Петербургский врач 2

Глава 18

— Вадим Александрович, пойдемте на кухню. Поговорить надо.

Ну, пойдем. О чем вот только разговаривать-то. На кухне за столом сидел Николай в своем вечном сюртуке, грел руки о кружку с чаем. Увидев меня, кивнул и подвинулся, будто освобождая место на лавке, хотя его было и так навалом.

Графиня закрыла дверь, села напротив и уперла в меня взгляд.

— Так кто же на вас настучал?

Я пожал плечами.

— Кто-то это сделал… Объявление в газете было. Полиция прочитала, пришла, составила протокол. Обычное дело. Наверное.

Разговаривать и даже думать об этом прямо сейчас не хотелось.

— Обычное дело, — передразнила Графиня. — Неужто полиция каждое объявление проверяет? У них других забот нет? Половина Петербурга дает объявления — кто зубы рвет, кто от запоя лечит, кто грыжу вправляет. Годами работают, и ничего, никто их не трогает. А тут на третий день городовой на пороге. Нет, Вадим Александрович. Тут кто-то донес. Кто-то без совести.

Она замолчала, посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах была чистая, розовая, без единой трещины. Я помнил, какими они были раньше — багровые, с трещинами. Вылечить их хватило простых советов.

— Зажили руки-то, — сказала Графиня негромко. — После вашего совета. Я столько лет мучилась, к фельдшерам ходила, какую только дрянь мне не прописывали, становилось еще хуже. А вы посмотрели, сказали два слова, и через неделю все прошло. И других вы тоже хорошо лечили, я ведь знаю. А теперь что? Денег у вас не будет, а люди пойдут неизвестно к кому. Знаю я этих фельдшеров, которые с дипломами. Половина из них пьющие, ничего в медицине не понимают.

Я пожал плечами.

— Вам двадцать пять лет, если я ничего не путаю, — сказала Аграфена. — Вам надо семью создавать, барышню приводить. А для этого нужен заработок, положение. Пока хороших барышень не разобрали. А разберут хороших — одни бледненькие и слабосильные останутся. У нас в Петербурге и так почти одни такие, климат здешний силы выпивает, как кладбищенский упырь кровушку.

Николай крякнул.

— А чего тут думать, кто настучал. Ясно же как день. У нас в доме один человек на полицию работает. Дворник наш Федя. Будь он неладен.

Графиня медленно повернулась к нему. Глаза ее сузились.

— Думаешь?

— А кто еще? Думаете, полиция газеты с лупой читает? Федор увидел, что Вадим Александрович людей принимает, записочки ему носят, саквояж по вызовам таскает. Доложил, как положено. Может, и не со зла, по привычке.

— Привычка, — повторила Графиня. В ее голосе зазвенел металл. — Что, совсем нет совести у человека? Он же ему плечо вылечил!

Николай развел руками.

— Похоже, что нет. Променял ее на рублик в месяц от городового. А то и меньше. Иначе никак не объяснишь. Я ведь говорю: таких объявлений в газетах десятки. Кто-то годами работает без диплома, и ничего. А тут на третий день — пожалте протокол.

Николай был скорее всего прав. Я тоже думал об этом, но в голове не укладывалось. Я же ему плечо вправил! Лицо у него после этого было безумно благодарное! Да и в целом, если бы Федор рассказывал полиции обо всем, она могла бы приходить за штрафами хоть каждый день. Вот я и решил, что опасаться Федора нечего, у его отношений с городовыми все-таки есть границы и что он сам себе вредить не будет. Все дворники стучат полиции, но грань в этом стараются не переходить. Весь Петербург сейчас — одно большое нарушение правил.

Ан нет. Самое реалистичное объяснение — все таки Федор «при делах».

Графиня помолчала, сцепив руки на столе.

— Да все знают, что Федор с полицией, — сказала она задумчиво. — Да все дворники им докладывают, на то и поставлены. Кто приехал, кто съехал, кто пьянствует, кто бомбы готовит. Это да. Но не так же! Не так, чтоб человеку ни за что жизнь ломать!

Она резко встала, табуретка скрипнула по полу.

— Где он сейчас?

— Шел к себе, — ответил Николай. — Спать, должно быть, укладывался.

Федор жил в доме в каморке под лестницей — известное место проживания дворников в Петербурге этого времени.

Графиня вышла из кухни. Мы с Николаем переглянулись. Прошло минуты три, может четыре. Потом в коридоре послышались шаги — тяжелые, уверенные шаги Графини и шаркающие, неохотные, следом за ней.

