое ложе почти идеально. Закрыл мягкими тканями, зашил кожу шелком — узловые швы, через сантиметр. Наложил давящую повязку.

Я выпрямился. Спина ныла, руки затекли. Операция заняла, по моим ощущениям, минут сорок — сорок пять.

— Наркоз убирай, — сказал я Зайцеву. — Хватит.

Зайцев убрал тампон. Его руки подрагивали.

Я проверил зрачки Ефима. Левый все еще был шире правого, но разница уменьшилась. Пульс стал ровнее, дыхание глубже. Рано делать выводы, но первые признаки обнадеживали.

— Теперь что? — спросил Захар из угла. Он простоял там всю операцию, не двигаясь, не издав ни звука. Лицо его было с виду почти спокойным. Хотя ясно, что это деланное спокойствие.

— Теперь ему нужен покой. Минимум неделю не двигать. Голову — приподнять, подложить что-нибудь. Поить — если придет в сознание и сможет глотать. Не кормить первые сутки. Если начнется жар — обтирать влажной тканью. Я приду завтра, посмотрю. Если резко ухудшится до того — пришли за мной. Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира десять. Дмитриев моя фамилия.

Зря, наверное, сказал. Но деваться уже было некуда.

Захар кивал, запоминая.

— Повязку не трогать. Никому не давать трогать. Если промокнет кровью — не снимать, наложить сверху новую. Бинты и вату я оставлю.

— Выживет? — спросил Захар.

— Не знаю, — честно ответил я. — Гематому убрали, давление сняли. Если мозг не слишком пострадал — есть шанс. Но это не гарантия. Первые двое суток покажут.

Захар помолчал. Потом полез во внутренний карман, достал бумажник и отсчитал деньги.

— Вот. Тридцать рублей. За работу и за молчание. Понимаешь, о чем я?

— Я не просил денег, — ответил я. Играть роль безумно благородного врача было глупо, но я решил, что лучше так.

— А я не спрашивал, просил ты или нет. Бери.

Я взял. Тридцать рублей в моем нынешнем положении — сумма очень хорошая.

Зайцев стоял у стола, глядя на забинтованную голову Ефима. Лицо у него было бледное, восторженное, как у человека, который только что увидел чудо.

— Вадим, — сказал он тихо. — Я четвертый год учусь на медицинском. Я ни разу не видел, чтобы кто-то так оперировал. Так быстро и так… уверенно.

— Мне повезло, — сказал я. — Гематома оказалась эпидуральной, а не субдуральной. При субдуральной здесь, в этих условиях, я бы ничего не сделал.

— Все равно, — не унимался Зайцев. — Откуда ты это умеешь? Только не говори мне, что другой сосед долго жил в Германии и научился этому. Неужто Извеков такое умеет⁈ Никогда не поверю.

— К нему приходили другие врачи в качестве ассистентов. Делали трепанации, а я смотрел.

Зайцев взглянул на меня так, словно хотел сказать «не очень складно у тебя врать получается», но промолчал. Веретенников убирал инструменты, складывая их обратно в саквояж.

Тут вернулся Захар и позвал меня за собой.

— Пойдем, надо поговорить.