Она ввела в кухню Федора. Тот был заспанный, без шинели, в одной рубахе навыпуск. Седая борода смята на сторону, глаза мутные, растерянные. Он увидел меня и Николая и остановился в дверях.

— Садись, — сказала Графиня, поставив табуретку посреди кухни.

Федор сел. Табуретка стояла на полу, далеко от стен и стола, точно посередине комнаты. Точь-в-точь как в полицейском кабинете, когда пойманного ставят на открытое место, чтобы деваться было некуда — ни спиной прислониться, ни руки на стол положить. Федор это почувствовал. Он сгорбился на табуретке, сунул руки между колен и опустил голову. Не к добру сюда привели меня, было в его глазах, ой не к добру. Но ни в чем признаваться он явно не собирался.

— Ну, рассказывай, — сказала Графиня, встав перед ним. — Давно ты с городовым разговаривал?

— Давно… — Федор нарочито непонимающе шмыгнул носом. — Давно его не видел. Ну то есть… он проходил мимо, здоровался. Как не поздороваться! Вот и весь разговор.

— А почему Вадима Александровича оштрафовали, знаешь?

— Так… полиции не понравилось, что он лечил без диплома. Объявления давал. Известное дело!

Графиня уперла руки в бока. Широкие плечи ее, почти мужские, развернулись, и она как будто стала еще больше.

— Так-так-так. А как ты узнал, что штраф дали? Вадим Александрович только что пришел. Только мне об этом сказал, на пороге. И что он объявления давал в газету — откуда знаешь? Он тебе что, докладывал?

Федор вздрогнул. Его лицо побледнело. Понял, что сказал лишнего, но слово — не воробей. Рот его открылся и закрылся, потом снова открылся.

— Так это… ну… люди говорили… я слышал во дворе…

— Кто говорил? — отрезала Графиня. — Кто тебе во дворе сказал? Назови мне этого человека.

— Не помню… кто-то из жильцов…

— Не помнишь. А я помню. Я помню, что про штраф знаем только мы трое и городовой. Жильцы видели, как Вадима Александровича увели, но за что и чем все кончилось — знать не могут. А ты знаешь. И про газетные объявления знаешь. Городовой тебе это сказал?

Федор молчал, глядя в пол. Пальцы его мяли край рубахи.

— Так, — сказала Графиня. — Ты здесь больше не живешь. Дворника я другого найду. Час тебе — освободить комнату и убраться отсюда. Понял меня?

Федор сполз с табуретки на колени. Грузно, неловко, стукнув коленями о половицы.

— Прости, матушка! Грех попутал! Сказал городовому, не подумавши, по привычке! Само собой вылетело, само собой! Бес попутал! Ну куда ж я пойду на старости лет? Я ж тут столько годов живу, служу честно, двор мету…

— Честно, — повторила Графиня с отвращением. — Честно он служит. Я все сказала. Вон отсюда.

Федор поднялся с колен, тяжело опираясь рукой о табуретку. Постоял секунду, глядя то на меня, то на Николая, будто ожидая заступничества. Не дождался. Повернулся и вышел из кухни, шаркая подошвами.

— Эх, — сказал Николай, когда шаги затихли. — Давно надо было такое сделать. Давно.

Графиня не ответила. Она стояла посреди кухни, скрестив руки на груди, и смотрела в дверной проем, через который ушел Федор. Лицо ее было каменное. Потом она встряхнулась, повернулась ко мне.

— Давайте-ка я вас накормлю, Вадим Александрович.

— Да я не голоден.

— А я не спрашиваю, голодны вы или нет. Садитесь. Человеку надо есть.

Я сел. Она поставила передо мной глубокую тарелку щей и толстый ломоть черного хлеба. Я съел первую ложку и понял, что вру себе — действительно проголодался.

Через полчаса в коридоре раздались тяжелые шаги. Дверь кухни отворилась, и в проеме возник городовой Семенов — тот самый, что утром составлял на меня протокол. Он шагнул на кухню.

— Аграфена, — сказал он негромко. — Пойдем поговорим.

Графиня поставила на стол кастрюлю и спокойно ответила:

— Ну пойдем.

Они вышли в коридор. Потом хлопнула дверь подъезда. Я подошел к ней и прислушался. Со двора доносился разговор.

— Аграфена, не надо выгонять Федора. Слышишь меня? Не надо. От него проблем не будет.

— Да, не будет, — ответила Графиня. — Потому что его здесь не будет. Я все решила.

— Подумай хорошенько. Где ты сейчас дворника найдешь?

— Найду. Это моя забота.

Пауза. Когда Семенов заговорил снова, голос его стал другим. Почти открыто угрожающим.

— Ты со мной поругаться хочешь, Аграфена?

Даже так сформулировал! Ценный кадр, получается, наш дворник. Какого разведчика полиция теряет, с ума сойти.

— Ругаться не хочу, — ответила Графиня совершенно без испуга. — Но если надо, поругаюсь. Мне не привыкать. С кем я только не ругалась. Ты будешь не первый, да и не последний точно. Я в этом доме много лет порядок держу, и держать буду. А такие люди, как Федор, подлецы, мне здесь не нужны. Вот и весь мой сказ. Хочешь — жалуйся на меня кому надо или козни строй. А Федор здесь жить и работать не будет. Пусть идет, куда хочет. Я все сказала.

Ответом была тишина. Потом шаги — Семенов развернулся и пошел прочь.

Мы с Николаем вышли на улицу. Графиня стояла у дверей и равнодушно смотрела вслед городовому. Лицо ее было спокойным.

— Не боитесь? — спросил я.

— Чего мне бояться? — Она пожала плечами. — Я ничего плохого не делаю. Мой дом, мой дворник. Хочу — держу, хочу — гоню. На это мне ничьего разрешения не требуется.

Мы стояли втроем у входа, когда из подъезда показался Федор. Он нес большой старый чемодан, узел с пожитками — какое-то тряпье, завернутое в серое одеяло, и солдатский чайник. Шинель была накинута на плечи. Он прошел мимо нас, глядя прямо перед собой, не оборачиваясь. Ни слова не сказал.

— Жалеть его нечего, — сказал Николай, глядя ему вслед. — Полиция его куда-нибудь пристроит. Они своих не бросают. Куда-нибудь дворником, в другой дом.

— Верно, — кивнула Графиня. — Но нам до этого дела нет. Сейчас начну искать другого. Через знакомых поспрашиваю, или объявление в газету дам. Двор без метлы не останется.

Я постоял немного с ними и пошел к себе.

…Азеф сидел за столом, когда в дверь постучали условным стуком — три коротких, пауза, два длинных. Он убрал в ящик стола журнал с записями, повернул ключ и отодвинул засов.

На пороге стоял молодой Степан Слетов, один из руководителей партии социалистов-революционеров. Мокрое пальто, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, тонкие, нервные черты лица.

— Заходи. Что-то случилось? Чаю?

— Не до чаю.

Слетов прошел в комнату, не снимая пальто, сел на стул у окна и некоторое время молчал, разглядывая свои руки. Азеф терпеливо ждал. Он давно заметил, что Слетов, при всей своей порывистости, перед серьезным разговором всегда замирал, словно собирался с духом.

— Евгений, — сказал наконец Слетов, — у нас крыса.

Азеф медленно опустился на кровать напротив. Пружины скрипнули под его грузным телом. Лицо его не изменилось ни на йоту — тяжелое, одутловатое, с крупными чертами, оно почти всегда выглядело как маска. Сейчас это было кстати.

— С чего ты взял?

— С того, что слишком многое не сходится. — Слетов подался вперед, уперев локти в колени. — Например, помнишь явку на Забалканском? Мы сменили ее три недели назад. Три недели, Евгений Филиппович. А вчера Дора передала, что уже по соседству с новой явкой поселился жилец. Молодой человек, якобы студент. Никуда не ходит, целыми днями сидит дома. Какой студент сидит дома целыми днями? И квартиру снял, не комнату. Какой богатый студент!

— Мало ли. Может, к экзаменам готовится.

— Может. А может, пишет рапорты. — Слетов помолчал. — И это не все. Типография на Васильевском. Мы перенесли ее в новое место в начале месяца. Знали об этом четверо: я, ты, Каляев и Швейцер. Через неделю хозяйка соседнего дома сказала, что приходил к ней какой-то непонятный человек, вроде искал какого-то знакомого, адрес точный не знал, и под этим предлогом расспрашивал, кто рядом живет, и особенно про дом с типографией.

Азеф достал из кармана жилета папиросу, прикурил не спеша. Спичка в его толстых коротких пальцах казалась игрушечной.

— Степан, ты сейчас обвиняешь кого-то конкретного или просто нервничаешь?

Слетов дернул щекой.

— Если бы я знал кого-то точно, я бы не сидел тут. Я бы его уже пристрелил.

Он встал, прошелся по комнате. Пять шагов до стены, пять обратно — комната была тесная.

— В том-то и дело, что я подозреваю… чуть ли не всех. Каждого, с кем разговариваю, я ловлю себя на мысли — а вдруг он? Швейцер? Исключено, я его десять лет знаю. Каляев? Абсурд, он фанатик, он скорее себя взорвет. Дора? Смешно. Но кто тогда? Может, кто-то из связных? Из тех, кого мы используем для передачи записок?

— Связные не знают адреса.

— Значит, не связной. Значит, кто-то из наших. Из ближнего круга. — Слетов остановился и посмотрел Азефу прямо в глаза. — Евгений Филиппович, я понимаю, как это звучит. Я сам от себя не в восторге. Но я не могу это игнорировать.

Азеф затянулся, выпустил дым в потолок. Потолок был низкий, желтоватый, с длинной трещиной от угла до люстры. Дым расплылся по нему, как тень облака.

— Ты прав, — сказал он спокойно. — Ты абсолютно прав, что поднимаешь этот вопрос. Бдительность — единственное, что нас держит. Расслабимся — сожрут.

Слетов слегка расслабился. Видимо, ожидал другой реакции — что его поднимут на смех или обвинят в паранойе.

— Значит, ты тоже чувствуешь?

— Я чувствую, что мы все на нервах, — сказал Азеф ровно. — Якимов дергается, не знаю, чего от него ожидать. Гоц почти не спит, ты вот ко мне в полночь по дождю пришел пешком через полгорода. Когда живешь под таким давлением, начинает мерещиться. Это нормально. Это даже полезно — до определенного предела.

— Ты считаешь, что мне мерещится?

— Я считаю, что совпадения бывают. Студент в соседней квартире может быть студентом. Но, — Азеф поднял палец, — но. Проверить необходимо. Пусть Швейцер аккуратно наведет справки о студенте. Не сам, через кого-нибудь из сочувствующих. А на типографии — пусть смотрят по сторонам и несколько дней не работают.

Слетов кивнул. То, что его опасения приняли всерьез, подействовало на него успокоительно.

— Хорошо. — Слетов застегнул пальто. — Прости, что среди ночи. Понял, что если не поговорю с тем, кому могу доверять, свихнусь.

— Ерунда. С такими вещами нельзя ждать до утра. Ты правильно сделал, что пришел.

— Может, прекращать нам все это? — вдруг спросил Степан, и его лицо дрогнуло. — К черту бомбы… надо людям объяснять, агитацию проводить… Народ темный, ничего не понимает… а бомбы — ну что, бомбы? Только отвратят от нас людей.

— Давай потом поговорим, — произнес Азеф и по-дружески положил руку Слетову на плечо. — Выспись, успокойся, и все решим. Сейчас ты слишком не в себе.

— Да, есть такое… — вздохнул Слетов. — Ладно, пошел я. Еще раз извини.

Они пожали друг другу руки. Азеф проводил его до двери, задвинул засов, вернул ключ на место и некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь к шагам на лестнице. Шаги стихли. Хлопнула дверь парадного.

Азеф подошел к окну и отодвинул штору. Внизу, на мокрой мостовой, мелькнула темная фигура Слетова, быстро удалявшегося в сторону Невского. Фонарь на углу освещал кусок тротуара, лужу и часть кирпичной стены. Дождь усилился. Лицо Азефа по-прежнему ничего не выражало. Он докурил папиросу до самого мундштука, вдавил окурок в блюдце на подоконнике и задернул штору.

— Все к чёрту,- сказал я себе. — Надо развеяться.

Я переоделся, причесался и вышел на Суворовский. Вечерело. Сырой осенний ветер тянул с Невы, и фонарщик на углу уже возился с газовым рожком, чиркая длинной спичкой. Я поднял воротник сюртука и зашагал в сторону Нижегородской улицы.

Военно-медицинская академия и в этот вечер жила своей особенной жизнью. Дневные занятия заканчивались, но аудитории не пустели — в них набивались вольнослушатели, отставные фельдшеры, аптекарские ученики и просто любопытствующая публика.

Я поднялся на второй этаж и у дверей большой аудитории столкнулся с Зайцевым. Вот уж, как говорится, на ловца и зверь бежит… Он стоял, привалившись к стене, и листал затрёпанную тетрадку с конспектами.

— Ага! — Зайцев захлопнул тетрадь. — А мы думали, ты пропал. Давно тебя не было видно.

— Дела, — сказал я. — Веретенников здесь?

— Внутри, места занял. Пойдём, сейчас начнётся.

Мы прошли в аудиторию. Амфитеатр был заполнен на две трети — для вечерней лекции неплохо, хотя до аншлагов, которые собирали Павлов или Бехтерев, было далеко. Веретенников сидел в середине третьего ряда и помахал нам рукой. Мы сели рядом.

— Кто сегодня читает? — спросил я.

— Круглов, — ответил Веретенников. — Частная патология. Не Боткин, конечно, но толково излагает.

На кафедру поднялся сухощавый человек лет пятидесяти в застёгнутом на все пуговицы вицмундире. Водрузил на нос пенсне, разложил записки и без всяких предисловий начал:

— Итак, господа, мы продолжаем разбор болезней органов пищеварения. Сегодня я намерен остановиться на язвенной болезни желудка, которая, как вам известно из курса, представляет собой одну из наиболее распространённых и коварных форм желудочной патологии. Речь пойдет именно о круглой язве, ulcus ventriculi rotundum, впервые обстоятельно описанной Крювелье. Этиология сего страдания, надо признать, остаётся предметом споров. Школа Вирхова настаивает на сосудистой теории, полагая причиной эмболию мелких артерий желудочной стенки с последующим некрозом; другие авторитеты указывают на роль повышенной кислотности желудочного сока, который, при ослаблении защитных свойств слизистой оболочки, начинает переваривать, если угодно, собственную стенку желудка. Я склонен полагать, что истина лежит посередине, и мы имеем дело с совокупностью причин.

Профессор Круглов говорил ровно, методично, без театральных эффектов. Мел скрипел по доске, появлялись схемы. Я слушал и ловил себя на том, что мне делается легче. Здесь, в этой аудитории, я все-таки среди своих.

Зайцев наклонился к моему уху.

— Мы слышали про Извекова! — прошептал он.

Я кивнул.

— Да, попался.

— Так ему и надо, мерзавцу, — Зайцев рассмеялся Зайцев.

— Тише, — шикнул Веретенников.

Круглов как раз объяснял значение пробного завтрака по Эвальду для оценки секреторной функции. Мы подождали, пока он углубится в цифры кислотности, и Веретенников, понизив голос, сказал:

— А дядюшка его в отставку подал. Тот, который в Департаменте сидел.

— Туда и дорога, — буркнул Зайцев. — Оба хороши.

— Вопрос только, кто вместо старшего сядет, — Веретенников покачал головой. — Там ведь не одного Извекова племянник кормил. Половина Департамента на таких кормушках. Придёт новый — и что изменится? Новые племянники, новые расписки.

— Циник ты, Коля.

— Реалист. Им всем не медицина нужна, а карман набить. Система такая. Одного убрали — другой влезет.

Круглов повысил голос, призывая к вниманию, и мы замолчали. После паузы Зайцев снова повернулся ко мне.

— А ты-то сам? Чем занимаешься теперь?

— Ищу, — сказал я.

— Что ищешь?

— Чем буду заниматься.

Зайцев кивнул и отстал. Понял, что вопрос для меня крайне болезненный.

Лекция закончилась в половине девятого. Студенты потянулись к выходу, на лестнице загудели голоса. Мы вышли втроём на улицу. Было уже совсем темно, накрапывал мелкий дождь.

— Ну что теперь? — Зайцев поднял воротник шинели. — Мы в порт собирались. Бои сегодня. Пойдёшь?

— Пойду.

…Внутри было жарко, тесно и шумно. Под потолком горели керосиновые лампы, и в их жёлтом свете тени прыгали по стенам, как бесноватые. Зрители стояли плотным кольцом вокруг площадки. Бой уже шёл. Двое полуголых мужиков — один жилистый, с татуировкой на плече, другой массивный, с заросшим волосами торсом, молотили друг друга без особого искусства, но с отчаянной яростью.

Мы протиснулись ближе. Я еще раз оглянул помещение и увидел Кудряша.

Никакая полиция, стало быть, до него пока что не добралась.

Он стоял на противоположной стороне. В своем неизменном мятом пиджаке. Руки в карманах, перебитый нос, хитрый прищур. С виду вполне доволен жизнью.

Он меня тоже заметил.

Наши взгляды встретились.

Кудряш медленно, не торопясь, вытащил руки из карманов и двинулся ко мне через толпу. Остановился, лишь подойдя вплотную.

— Дмитриев, — сказал Кудряш с улыбкой. — Вот так встреча. Безумно рад.